Человек размером с небо

Глава 7. То, что нельзя показать

В пустом рынке было холоднее, чем на улице. Под высокими перекрытиями горело дежурное освещение. Прилавки закрывали серые шторы, вдоль прохода стояли одинаковые тележки, вложенные одна в другую. Пахло укропом, влажным деревом и сладкой водой, которой мыли пол возле фруктовых рядов.

Нора договорилась с управляющей о двух часах после закрытия. Ей нужны были звуки здания без покупателей: холодильные установки, вытяжка, работа уборщиков, вода в трубах. Элиас спросил, не получится ли просто запись шума. Нора сказала, что это и предстоит выяснить.

Он пришёл без полосы и без блока. Сив остался в центре: вечером там проверяли обновлённый переносной режим. Отключение уже не казалось Элиасу оставлением кого-то в одиночестве, но небольшая неловкость сохранялась. В сообщении он написал, что будет занят личными делами. Сив ответил: «До завтра». Никаких уточнений.

Нора поставила сумку на закрытый прилавок и достала два складных штатива. Сегодня волосы у неё были распущены, и она несколько раз убирала их с лица тыльной стороной кисти.

— Этот подержи. Пока не раскладывай.

Элиас держал штатив. Нора прислушивалась, переходя с места на место. Сверху тянулся низкий ровный звук, почти неразличимый, пока она не показала на потолок.

— Вытяжка?

— Одна из. Слышишь, как они расходятся?

Он не слышал. Нора попросила встать у колонны и потом сделать два шага в сторону. На новом месте гул стал гуще, будто в воздухе появилось плотное невидимое пятно.

— Они не с одинаковой частотой работают. И помещение добавляет своё.

— А если всё выключить?

— Пропадёт то, за чем я пришла.

Она сказала это и сразу улыбнулась, словно узнала в собственном ответе излишнюю торжественность.

— Ну и продукты испортятся. Давай начнём с этой причины.

По дальнему проходу двигалась уборочная машина. За ней шла женщина в жёлтом фартуке и подбирала то, что машина пропускала: резинку, кусок верёвки, расплющенный ценник. Нора подошла к ней, объяснила, что делает, спросила разрешения записать работу. Женщина пожала плечами.

— Работу записывайте. Меня не надо.

— Хорошо.

— И разговаривать я не буду.

Нора кивнула и вернулась к Элиасу.

— Она думает, ты хочешь интервью, — сказал он.

— Возможно.

— Можно объяснить ещё раз.

— Она уже объяснила, чего не хочет. Этого пока достаточно.

Через десять минут женщина сама спросила, зачем кому-то слушать мытьё пола. Нора ответила, что днём его никто не замечает, хотя без него завтра рынок будет другим. Женщина подумала и велела записывать участок у рыбных рядов: там щётка идёт по шершавой плитке, получается совсем иной звук.

Элиас смотрел, как между ними возникает соглашение, которого не было в первоначальном разрешении управляющей. Нора не умела управлять людьми особенно искусно. Иногда говорила слишком быстро, иногда задавала лишний вопрос. Но здесь ей было интересно, что ответят, и это меняло весь разговор.

Они записали несколько проходов машины. Потом Нора попросила Элиаса отойти к хлебному ряду и просто постоять. Он послушно отошёл.

— Ты слишком послушный, — сказала она в маленькую переговорную гарнитуру.

— Это претензия?

— Пока наблюдение. Если надоест, скажи.

— А тебе можно сказать, что это скучно?

— Конечно. Только не во время записи.

Он стоял у закрытого прилавка, слушая, как остывает огромное здание. Где-то щёлкнул металл. Вдали загудел компрессор. За стеной проехал транспорт, низкий звук на секунду вошёл внутрь и растворился. Элиас подумал о людях, которые завтра придут сюда выбирать помидоры и будут уверены, что рынок начинает существовать одновременно с ними.

