Конституционно-судебная аргументация: теория и методология

Кроме того, необходимо учитывать, что конституционные положения способны генерировать новые нормативные смыслы в результате совокупного действия в заданном контексте[212]. Если представить конституционные положения в виде своеобразных лучей, обладающих собственным нормативным полем, то их сочетание приводит к нормативному преломлению (изменению «угла» падения)[213] и продуцированию уникального спектра конституционно допустимых нормативных подходов для конкретной типовой ситуации.

В отечественной конституционно-судебной практике такой аргументативный подход обнаруживается в постановлении Конституционного Суда России от 10 февраля 2017 года № 2-П[214] и постановлении Конституционного Суда России от 18 мая 2012 года № 12-П[215], когда в целях защиты права на мирные собрания и обеспечения должного баланса между названным правом и общественной безопасностью было введено дополнительное условие привлечения лица к публично-правовой ответственности. В частности, за неоднократное нарушение порядка организации или проведения публичного мероприятия лицо может быть привлечено к уголовной ответственности, только если противоправные действия «повлекл[и] за собой причинение или реальную угрозу причинения вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям»[216]. Любопытно, что примерно такая аргументативная схема была использована Конституционным судом Испании в деле об «унижении достоинства жертв терроризма», когда для защиты свободы слова суд предписал учитывать не только объективные последствия в виде унижения потерпевших спорным высказыванием, но и намерение автора сообщения унизить жертву[217].

Таким образом, усиление конституционной нормативности происходит за счет более последовательного раскрытия смысла конституционных положений, выведения конкретных «осязаемых» правил из общих принципов, а также уточнения их соотношения с другими конституционными положениями и проверки необходимости предусмотреть исключения. Иными словами, речь идет о максимально точном и правильном раскрытии конституционных эталонов правового нормирования, а итогом аргументации становится четкое обозначение границ конституционно должного, разрешенного и запрещенного, знания о которых будут директивно наставлять правотворческие и правоприменительные органы при осуществлении своей деятельности.

Примечательно, что описанные структурные особенности конституционно-судебной аргументации тесно коррелируют с концепцией критических вопросов, используемой в рамках диалектического подхода к аргументации. Этот подход предполагает, что проверка корректности аргументов, опирающихся на правила[218], осуществляется в три этапа. Первый шаг состоит в попытке понять, действительно ли обсуждаемое правило подразумевает конкретную модель поведения и распространяется на спорную ситуацию. Второй шаг связан со стремлением обнаружить правила, которые могут конфликтовать с отстаиваемым правилом. Наконец, третий шаг заключается в выявлении предпосылок для допущения исключений из правила[219].

Аргументация, приводимая в обоснование тезисов о состоянии нормативно наличествующего, кардинально отличается от аргументации на уровне конституционно должного. Как уже отмечалось ранее, выступая объектом контроля, проверяемая норма априори не может содержать критерии оценки позитивировавшего ее правотворческого решения. Поэтому нормативные характеристики спорного регулирования всегда излагаются в дескриптивном ключе, хотя они и отражают весьма конкретные прескриптивные свойства. Кстати, именно с этим связано утверждение М. Ю. Барщевского о том, что «в Конституционном суде закон не аргумент»[220]. Действительно, сами законодательные решения никак не могут менять критериев конституционности – они могут лишь влиять на результаты нормоконтроля, будучи предметом оценок.

Поскольку объектом проверки выступают нормативные положения, критерием релевантности аргументов становится обеспечение точной диагностики прескриптивных свойств проверяемых нормативных предписаний. Для выполнения этой задачи необходимо понять, какой нормативный эффект оказывает спорная норма (как сама по себе, так и в системе действующего правового регулирования), и показать, как трансформируются общественные отношения под ее воздействием.

Начнем с отсутствия тех или иных нормативных предписаний в системе действующего правового регулирования. Когда имеет место конституционно значимый пробел, обычно обосновывается тезис о затруднительности реализации тех или иных конституционных положений. Например, Конституционный Суд России указывал, что отсутствие механизма индексации присужденных денежных сумм приводит к «невозможности восстановления в полном объеме прав взыскателя»[221]. Помимо прочего, это выражается в том, что «суды, отклоняя возможность применения индекса потребительских цен в качестве критерия индексации, не предлагают альтернативные механизмы»[222]. Такие же неутешительные выводы делал Конституционный Суд России в отношении еще не выстроенного института охраны остающегося без присмотра имущества осужденных, отсутствие которого «ставит под сомнение эффективность и реальное исполнение решения суда о принятии [мер по охране их имущества]»[223].

