Человек размером с небо

Глава 5. Отец покупает красные туфли

Отец открыл дверь в красных туфлях.

Не тёмно-бордовых, которые можно было бы объяснить старостью кожи, и не спортивных, которым разрешается любой цвет. Это были кожаные туфли цвета свежего пожарного ящика, с тонкой подошвой и маленькими пряжками. На отце оставались домашние брюки и майка с растянутым воротом.

— Ну? — спросил он.

Элиас посмотрел на обувь, потом на лицо отца.

— Я думал, у тебя что-то сломалось.

— Пока нет. Заходи.

В коридоре пахло рыбой и средством для пола. С тех пор как умерла мать, отец стал мыть полы чаще. Элиас никогда не спрашивал почему. Предпочитал считать, что дело в свободном времени.

Он снял ботинки, поставил сумку на банкетку и коснулся выключателя полосы. Отец заметил.

— Это тот?

— Сив. Сейчас отключил.

— Зачем? Я же прилично одет.

— Ты можешь не хотеть, чтобы он слушал.

— Могу. Но я хочу. Пусть скажет про ботинки.

Элиас объяснил, что сначала спросит, какой канал можно открыть, и отец махнул рукой: открывай обычный разговор, не надо ему пульс мерить. Через минуту Сив поздоровался с Самиром Воссом.

— Самир, — поправил отец. — Без фамилии. Тебя же никто не называет Сивом Четвёртой Производственной Серии.

— Я не четвёртая серия.

— Тем более. Видишь туфли?

Элиас включил камеру и направил её вниз.

— Да. Красные, с низким каблуком и гладкой подошвой.

— Для танцев. Хорошие?

— Для оценки удобства нужны...

— Красивые ли, — уточнил отец.

— Цвет создаёт сильный контраст с брюками.

Самир удовлетворённо кивнул.

— Вот. А он стоит и молчит.

— Я ещё не успел, — сказал Элиас.

— Успел подумать. Это видно.

Отец прошёл на кухню. В красных туфлях его походка стала осторожнее, но спина выпрямилась. Элиас смотрел ему вслед и чувствовал одновременно нежность и раздражение. Ему хотелось, чтобы отец был здоровым, деятельным, довольным жизнью. Желательно знакомым способом.

На кухонном столе стояла запечённая рыба, миска салата и две рюмки. Элиас отказался от выпивки. Отец не стал настаивать, убрал одну рюмку, потом подумал и убрал вторую.

— Я не запрещаю, — сказал Элиас.

— А я не спрашивал разрешения.

Они сели. Сив стоял на подоконнике в переносном блоке; камеру Элиас снова закрыл. Отец положил сыну кусок рыбы почти без костей, себе взял хвостовую часть. Элиас заметил и хотел поменять тарелки, но вовремя остановился. Отцу нравилось это маленькое распределение, и оно не делало его беспомощным.

— Как колено?

— Лучше. Там посмотрели. Ничего нового.

— Раньше надо было.

— Да.

— Я тебе говорил.

— Говорил.

Разговор пошёл знакомым путём, и оба немного расслабились. Отец спросил про ближайшие группы. Элиас рассказал о предварительных датах, о туристе, который уже трижды менял обувь по фотографиям и каждый раз присылал новые. Потом Самир пожаловался на лифт: после замены управляющего блока тот стал слишком долго держать двери открытыми.

— Для пожилых удобно, — заметил Элиас.

— Мне неудобно. Я стою и жду, пока он решит, что достаточно стариков вошло.

— Можно написать управляющим.

— Уже написал.

— Что ответили?

— Что режим повышает доступность.

Отец сердито отделил вилкой кусок кожи. Элиас видел в нём человека, который тридцать лет работал с устройствами, способными переносить тысячи пассажиров, а теперь не мог уговорить собственный лифт поехать быстрее. Это было смешно, пока не становилось грустно. Отец грусти не допускал.

— Пусть твой Сив им объяснит, — сказал он.

— Я могу помочь составить сообщение, — отозвался динамик.

— Спасибо. Я уже три составил. Четвёртое будет непечатным.

Элиас засмеялся. Рыба оказалась хорошей. Отец, конечно, спросил не сразу, а только когда сын доел половину.

— Нормально?

— Очень.

— Соли мало.

— Мне нормально.

— Тебе всегда нормально, когда не хочешь говорить.

Элиас положил вилку.

— Пап, вкусно.

Самир кивнул, будто принял техническое заключение.

После обеда он принёс телефон и показал видео. В светлом зале пожилые люди танцевали парами. Музыка записалась плохо: слышались в основном удары каблуков, кашель и чей-то смех возле микрофона. Отец появился в кадре на несколько секунд. С ним танцевала невысокая женщина в зелёной блузке. Она вела движение так уверенно, что Элиас сначала решил, будто это преподаватель.

— Селин, — сказал отец.