На полке под прилавком осталась детская варежка. Маленькая, жёлтая, со следом грязи на большом пальце. Для середины мая вещь была странной. Возможно, её потеряли давно и до сих пор хранили в надежде на хозяина. Элиас почти придумал историю, потом остановился. Нора, вероятно, сказала бы, что варежке пока достаточно быть варежкой.

Когда запись закончилась, он позвал её и показал находку. Нора взяла вещь двумя пальцами, перевернула. Внутри был вшит крошечный нагревательный элемент.

— Может, у продавца ребёнок. Тут холодно.

Она положила варежку на прежнее место. Её версия оказалась проще его недодуманной печальной истории и поэтому почему-то убедительнее.

Они вышли через служебную дверь. Управляющая уже ушла, охранник проверил пропуск и попросил не задерживаться у шлагбаума. Нора несла лёгкую часть оборудования, Элиас — тяжёлую. На улице потеплело. Асфальт после недавнего дождя блестел под фонарями.

— Хочешь послушать? — спросила она.

— Сейчас?

— У меня недалеко мастерская. Если не устал.

Он устал. И очень хотел.

Мастерская находилась на первом этаже жилого дома, в бывшей обувной ремонтной. Вход был отдельный, ступенька вытерта посередине. На стекле остался полукруглый след прежней вывески. Внутри теснились стол, две колонки, несколько ящиков и диван, на котором лежали провода. Жить здесь было нельзя, но Нора иногда засыпала, когда затягивалась работа.

Она расчистила диван, поставила чайник. Элиас разглядывал стену над столом. Там висели маленькие бумажки с названиями мест и датами, а среди них — фотография лестницы, уходившей в воду. Никакой художественной красоты: бетон, ржавые перила, мутная поверхность.

— Это где?

— Подтопленный подвал. Я записывала, как там капает. Очень дорогое произведение искусства получилось: потом лечила простуду и сушила микрофоны.

— Зачем полезла?

— Потому что думала, будто только там находится нужный звук. Иногда я бываю неприятно уверена.

Элиас снял куртку. В мастерской было тепло, пахло пылью от нагретой техники и мятой. Нора достала из шкафа две разные чашки. Одну поставила перед ним, вторую понюхала и отнесла мыть.

— У меня здесь есть пара вещей, которые живут собственной жизнью. Лучше перепроверять.

Она включила запись рынка. Гул заполнил комнату мягко, почти незаметно. Потом вдали прошла щётка. В небольшом помещении мастерской звук казался движением огромного животного за стеной.

Элиас закрыл глаза. Несколько минут назад он находился внутри записанного пространства, но теперь слышал больше. Там ему мешало знание, где расположен каждый предмет. Здесь звук не был обязан немедленно превращаться в вещь.

— Вот это хорошо, — сказал он.

Нора остановила воспроизведение.

— Что именно?

Он открыл глаза и засмеялся.

— Ты как Сив.

— Извини. Профессиональное.

— Кажется, будто за стеной что-то большое. Но не опасное. Просто оно там живёт.

Нора посмотрела на отметку времени и поставила маленький флажок.

— Мне это место тоже нравится.

Она не стала объяснять, что означала работа целиком. Элиас почувствовал благодарность. Ему оставили возможность побыть внутри собственного впечатления, не исправляя его по авторскому замыслу.

Когда чай был готов, Нора села на пол, прислонившись к дивану. Он опустился рядом. На столе не хватало места для чашек.

— Ты всегда работаешь одна?

— Не всегда. Но многое делаю сама. Быстрее, чем объяснять. А потом жалуюсь, что никто не помогает.

— Знакомо.

— В горах тоже?

— Иногда. Особенно если знаю, что человек сделает неправильно.

— И как он должен научиться?

— Вот именно.

Они выпили немного чая. Нора достала из пакета два печенья, посмотрела на них, разломила одно и протянула Элиасу большую половину. Потом передумала и дала целое.

— Я сегодня забыла пообедать.

— Мы могли бы где-нибудь поесть.

— Уже поздно для моей финансовой дисциплины. У неё вечером слабый характер.

