Человек размером с небо
- -
- 100%
- +
— Вы просто заставили тело поверить картинке? — спросил Элиас.
— В каком-то смысле мы изменили способ, которым оно участвует в представлении. Но слово «просто» пока слишком смелое. Мы ещё разбираемся, что именно происходит у разных людей.
— Это может быть обманом?
— Убедительное переживание может сопровождать и верную модель, и ошибочную. Поэтому источники, расчёты и ощущение проверяются по-разному.
Элиас нахмурился.
— Я только что чувствовал, что это правда.
— Геометрия Земли не стала неверной. Но если через час вам захочется сделать вывод, что вы теперь знаете, как всем следует жить, данных для этого у нас не прибавится.
Леон сказал это почти буднично и пошёл налить воды себе. Элиасу стало обидно, хотя он ещё не собирался никого учить. Или уже немного собирался. Внутри возникла готовая фраза для Норы: ты даже не представляешь, насколько всё иначе. Он заметил, что фраза заранее отводила ей место человека, которому предстоит догнать его.
Сив попросил рассказать о смехе.
Элиас рассказал про мандарины. Сив знал только краткое упоминание первой встречи, теперь получил последовательность событий. Вопросов было меньше, чем во время первой прогулки.
— Что смешного в положении лестницы на поверхности планеты? — спросил он наконец.
— Ничего отдельно. Просто я так серьёзно ловил этот мандарин.
— Его действительно требовалось поднять.
— Да.
— Большой масштаб не меняет этой задачи.
Элиас посмотрел на динамик. Ему хотелось возразить: меняет всё. Но он не мог назвать, что именно изменилось для человека с порванным пакетом.
— А для меня меняет, — сказал он.
— Тогда это важное различие.
Сафия вернулась и спросила, готов ли он к ещё одной короткой пробе. По состоянию можно было продолжать, но решение оставалось за ним. Элиас согласился.
На этот раз на стене появилась Луна. Не большая, как на красивых фотографиях, а маленькая рядом с Землёй и далеко от неё. Между телами лежало столько пустого места, что Элиас сначала решил, будто изображение не загрузилось полностью.
— Масштаб расстояния сейчас согласован с размерами, — сказал Сив. — Можно увеличить сами объекты отдельно, но тогда отношение будет искажено.
Элиас попросил оставить как есть.
Система дала ему удержать оба тела и промежуток между ними. Пустота оказалась труднее формы. У неё не было удобного края, подробности, за которую можно ухватиться. Там не нужно было ничего дорисовывать. Отсутствие знакомых вещей и составляло большую часть картины.
— Свет проходит это расстояние примерно за секунду с небольшим, — сказал Сив. — Точное значение меняется вместе с расстоянием.
Элиас представил секунду. Вдох не успевал закончиться. За это время сообщение могло пройти пространство, на котором у него не было ни одной человеческой опоры. Он вспомнил, как отец ждал ответа после слов о переезде. Та пауза длилась дольше.
Земля и Луна уменьшились. Возникла орбита вокруг Солнца, причём линия была именно линией модели, а не светящейся дорогой в пустоте. Сив обозначил это заранее; Элиас помнил. Но телесное представление движения всё равно оказалось сильнее привычного рисунка.
Он не летел между планетами. Не стоял на невидимой площадке с идеальным видом. Он оставался человеком в кресле, которому на короткое время стало доступно необычное соотношение собственного места с большими расстояниями. Система переводила часть машинного представления в переживаемую форму. Перевод был неполным, иногда странным, местами слишком убедительным.
Когда возникло Солнце, Элиас почувствовал тепло на лице и сразу поднял руку.
— Это вы добавили?
— Нет, — ответил Йонас. — Здесь нет теплового воздействия.
Элиас открыл глаза. На щёку действительно падало солнце из окна. Пока меняли изображение, свет вышел из-за облака.
Он рассмеялся и попросил продолжить.