Что касается содержательных дефектов, присущих спорным нормам, то, как правило, в приводимых рассуждениях должен быть обозначен конкретный недостаток нормативного предписания. В частности, суд может прийти к выводу о том, что норма не учитывает тех или иных жизненных обстоятельств. Например, проверяя конституционность статьи 116.1 Уголовного кодекса России, криминализующей повторное нанесение побоев только лицами, находящимися в состоянии административной наказанности, Конституционный Суд России указал, что ее диспозиция не охватывает ситуации, когда лицо, нанесшее побои, имеет судимость за насильственные преступления. В свою очередь, это вводит необоснованную дифференциацию правового регулирования, не обеспечивает должной частной превенции и приводит к «снижению уровня уголовно-правовой защиты прав пострадавших от противоправных посягательств, к умалению их достоинства и права на личную неприкосновенность»[224].

В ряде случаев органам конституционного контроля приходится констатировать буквальное расхождение проверяемой нормы с конституционным положением. В частности, по этой причине первоначально не был допущен до ратификации Статут Международного уголовного суда 1998 года во Франции. Конституционный совет Франции пришел к выводу, что в части нейтрализации иммунитетов президента, членов правительства и парламентариев от уголовного преследования Статут прямо противоречит Конституции Франции, которая эти иммунитеты закрепляет[225].

Более сложный пример – это случаи, когда конституционные суды проявляют настороженность в связи с рисками неконституционного толкования норм. Так, например, Федеральный конституционный суд Германии усмотрел подобную угрозу в ратификации Договора о Европейском стабилизационном механизме, который в отсутствие специальных оговорок позволял бы наднациональным органам налагать на государства бюджетные обязательства без какого-либо участия в этом процессе национальных парламентов[226].

Далее рассмотрим тезисы о состоянии правотворческой и правоприменительной практик. Например, оценивая соразмерность административных штрафов, назначаемых юридическим лицам и ставящих их на грань вынужденной ликвидации, Конституционный Суд России на основе обобщения «[п]рактик[и] законодательного регулирования административных штрафов» выявил устойчивую «тенденци[ю] усиления административной ответственности»[227], выражающуюся в существенном увеличении административных штрафов. Эта ситуация усугублялась тем, что Кодекс Российской Федерации об административных нарушениях не предусматривал должной гибкости при определении размера штрафа. Поэтому, согласно выводам суда, обрисованное регулирование делает индивидуализацию наказания «крайне затруднительн[ой], а в некоторых случаях и просто невозможн[ой]»[228].

Следует отметить, что адекватная оценка нормативно наличествующего может потребовать анализа практики не только судов, но и других органов. Так, приходя к выводу о необходимости проверки писем Федеральной налоговой службы России в процедуре, предусмотренной для оспаривания нормативных правовых актов, Конституционный Суд России учитывал, что «такого рода разъяснения в практике налоговых органов получили широкое распространение, [а значит] их проверка лишь в порядке… оспаривания ненормативных актов… не может быть признана достаточной для обеспечения полной и эффективной судебной защиты прав и свобод»[229].

Нельзя обойти вниманием и случаи использования комбинированных подходов, когда выводы о состоянии нормативно наличествующего формулируются на основании совокупного действия правовых норм и практики их применения. Так, в 2019 году Конституционный Суд России анализировал практику двойного привлечения индивидуальных предпринимателей к ответственности за одно и то же нарушение в сфере индивидуального (персонифицированного) учета одновременно на основании Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях и Федерального закона «Об индивидуальном (персонифицированном) учете в системе обязательного пенсионного страхования». Суд отметил, что «правовое регулирование не содержит специальных норм, определяющих соотношение мер ответственности, предусмотренных [названными актами]», указав вдогонку, что и «правоприменительная практика… не [исключает двойное] привлечение к административной ответственности [за несвоевременное или неполное (недостоверное) представление указанных сведений в сфере индивидуального (персонифицированного) учета]»[230].

Прескриптивные характеристики спорного регулирования выявляются не только путем анализа содержания оспариваемых нормативных положений и определения их регулирующего воздействия, но также и посредством обращения к системе действующего правового регулирования в целом. Предпосылкой к этому служит свойство системности права, поскольку нормативные положения оказывают правовое воздействие в совокупности. В качестве примера, когда учитывался кумулятивный нормативный эффект, можно привести рассуждения из постановления Конституционного Суда России от 5 февраля 2007 года № 2-П: «При том что надзорное производство может иметь место последовательно в трех судебных инстанциях, в целом процесс надзорного обжалования – с учетом кумулятивного эффекта такого регулирования – может длиться в течение нескольких лет, что не согласуется с вытекающим из Конституции Российской Федерации принципом правовой определенности и основанным на нем принципом стабильности судебных актов»[231].