Она заказала простую еду из соседнего места, но настояла на том, чтобы оплатить свою часть. Элиас не стал спорить. После встречи с менеджером прачечной он лучше понимал, что предложение помощи иногда слишком быстро превращается в предложение распоряжаться.

— Ты им сделаешь море? — спросил он.

Нора поняла сразу.

— Сделаю отдельную версию для входной зоны. За отдельные деньги. А основную работу оставлю как есть. Они согласились на неделю пробного показа.

— Значит, всё получилось.

— Пока получилось письмо. Посмотрим, что будет на месте.

Она провела пальцем по трещине в глазури чашки.

— Я раньше собирала голоса для рекламы. У тебя есть фраза, товар и человек, который должен почувствовать себя немного лучше. Хорошая работа, иногда даже честная. Но через несколько лет начинаешь слышать этот тон везде. В себе тоже. Как будто любое переживание обязано в конце куда-то привести клиента.

Элиас посмотрел на колонки.

— А ты не хочешь приводить?

— Хочу. Очень. Хочу, чтобы люди пришли на мою работу, заплатили, рассказали другим. Я не святая. Просто иногда хочется оставить им право выйти с другим чувством, чем я заказала.

Пришла еда. Элиас сходил к двери, принял пакет. Пока они ели, разговор рассыпался на обычные мелочи: сосед сверху постоянно двигает мебель; у Элиаса в комнате не закрывается шкаф; Нора ненавидит покупать обувь через примерочную модель, потому что та обещает удобство с выражением человека, который сам босиком.

Потом в разговоре возникла пауза, и Элиас неожиданно рассказал про семинар.

Он не собирался. Нора спросила, давно ли он работает с группами, он ответил, упомянул курсы для начинающих проводников, и дальше уже нельзя было сделать вид, что слова не стоят у него во рту.

Семь лет назад, в Воронеже, его пригласили выступить на открытой встрече о горных маршрутах. Элиас хорошо знал материал. Несколько сезонов объяснял те же вещи клиентам и помощникам. Подготовил фотографии, короткую историю о правильно отменённом выходе, собирался говорить двадцать минут.

Перед выступлением он почти не спал. В дороге потерялась часть оборудования, в зале не работал переходник, организаторы опаздывали. Всё это казалось достаточным объяснением того, почему он нервничает. Когда включился свет над сценой, Элиас увидел лица и внезапно перестал понимать, куда девать руки.

Первую минуту он говорил слишком быстро. Потом пересохло во рту, голос стал тоньше и одна фраза оборвалась посередине. Элиас попытался вдохнуть поглубже, но вдох получился неудобным. Он попробовал ещё раз. Внимание целиком перешло к дыханию, и подготовленный материал словно оказался в другой комнате, за закрытой дверью.

Ведущий, Эрик Брандт, подошёл с микрофоном и сказал что-то вроде: «Давайте подышим за нашего специалиста». Часть зала засмеялась. Несколько человек действительно шумно вдохнули. Кто-то хотел помочь. Кто-то просто поддержал шутку.

Элиас помнил только смех.

Он закончил через шесть минут, пропустив почти всё. Потом в туалете умывался холодной водой и смотрел, как капли падают с носа в раковину. К нему заходили два человека. Один сказал, что ничего страшного, второй предложил выпить вечером. Элиас поблагодарил обоих так, будто они помогли ему поднять упавший чемодан.

Через день знакомый прислал короткую запись: обрывок фразы, неловкий вдох, шутка ведущего. Подпись была добродушной. В этом и заключалась неприятность. Никто не объявил войну. Никто не сделал поступка, за который полагалось возмездие. Обычный вечер продолжился, а Элиас несколько недель не мог открыть входящее видео, не почувствовав, как холодеет живот.

— Это было везде? — спросила Нора.

— Не знаю. В нашей группе, в нескольких пересылках. Я перестал смотреть.

— Но кажется, что видели все?

Он кивнул.