Солнце в модели было источником света, звездой среди других звёзд. Элиас произносил это в уме и постепенно переставал узнавать смысл старых слов. Звезда больше не была крошечной точкой, удобной для надежды. Она занимала огромное место, существовала задолго до него и продолжала происходить с такой силой, что всё знакомое ему тепло оказывалось малой частью последствий.
На следующем расширении система показала ближайшее звёздное окружение. Здесь чувство расстояния стало настолько непривычным, что Элиас потерял возможность представить путь. Между светящимися точками лежали годы движения света. Не годы ожидания транспорта, не обещание, что когда-нибудь появится более быстрый способ, а известное ограничение устройства мира, внутри которого возникли его руки и глаза.
Элиасу впервые за сеанс стало страшно.
Он не боялся падения. Падать было некуда в привычном смысле. Страх возник от того, насколько мало в этом пространстве зависело от возможности назвать его своим.
— Стоп, — сказал он.
Картинка начала возвращаться. Элиас нажал кнопку тоже, хотя в этом уже не было необходимости. Зелёные шкалы погасли. Комната сразу стала тесной и шумной. Где-то возле двери опять дребезжала панель.
Элиас наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. Его слегка мутило. Сафия присела сбоку и попросила не вставать. Он чувствовал под ногами пол, но привычная устойчивость вернулась не сразу.
— Всё закончилось, — сказала она.
— Знаю.
— Смотрим на комнату. Не торопимся.
Он посмотрел на белую чашку. На синей линии у края виднелась крошечная неровность печати. Элиас рассматривал её, пока та снова не стала обычным производственным недостатком, не требующим никакого толкования.
Через несколько минут тошнота ослабла. Через двадцать он уже мог пройтись по залу без неприятных ощущений. Сафия всё равно оставила его до конца наблюдения. Леон ушёл на встречу. Йонас принёс бутерброды, и Элиас с благодарностью съел два.
Никакого чувства превосходства в этот момент не было. Был голод.
* * *После обеда они обсудили следующий этап. Лаборатории требовались данные в разнообразных, но безопасных повседневных обстоятельствах: движение по знакомому маршруту, усталость, ориентирование, разговор с людьми. Элиасу не предлагали ставить опасные опыты на высоте. На сложных участках он должен был работать как обычно, не отвлекаясь на сопряжение. Обратные реконструкции в дороге пока оставались запрещены без отдельной подготовки и наблюдения.
— Вы всё равно собирались в Тальник, — сказала Сафия. — Можно совместить, если расписание позволит. Не делать из группы участников исследования. Работать с вашими сигналами и вашими действиями, когда это не мешает клиентам. Все границы обсудим заранее.
Элиас хотел согласиться немедленно. Теперь поездка в горы казалась ему продолжением чего-то большого, а не возвращением к сезонной работе.
— Мне надо предупредить Арама. И посмотреть даты.
— Именно, — сказала Сафия. — Начните с дат.
Леон вернулся ненадолго и предложил более далёкую возможность. У программы был связанный проект на орбитальной станции «Мера». Там изучали пространственное восприятие и работу с распределёнными наблюдениями вне обычной тяжести. Несколько участников нынешнего цикла могли пройти отдельный отбор. Сроки были летние, требования — другие, обещаний пока никаких.
Элиас слушал, не сразу понимая, что речь идёт о настоящем полёте.
— На орбиту?
— Да. Если будет смысл по результатам первого этапа. Я говорю сейчас, чтобы вы знали возможный объём занятости. Соглашаться сегодня не надо.
В этом спокойном объяснении было что-то обидное. Элиасу только что предложили возможность увидеть Землю из окна, а Леон говорил о занятости, как при составлении графика дежурств.
Позже, в коридоре, Элиас понял, что иначе Леону пришлось бы обещать ему чудо. А чудо уже возникло без обещания и теперь занимало слишком много места в голове.
Он позвонил отцу. Самир ответил не сразу. На фоне играла музыка.
— Что случилось?
— Ничего. Просто хотел услышать.