Или, например, в уже упоминавшемся деле о пикетных очередях оспоренная норма не нарушала бы принцип impossibilium nulla est obligatio (в переводе с латинского – «невозможное не может вменяться в обязанность»), вытекающий, в свою очередь, из принципа поддержания доверия к закону и действиям государства, если бы федеральный законодатель предусмотрел пригодную процедуру подачи уведомления. Неслучайно Конституционный Суд России оговаривает, что названный дефект возникает, «по крайней мере, в системе действующего правового регулирования»[232].

Существует также иной аргументативный прием, позволяющий продемонстрировать недостатки оспариваемых нормативных предписаний. Речь идет о приведении альтернативных вариантов регулирования, укладывающихся в конституционные рамки. Например, указывая на недопустимость нормативного подхода, ставящего лицо, скрывшееся с места дорожно-транспортного происшествия (без возможности установления факта опьянения), в более привилегированное положение по сравнению с лицом, оставшимся на месте дорожно-транспортного происшествия (с гарантированным установлением названного факта), Конституционный Суд России обозначил спектр нормативных решений, способных устранить выявленный конституционный дефект, среди которых – криминализация оставления места дорожно-транспортного происшествия[233].

Таким образом, на уровне нормативно наличествующего усиление конституционной нормативности происходит за счет непосредственного выявления неконституционных нормативных положений и обозначения способов их исправления. При этом очевидно, что конституционно-судебная проверка будет не совсем корректной, если не будут определены действительные характеристики правопорядка. Поэтому на уровне нормативно наличествующего должны быть обозначены все релевантные прескриптивные свойства проверяемых норм.

Этот аргументационный уровень заслуживает отдельного внимания, поскольку сформулированные оценки относительно конституционности нормативных положений не всегда предопределяют содержание итоговых конституционно-судебных предписаний. Даже при наличии безусловных оснований для признания нормы неконституционной могут обнаружиться веские соображения, заставляющие орган конституционного правосудия воздержаться от немедленной дисквалификации оспоренной нормы. Как следствие, в конституционно-судебных рассуждениях обнаруживается очередное автономное аргументационное измерение.

Рассмотрим конкретный пример. В 2003 году перед Конституционным Судом России был поставлен вопрос о том, не нарушил ли федеральный законодатель конституционные требования, когда закрепил полномочие Верховного Суда России по рассмотрению дел об оспаривании нормативных правовых актов Правительства России в федеральном законе. Установив, что названное полномочие зафиксировано в Гражданском процессуальном кодексе России, обладающем статусом федерального закона, и предписав федеральному законодателю принять соответствующий федеральный конституционный закон, Конституционный Суд России тем не менее воздержался от признания проверяемых нормативных положений не соответствующими Конституции России по форме правового акта[234]. Такой сдержанный подход был обоснован тем, что польза от дисквалификации спорных нормативных положений значительно перевешивается издержками в виде «ограничени[я] деятельности судов по осуществлению правосудия» и рисков оспаривания конституционности других «федеральных законов, устанавливающих полномочия судов»[235], в связи с подобным нарушением.

Спустя три года Конституционный Суд России использовал такую же логику[236] в отношении законоположений, допускавших множественность надзорных инстанций в гражданском процессе. Констатировав конституционную недопустимость предоставления неоднократной возможности подачи надзорной жалобы и ее вредность для принципа правовой определенности, Конституционный Суд России также не стал дисквалифицировать оспоренные нормы. Было отмечено, что «исключение действующих надзорных процедур без одновременного создания системы своевременного предупреждения и исправления судебных ошибок привело бы к процессуально-правовому вакууму, дезорганизации не только деятельности судов надзорной инстанции, но и в целом гражданского судопроизводства»[237]. Для того чтобы доказать обоснованность высказанных опасений, Конституционный Суд России добавил, что «в настоящее время суды надзорной инстанции отменяют и изменяют значительное число судебных постановлений нижестоящих судов, обеспечивая тем самым исправление допущенных существенных судебных ошибок и защиту нарушенных прав»[238].

Следовательно, есть все основания утверждать об автономности аргументационных усилий, направленных на обоснование конституционно-судебных предписаний, расходящихся с главным тезисом аргументации. Соответствующие доводы сами по себе не влияют на вывод о конституционности проверяемых норм, а лишь обусловливают решение о нераспространении последствий признания нормативного акта неконституционным в виде утраты им юридической силы.