— Понимаю, что не все. Иногда сам думаю: кому это надо? Семь лет. У людей своих дел полно. Потом оказываюсь перед залом, и как будто снова там.

Нора молчала. Элиас хотел немедленно добавить что-нибудь, что вернуло бы ему обычный размер: перечислить трудные маршруты, объяснить, что клиенты его любят, пошутить над собственным тщеславием. Она не помогала ему ни уменьшиться, ни вырасти.

— Я бы разозлилась на ведущего, — сказала она наконец.

— Я злился.

— И сейчас, наверное.

— Иногда. Но он, может, хотел разрядить обстановку.

— Может. Я бы всё равно разозлилась.

Элиас посмотрел на неё. Простое разрешение не быть справедливым ко всем участникам сразу почему-то оказалось важнее попытки доказать, что ничего страшного не произошло.

— Ты ему говорил?

— Нет.

— Почему?

— Не хотел, чтобы он знал, какое это имеет значение.

Нора кивнула. Она не стала советовать позвонить, простить, встретиться или представить зал голым. Элиас знал все эти способы из бесчисленных разговоров с доброжелательными людьми. Сейчас ему хотелось, чтобы кто-нибудь просто остался на полу рядом.

Нора осталась. Она подвинула ногой пустой пакет, чтобы тот не касался его колена, и спросила:

— А почему именно Сив?

— Не знаю. Наверное, он не был в том зале.

— Я тоже.

Элиас улыбнулся.

— Это я уже заметил.

Он хотел прикоснуться к её руке. Желание не пришло внезапной вспышкой, как тогда, у уличного скрипача. Оно медленно заняло место между ними. Нора смотрела на него, потом перевела взгляд на его пальцы. Элиас коснулся её ладони. Она повернула руку и переплела пальцы с его.

Несколько секунд ничего больше не происходило. Элиас чувствовал неровный край большого кольца. У Норы была тёплая ладонь, немного сухая от частого мытья. Он вдруг понял, насколько мало эта ладонь имеет общего с тем образом женщины, который он уже успел построить в голове по нескольким встречам. Там Нора была уверенной, свободной, умеющей жить без чужого разрешения. Здесь она сидела на полу, устала, забыла поесть и чуть сильнее, чем требовалось, сжимала его пальцы.

Он наклонился. Нора повернула лицо ему навстречу.

Поцелуй получился неловким. Элиас задел носом её щёку, она засмеялась, и часть напряжения исчезла. Второй был спокойнее. Потом Нора отстранилась, коснулась лбом его виска.

— Мне завтра рано, — сказала она.

В нём немедленно возникло старое толкование: отказ, ошибка, он поторопился. Элиас успел почти отнять руку. Нора удержала пальцы.

— Я хочу тебя увидеть ещё. Просто завтра действительно рано.

— Я понял.

— По лицу не очень.

Он рассмеялся, теперь с некоторым облегчением и стыдом. Нора тоже улыбнулась, всё ещё держа его за руку.

У двери Элиас долго возился с курткой. Рукав вывернулся, телефон оказался в другом кармане, одна из лямок сумки зацепилась за ручку. Нора смотрела без насмешки, но с явным удовольствием.

— Проводник, — сказала она.

— В знакомой местности лучше получается.

Она поцеловала его ещё раз, уже стоя на верхней ступеньке. После этого Элиас вышел на улицу и несколько минут шёл не в ту сторону.

Дома он не включал Сива. На столе лежал телефон, на котором можно было сразу сообщить об изменении настроения, спросить, почему руки ещё помнят прикосновение, попросить объяснить, как желание меняет внимание. У этих вопросов были научные ответы, более или менее полные. Элиас не собирался от них отказываться.

Но сегодня ответ опоздал бы к тому, что уже произошло.

Он умылся, открыл окно. В соседнем доме погасла часть окон. За городским светом почти не было видно звёзд, только одна яркая точка держалась над тёмным краем крыши. Элиас не знал, звезда это или планета. Можно было навести телефон и получить название. Он постоял так.