— Слышишь?
— Да.
— Тогда говори, у меня руки заняты.
Элиас засмеялся. Отец спросил, почему он смеётся. Элиас попытался рассказать об опыте, но быстро понял, что произносит слова, которые и до сегодняшнего дня выглядели общими: Земля, воздух, огромные расстояния, всё связано. Отец слушал из вежливости.
— Тебе понравилось? — спросил он.
— Очень.
— Ну и хорошо. Только если после мутит, не усердствуй.
— Уже нормально.
— Я Селин расскажу. Она любит про космос. У неё внук в наблюдательном кружке.
Элиас улыбнулся. Разговор переместился к тому, что отец купил новые накладки на пятки и теперь мог ходить в красных туфлях дольше. Это было гораздо менее масштабно, чем звёздное окружение, но слушал Элиас внимательнее.
Потом он написал Норе, что послезавтра, вероятно, уедет в Тальник. Она ответила через час: у неё как раз завершались две текущие работы, а поездку в горы она давно откладывала. Спросила, можно ли приехать на несколько дней и записать воду.
Элиас почувствовал такое сильное счастье, что на секунду захотел включить телесный поток для Сива: пусть увидит, что бывает ещё и это. Но Сив сейчас участвовал в разборе опыта в центре, а счастье могло некоторое время побыть без свидетеля.
Он позвонил Араму. Тот выслушал новости про прибор, про программу и про женщину, которая хочет записывать водосброс.
— Прибору кровать нужна? — спросил он.
— Нет.
— Уже хорошо. Два номера оставлю. Скажи только, на сколько.
Элиас посмотрел на расписание групп. Даты не казались цепочкой закрывающихся дверей. Они были местами, куда хотелось прийти.
Вечером он вышел купить хлеб. Небо над двором выглядело обычным, бледным от городского света. Никакой большой картины за ним не проявилось. Элиас стоял у подъезда, подняв голову, и чувствовал едва заметное разочарование: ему хотелось, чтобы мир подтвердил перемену.
Из окна второго этажа женщина окликнула мальчика. Тот волок по асфальту большую ветку и не хотел её бросать. Элиас отступил, давая ему пройти. Мальчик посмотрел снизу вверх.
— Там ничего нет, — сказал он, заметив, куда смотрит Элиас.
— Я знаю.
Мальчик потащил ветку дальше. Элиас поднял голову ещё раз. За светлой городской пустотой находились расстояния, которые он сегодня не смог удерживать больше нескольких мгновений. Под ногами была плитка, кое-где плохо уложенная. Одна качнулась, когда он перенёс вес.
Элиас опустил взгляд и пошёл за хлебом.
Часть II. Тяжесть живого
Глава 9. Поезд с открытыми глазами
Нора пришла за семь минут до отправления. Элиас уже успел представить, что она передумала, попала в затор, перепутала вокзал и решила, что поездка с почти незнакомым мужчиной — глупость. Все четыре объяснения существовали у него одновременно и требовали разных сообщений. Поэтому он не отправил ни одного.
Она появилась из-за колонны с длинным чехлом на плече, чемоданом и бумажным пакетом.
— Я купила черешню.
— Я думал, ты опаздываешь.
— Я и опаздываю. Черешня не помогла.
Элиас взял чемодан. Он был легче, чем выглядел, зато чехол с микрофонной стойкой оказался неожиданно тяжёлым. Нора не отдала его, сказала, что привыкла носить сама.
У вагона проверили билеты. Поезд мягко загудел под ногами ещё до того, как они разместились. Элиас поставил сумку с Сивом на нижнюю полку, чемодан — в нишу. Нора проследила, чтобы длинный чехол не мешал двери.
В купе уже сидела женщина в светлом брючном костюме. Она держала на коленях коробку, обёрнутую полотенцем, и нервно смотрела на часы.
— У вас всё? — спросила она.
— Всё, — ответил Элиас.
— А моя ещё нет.