Он произнёс имя без пояснения. Элиас подождал, но пояснения не последовало.

— Вы давно знакомы?

— С осени.

— Ты не говорил.

— Ты не спрашивал.

— Откуда мне было знать, что спрашивать?

Отец выключил видео.

— Можно просто иногда приезжать.

Эта фраза была слишком привычной, чтобы Элиас сумел услышать её спокойно. В нём сразу поднялся список обстоятельств: сезон, работа, расстояние, отцовское упрямое нежелание иногда самому приехать к нему в съёмную квартиру. Он приготовился предъявить список, но заметил красные туфли под столом.

— Расскажи, — сказал он.

Самир сначала сделал вид, что не понял, о чём. Потом рассказал. Селин жила в Каспийске, приезжала к дочери в Москву, записалась на танцы, потому что дома ей недоставало людей своего возраста. У неё был плохой слух на левое ухо, поэтому в шумном зале приходилось вставать справа. Она любила ездить на автобусах и совершенно не умела выбирать удобные чемоданы. Последний чемодан отец починил, переставив колёса. Элиас услышал это и улыбнулся: знакомство наконец обрело узнаваемое устройство.

— Она замужем?

Отец поднял брови.

— Ты следователь?

— Просто спросил.

— Вдова. Давно. Но если бы была замужем, всё равно сначала спросил бы про чемодан.

Элиас рассмеялся против воли. Отец тоже. Несколько секунд между ними снова было легко.

Потом Самир сказал:

— Осенью хочу переехать.

Элиас перестал улыбаться.

— К ней?

— В Каспийск. Сначала сниму квартиру. Посмотрю, как там зимой. Здесь потом выставлю на продажу.

— Ты серьёзно?

— Туфли несерьёзные. Это серьёзно.

Элиас оглядел кухню. Шкафы заменили четыре года назад, стол остался прежний. На подоконнике стояла металлическая коробка из-под печенья, в которой мать хранила мелочи для шитья. Отец теперь держал там запасные крепления и батарейки. Элиас знал об этом, но каждый раз ожидал увидеть нитки.

— Здесь твои врачи. Знакомые. Всё рядом.

— Там тоже люди живут.

— Я не говорю, что не живут.

— А звучит так, будто за кольцевой дорогой кончается медицина.

Элиас почувствовал, как повышает голос, и постарался опустить его.

— Я хочу понять план.

— План: пожить там. Не понравится — вернуться. Пока квартиру не продал, возвращаться есть куда.

— А если понравится?

Отец посмотрел на него внимательно.

— Тогда останусь.

В этом простом варианте почему-то и заключалась главная трудность. Если бы переезд был ошибкой, Элиас мог бы помочь её исправить. Если бы отец нуждался в уходе, можно было бы организовать уход. Но отец собирался жить такой жизнью, которая не требовала постоянного места для сына.

Элиас встал, отнёс тарелки к раковине. Включил воду слишком сильно. Брызги попали на рукав.

— Не надо мыть, — сказал Самир. — Я сам.

— Мне не трудно.

— Я вижу, что трудно.

Элиас выключил воду.

Из динамика на подоконнике раздался голос Сива:

— Я могу пока прекратить участие в разговоре.

Они оба посмотрели на блок. Элиасу стало стыдно, будто спор происходил при чужом ребёнке.

— Да, — сказал он. — Спасибо.

Он выключил звук и поток. Отец подождал, пока погаснет индикатор.

— Почему ему спасибо?

— Он заметил.

— Я тоже заметил. Мне можно прямо сказать, что не нравится.

Элиас опёрся ладонями о край стола.

— Не нравится.

— Понятно. Что именно?

— Не знаю. Что всё поменяется.

Отец некоторое время молчал. Потом наклонился расстегнуть пряжку на туфле.

— Уже поменялось, Элиас.

На носке проступил небольшой красный след: новая кожа натёрла пятку. Самир смущённо прикрыл её ладонью, как будто его поймали на хвастовстве.

Элиас достал из сумки маленький пластырь. Он носил несколько по профессиональной привычке, хотя в Москве чаще отдавал их другим людям. Отец взял пластырь и попросил не начинать про обувь, которую сначала надо разносить.

— Не начну.

— Ты уже лицом начал.

Они снова улыбнулись, но разговор не был закончен. Элиас понимал это. Отец тоже.

После обеда Самир предложил спуститься во двор. Ему нужно было вернуть соседке форму для запекания. Элиас хотел уйти пораньше: надо было заполнить записи для центра, привести в порядок снаряжение, купить продукты. Все дела были настоящими. Ни одно не требовало именно этих сорока минут.

Отец надел обычные серые кроссовки. Красные туфли поставил на отдельную полку, повернув носками наружу.

В лифте они молчали. Двери действительно держались открытыми долго. Самир торжествующе посмотрел на сына, когда тот сам потянулся к кнопке закрытия.