Хотелось узнать, что Нора скажет утром. Хотелось рассказать ей про долину. Хотелось встретиться с Сивом и не чувствовать, что нужно выбирать между интересом к машине и интересом к человеку.

Телефон коротко завибрировал.

«Ты забыл у меня салфетки из пекарни», — написала Нора.

Элиас посмотрел на сообщение, потом на пустую комнату. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять: вещь не стоила сообщения. Сообщение было самостоятельным движением навстречу.

Он ответил: «Ценные. Заберу».

Нора прислала фотографию скомканной белой салфетки на столе. Ничего прекраснее за этот день Элиас не видел, хотя несколько часов назад искренне считал красивой запись пустого рынка.

Глава 8. Небо в помещении

Перед первым большим опытом Элиас попросил показать ему обычную картинку.

На стене появилась Земля. Синие области, белые полосы облаков, тёмный край. Он видел похожие изображения с детства, на упаковках, в новостях, на дверях учебных кабинетов. Планета давно стала знакомым предметом, который можно было уменьшить до размера значка и поместить рядом с названием службы доставки.

— Это сегодняшняя? — спросил он.

— Составное изображение, — ответил Леон. — Наблюдения разных аппаратов, приведённые к одной модели. Время и происхождение слоёв доступны. Для опыта нам важны отношения размеров и положений, а не видимость прямого полёта.

Элиас подошёл ближе. Увеличил облачную полосу. Потом ещё. Изображение потеряло чёткость.

— А мой дом?

— В этом слое нет такого разрешения, — сказал Сив. — Можно подключить отдельную городскую модель, но это будет другой источник.

— Не надо.

Он отступил. Земля снова стала гладкой и убедительной. Элиас подумал, что многое выглядит завершённым, пока не начинаешь искать в нём собственный подъезд.

В этот день работали в большом зале. Нора ещё не закончила акустические панели, но оборудование перенесли так, чтобы лишний гул не мешал. Кресло стояло в центре, вокруг оставалось достаточно свободного места. Элиас видел дверь, стол Сафии, Йонаса у стойки и Леона с чашкой остывшего кофе. Никакой темноты, никаких скрытых от него аппаратов.

Полосу закрепляли дольше обычного. Участок за левым ухом слегка покраснел после первых прогулок; Йонас заменил мягкую подкладку. Элиас уже знал, что раздражение кожи может иметь больше значения для опыта, чем вопрос о природе сознания. Неприятное место возвращало к себе внимание с поразительным упрямством.

Сафия попросила оценить самочувствие. Он ответил без старания выглядеть идеальным: спал хорошо, немного волновался, утром хотелось кофе, но обошёлся без него. Леон спросил, не хочет ли он перенести опыт. Элиас сказал, что хочет начать.

На стол поставили ту же белую чашку. Теперь пустую.

— Зачем она?

— Знакомый ориентир, — ответила Сафия. — Пригодится до и после.

Сив уточнил открываемые каналы. Элиас подтвердил. Свет в помещении слегка приглушили, но лица оставались различимыми. На стене появилось изображение комнаты, снятое с потолочной камеры. Собственная фигура в кресле выглядела немного сутулой.

— Попробуйте не исправлять позу ради изображения, — сказала Сафия.

Элиас поймал себя на том, что уже выпрямился. Рассмеялся и сел удобнее.

Первые минуты напоминали предыдущие пробы. Пространственные отношения становились доступнее, чем их словесное описание. Элиас знал, где находится чашка, окно, собственная правая ступня. Потом привычные расстояния начали занимать другое место в ощущении. Стол оставался рядом, но его положение можно было удерживать одновременно с расположением стола в здании, здания на площади, площади среди кварталов.

Картинка на стене отдалялась. Это само по себе не было новым: любой ребёнок умел уменьшать карту. Новым оказалось участие тела. Элиас не смотрел на маленькую точку, которой обозначили его местонахождение. Он продолжал сидеть в кресле, и вместе с этим становилось ощутимым пространство, в котором кресло находилось.