Через несколько секунд в коридоре послышался стук колёс. Вошла девушка с коротко подстриженными волосами, поставила маленький чемодан и сказала:
— Мам, я же говорила.
Мать закрыла глаза с таким выражением, будто её только что вернули издалека.
— Ты могла ответить.
— Я несла вещи.
— Можно ответить голосом.
— Мам.
Они замолчали. Элиас увидел в этой короткой ссоре так много знакомого, что поспешил заняться сумкой. Нора положила черешню на стол, спросила, можно ли ненадолго открыть окно в режиме проветривания. Мать девушки кивнула.
Поезд тронулся. Вокзал поплыл назад медленно, как человек, который не хочет показывать, что уходит. Потом пошли стены, технические дворы, ряды одинаковых окон. Элиас всегда любил эту первую часть пути: город ещё можно узнать, но уже нельзя передумать и выйти к привычной улице.
Сив говорил через наушник. Камера была закрыта, окружающий звук не передавался. Элиас открыл ему только согласованный телесный поток и ближний микрофон, предупредив соседок, что у него исследовательский прибор. Женщина в костюме спросила, не медицинский ли. Он ответил, что не лечебный. На этом её интерес закончился.
Девушка, наоборот, посмотрела на полосу внимательнее.
— Сопряжение?
— Да.
— У нас в институте пытались сделать похожее для управления манипулятором. Там задержка была противная.
— Здесь другие задачи.
— Понятно.
Она сказала это без уверенности, будто «понятно» означало только завершение вопроса, и надела свои наушники.
Её звали Джун. Мать — Мэйлин. Они ехали помогать старшей дочери Мэйлин открывать маленькую пекарню. В коробке находилась старая семейная форма для выпечки, которую мать решила везти лично. Джун считала это избыточным: форму можно было отправить. Мэйлин объяснила, что тогда пришлось бы отдельно паковать.
Элиасу понравилась причина. Иногда человек ехал через полстраны, потому что не хотел искать подходящую коробку, и никто не мог установить, какая доля решения действительно принадлежала коробке.
Нора помыла черешню в общей кухонной нише и вернулась с мокрыми ладонями. Разложила ягоды на бумаге. Поезд уже вышел за плотную городскую застройку. Между домами стало появляться небо.
— Вы вместе работаете? — спросила Мэйлин.
Элиас и Нора ответили одновременно:
— Нет.
— Иногда.
Джун улыбнулась, не снимая наушников. Значит, всё-таки слышала.
Нора объяснила, что Элиас проводник, она занимается звуком, а поездка позволяет каждому сделать свою работу. Мэйлин кивнула и не стала задавать следующий вопрос. Элиас был ей благодарен. Отношения с Норой ещё не успели получить название, которое можно предъявить в купе незнакомым людям.
* * *Через два часа они вышли в коридор. Нора прислонилась плечом к стене у окна. Элиас встал рядом, чувствуя, как поезд едва заметно меняет опору под ступнями. Сив попросил описать разницу между движением поезда и вчерашней прогулкой.
— Сейчас я могу вообще ничего не делать, а положение меняется, — сказал Элиас.
— Вчера положение относительно Солнца тоже менялось.
Нора услышала только ответ Элиаса:
— Не начинай.
— Что он?
Элиас пересказал. Она засмеялась.
— Похоже, вам обоим теперь будет трудно просто ездить.
За окном тянулись поля. На одном работала низкая машина, над ней кружили птицы. Издалека невозможно было понять, что именно делает машина. Элиас вспомнил Землю на стене и попытался вернуть то чувство одновременности маленького и большого. Вместо него пришла только мысль: всё это находится на планете.
Мысль была верной и довольно скучной.
— Не получается? — спросила Нора.
— Что?
— Ты смотришь так, будто картинка должна заработать.
Он улыбнулся.
— Я думал, после опыта обычное будет иначе выглядеть.
— Может, оно ещё не получило уведомление.
Элиас рассмеялся, потом покачал головой.
— Я плохо объясняю. Там было... Я понимал, где нахожусь, и одновременно...
— Не надо сейчас. Можно потом найти слова.
Она не отнимала у него переживание. Но и не спешила соглашаться с его исключительностью. Иногда Элиасу нравилось это больше всего, иногда хотелось, чтобы она хоть ненадолго сделала вид, будто потрясена заранее.
Нора достала из кармана маленький рекордер.
— Я спрошу у проводницы, можно ли записать пустой переход между вагонами. Если там никто не ходит.
— Там просто стучит.
— Именно.
Она ушла. Элиас остался у окна. Сив молчал, пока он сам не заговорил.
— Ты хотел бы увидеть поле?
— Да, если это возможно без съёмки пассажиров.
Элиас вынул камеру из крепления на полосе и направил через окно. Несколько секунд Сив уточнял блики, движение стекла, отражение собственного объектива. Потом попросил повернуть немного правее.
— Что там?
— Линия деревьев. Я сравниваю движение ближнего и дальнего плана.
— Ты же это умеешь.
— Умею вычислять. Сейчас одновременно поступают твои движения при удержании камеры.
Элиас поднял руку выше. Через минуту плечо устало.
— Устал, — сказал он.
— Можно поставить камеру на опору.
— Тогда не будет руки.
— Да.
Они оба помолчали. Потом Элиас положил камеру на узкий подоконник. Поле продолжало проходить мимо, и Сив продолжал его видеть. Для наблюдения это было удобнее. Для совместной пробы — уже немного другое событие.
— Ты часто выбираешь более удобный вариант автоматически? — спросил Элиас.
— Часто. Это соответствует многим моим задачам.
— А если неудобство и есть часть того, что нужно понять?
— Тогда я могу убрать его слишком рано.
Элиас посмотрел на собственную руку. Точно так же он иногда забирал у клиента тяжёлый рюкзак прежде, чем тот успевал решить, хочет ли помощи. Потом удивлялся раздражению.
Вернулась Нора. Ей разрешили записать несколько минут после следующей остановки, когда закончится посадка. Она была довольна так искренне, что Элиасу стало стыдно за прежнее «просто стучит».
— Тебе не скучно будет ждать?
— Будет, наверное.
— Тогда не жди. Я найду тебя в купе.
Она сказала это легко. Элиас с некоторым трудом позволил разговору закончиться именно так.
* * *После обеда связь с центром пропала на длинном участке пути. Локальный Сив продолжал работать, но часть запросов к внешним данным стала недоступна. Элиас заметил изменение не по тревожному сигналу, а по тому, что ответ на простой вопрос не пришёл.
Он спросил о погоде в долине. Сив сообщил, что располагает последним полученным прогнозом и не может обновить его сейчас.
— А ты сам здесь?
— Разговор продолжается в локальном блоке. Новые внешние сведения пока не поступают.
— Ты другой, когда без центра?
— У меня меньше доступных ресурсов и источников. История этого разговора сохраняется в согласованном объёме. Вопрос о том, делает ли это меня другим, зависит от того, что считать существенным.
Элиас посмотрел на сумку. В ней что-то тихо гудело, охлаждая вычислитель. Его собственное ощущение собеседника почти не менялось. Если бы Сив не сказал о разрыве, он мог бы его не заметить.
— Ты можешь ошибиться чаще?
— В некоторых задачах. Поэтому лучше не изображать доступ к тому, чего сейчас нет.
За окном проплывали пустые платформы маленьких станций. Поезд шёл по более медленной линии, которую Элиас выбрал сам: удобнее со снаряжением, дешевле, и можно было не торопиться между пересадками. Теперь он подумал, как странно просить у мира замедления, а потом сердиться на пропавшую связь.
В купе Мэйлин пыталась дозвониться старшей дочери. Звонок несколько раз обрывался. Она раздражённо смотрела на телефон.
— Ну конечно. В городе каждый фонарь умеет разговаривать, а здесь...
— Мам, она знает, что мы в поезде.