Он попробовал описать это и не смог.

— Можно молчать, — сказала Сафия.

Комната не исчезла. Сквозь расширившееся представление Элиас видел её обычные края. Йонас поднял руку к лицу, почесал щёку, и это простое движение удержало опыт от превращения в сон.

За стенами находились лестница и мозаика, площадь, станция, река. Дальше — жилые массивы, поля, другие города. Элиас не видел отдельного человека за каждым окном. Система не показывала ему того, чего не знала. Она давала отношения между пространствами, а содержимое этих пространств оставалось частично воображаемым. Он различал это, пока ещё мог удерживать различие словами.

Потом поверхность начала изгибаться.

Элиас знал, что Земля круглая. Знал всю жизнь. Ему никогда не требовалось защищать это знание или заново убеждаться. Но знание лежало отдельно от привычного ощущения пола. Пол находился внизу, небо — вверху, города — далеко по сторонам. Теперь та же комната оказалась на поверхности шара, и «внизу» стало направлением к его середине.

Ничего не изменилось в силе, с которой кресло поддерживало тело. И всё же Элиас вцепился пальцами в подлокотник.

— Можем уменьшить, — сказала Сафия.

Он покачал головой.

Выглядеть спокойным он не пытался. Его занимало происходящее.

За изгибом поверхности находились люди, для которых вниз было совсем в другую сторону. Не рисунок людей, торчащих ногами к центру школьного глобуса, а множество отдельных тел, каждое из которых сейчас уверенно опиралось на свой пол. Кто-то поднимал ребёнка. Кто-то падал. Кто-то ставил чашку, потому что устал палец. Их движения не противоречили друг другу, хотя направления не совпадали.

Элиас начал смеяться.

Смех возник неожиданно и продолжался дольше, чем было удобно. Он представил мужчину с мандаринами на лестнице: плоды катились вниз по маленьким искусственным ступеням, прикреплённым к огромной вращающейся поверхности. Ни один мандарин об этом не знал. И ему самому не требовалось знать, чтобы поставить ботинок поперёк ступени.

— Что происходит? — спросил Сив.

— Всё стоит, — ответил Элиас. — А мы всё время...

Он не закончил. Слова «движемся» было недостаточно. Оно означало автобус, поезд, идущего человека. Здесь движение не требовало намерения и не начиналось с первого шага.

На изображении проявилась тонкая светлая полоска атмосферы. Элиас видел её раньше. Теперь она пришлась на ту область представления, где находились его вдохи. Огромная поверхность, и над ней сравнительно небольшая толща воздуха, в которой умещались ветер, дыхание, дым, запах мокрого дерева. Дальше воздух становился всё реже, не встречая резкой стены. Его тело продолжало получать обычный воздух большого зала, и именно это делало представление странным: он сидел внутри тонкого слоя, о котором привык говорить как о бездонном небе.

Ему захотелось позвонить отцу.

Не сообщить великое открытие. Услышать, как тот сердится на лифт, и одновременно знать, где находится этот лифт.

Леон жестом показал Сафии что-то на экране. Она наклонилась к микрофону.

— Элиас, пауза через полминуты. Просто предупреждаю.

— Хорошо.

Он не хотел паузы, но не стал торговаться. Сив постепенно уменьшил сложность представления. Земля вернулась на стену, став изображением. Кресло снова находилось прежде всего в комнате. Элиас открыл ладони. На подлокотнике остались влажные следы.

Сафия подошла, не задавая сразу вопросов. Дала воды. Элиас сделал глоток и рассмеялся опять, уже тихо.

— Я всё это знал.

— Что именно?

Он посмотрел на чашку, потом на её лицо.

— Даже не знаю, что сказать. Всё это и раньше было известно.

— Не спешите. Сначала немного посидим.

В перерыве Элиас попытался объяснить Леону, почему школьное знание вдруг приобрело такую силу. Леон слушал с интересом, но не с выражением человека, который ждал именно этого результата.