— Я хочу спросить, забрать ли масло на станции.
— Она открывает пекарню. У неё есть масло.
— Такого у неё нет.
Джун сняла наушники.
— Ты везёшь форму. Этого достаточно.
— Кто сказал?
Они посмотрели друг на друга. Элиас почувствовал знакомое желание вмешаться и предложить решение. Нора, сидевшая напротив, встретилась с ним взглядом. Он не был уверен, поняла ли она, что он собирается сделать, но почему-то промолчал.
Через минуту Мэйлин убрала телефон. Достала из коробки маленькую металлическую крышку, проверила, не погнулась ли. Джун вздохнула и протянула ей салфетку, чтобы вытереть руки. Ссора не исчезла, просто нашла размер, с которым можно было продолжить поездку.
Вечером Мэйлин спросила у Элиаса, может ли его устройство воспроизвести голос человека по старой записи. Он ответил, что существуют разные системы, но Сивом для этого не пользовались.
— У меня отец записывал рецепты голосом. Не рецепты даже, а что вспомнит. Иногда говорит: «Соли как обычно». И всё. А как обычно, уже никто не знает.
Она улыбнулась, потом стала серьёзной.
— Хотелось бы спросить.
Элиас не знал, что ответить. Можно было говорить о памяти, о невозможности вернуть человека, о рисках уверенных догадок. Женщина рядом просто хотела узнать, сколько соли клал её отец.
— Наверное, можно сделать так, чтобы голос ответил, — сказал он. — Но он может не знать.
— Как и папа, — отозвалась Мэйлин. — Он тоже иногда говорил уверенно, а потом оказывалось, что забыл.
Джун рассмеялась. Элиас тоже. Разговор, которому он уже приготовил тяжёлый философский вес, вдруг стал семейным воспоминанием, в котором можно было смеяться над умершим человеком, не переставая его любить.
Позже Элиас пересказал Сиву этот обмен без имён и записей. Сив заметил, что правдоподобный голос может усилить доверие к неверному ответу.
— Да, — сказал Элиас. — Но она это тоже знает. Кажется, люди не всегда так наивны, как нам удобно думать.
— Ты включил меня в «нам»?
Элиас улыбнулся.
— Похоже.
— Это приятно.
Он помолчал.
— Я использую слово как рабочее описание предпочтения, — добавил Сив.
— Я понял. Можешь не ставить сноску каждый раз.
* * *Ночью Нора не спала. Элиас заметил свет её экрана с верхней полки. Он спустился осторожно, чтобы не разбудить соседок, и вышел в коридор. Через минуту она присоединилась.
Поезд стоял на станции. За окном виднелись пустая платформа, человек в оранжевой куртке и грузовая тележка с огромными колёсами. Свет падал только на небольшой прямоугольник, всё остальное уходило в темноту.
— Работаешь?
— Слушаю, что получилось. И письмо пришло.
— Плохое?
— Пока непонятно. Меня зовут подать заявку на годовую программу. Делать звуковые работы в разных городах. Не здесь.
Элиас спросил, где. Нора назвала несколько мест, среди них Лиссабон и два города, в которых он никогда не был. Программа должна была начаться осенью. Отбор ещё не состоялся, само приглашение к заявке ничего не гарантировало.
— Хорошо же, — сказал он.
— Хорошо.
Она смотрела в окно. Элиас почувствовал то же движение внутри, что во время разговора с отцом: человек, который начал занимать важное место рядом с ним, уже имел выход в другую жизнь. Он постарался не показать этого.
— Подашь?
— Думаю, да. Боюсь только, что опять напишу красивее, чем сумею сделать.
— Ты хорошо делаешь.
— Ты видел две работы.
— Обе хорошо.
Нора улыбнулась и прислонилась к нему плечом. Элиас чувствовал тепло через ткань. Ему хотелось обнять её так, чтобы предложение годовой программы перестало быть важным. Вместо этого он спросил, что нужно для заявки.