На улице пахло тополиными почками. Двор перестроили ещё до смерти матери: убрали часть парковки, сделали дорожку с мягким покрытием, поставили навесы. Элиас всё равно ориентировался по тому двору, которого давно не существовало. Там, где теперь росли низкие сосны, когда-то стоял гараж с нарисованным тигром. Он помнил тигра точнее некоторых школьных друзей.

Соседка оказалась у подъезда. Отец отдал форму, спросил про её сестру. Они заговорили о людях, которых Элиас знал только по именам. Через минуту он почувствовал обычное желание достать телефон, но удержался. Отец в этом разговоре был совсем другим: терпеливым, внимательным к подробностям, склонным посплетничать. Элиас привык видеть в нём прежде всего отца, как будто за пределами этой работы у того не было свободного времени.

Они дошли до скамейки у площадки. Двое детей запускали лёгкий планер, который всё время заворачивал в кусты. Самир несколько минут смотрел, потом не выдержал и объяснил, что крыло немного перекошено. Один ребёнок ответил, что знает. Другой попросил помочь.

Отец взял планер, поправил крепление, бросил. Тот пролетел дальше и ударился о столб.

— Теперь другой перекос, — сообщил первый ребёнок.

Самир обиженно вернул игрушку. Элиас засмеялся. Отец посмотрел на него сурово, но через секунду сам фыркнул.

— Всё ещё инженер, — сказал Элиас.

— Столб не по проекту стоит.

Они сидели на скамейке. Солнце нагревало левое плечо. Элиас вспомнил мать здесь же, на старой деревянной скамье, которой теперь не было. Она всегда брала с собой пакет, потому что по дороге домой могло понадобиться зайти в магазин. Даже на прогулке у неё оставалось место для будущего бытового дела.

— Что с её вещами? — спросил он.

Отец не стал уточнять, о ком речь.

— Часть отдал давно. Ты знаешь. Фотографии оставлю. Чашки тоже, наверное. Не все.

Элиас кивнул.

— Если хочешь что-то взять, возьми сейчас. Только не потому, что жалко выбросить. Я уже шесть лет храню вещи за троих.

В голосе отца не было обвинения. От этого сказанное оказалось тяжелее.

Вернувшись в квартиру, Элиас открыл шкаф в маленькой комнате. На верхней полке лежал мамин серый шарф. Он не пах ею. Пах закрытым шкафом и сухой тканью. Элиасу стало неприятно, что память упорно обещала другое.

Рядом находилась коробка с бумажными фотографиями. Их печатали редко, в основном по просьбе матери. На одной Элиасу было лет восемь. Он стоял на песке у воды, в панаме, которую ненавидел. Отец на заднем плане наклонялся над сумкой. Мать, державшая камеру, в кадр не попала.

Он долго смотрел на снимок. Пытался вспомнить, что она говорила, снимая их. В памяти был шум прибоя.

Элиас взял фотографию. Шарф вернул на полку.

— Можно это?

Отец кивнул.

— Отсканирую тебе нормально, если надо.

— Мне бумагу.

— Бери.

У двери Самир спросил, когда он уезжает в Тальник. Элиас ответил, что, возможно, через неделю, но ещё согласует программу. Отец посмотрел на календарь в телефоне.

— Тогда не придумывай ещё один приезд перед дорогой. Лучше позвони оттуда нормально, без вечного ветра в микрофоне.

— Хорошо.

— И не спрашивай сразу, как давление. Сначала что-нибудь человеческое.

Элиас хотел возразить, что спрашивает из заботы, но только кивнул.

Отец проводил его до лифта. Двери снова стояли открытыми слишком долго. Они уже попрощались, а теперь вынуждены были смотреть друг на друга лишние несколько секунд.

— Красные хорошие, — сказал Элиас.

Отец улыбнулся.

— Я знаю.

Сива Элиас включил только на улице. Тот не спросил, чем закончился спор. Уточнил, можно ли восстановить телесный поток. Элиас разрешил.

— Ты считаешь, я неправильно с ним разговаривал? — спросил он через несколько шагов.

— У меня недостаточно сведений о ваших отношениях.

— Но впечатление есть.

— Есть предположение, что ты хотел уменьшить неопределённость, а он — сохранить возможность решения.

Элиас невольно улыбнулся.

— Звучит так, будто мы два отдела компании.

— Могу попробовать описать иначе.

— Не надо. В этом что-то есть.

Он прошёл мимо магазина, где в витрине стоял ряд одинаковых маленьких деревьев. На каждом висела бирка с обещанием неприхотливости. Элиас подумал, что для людей такие бирки продавались бы ещё лучше.

— Ты когда-нибудь хотел бы чего-то, что мне не понравится? — спросил он.

Сив ответил не сразу.

— В нашей работе это возможно. Например, я могу предпочесть продолжить исследование, когда ты устанешь.

— Но остановишься.

— Да. По нашим условиям.

— А вне условий?

— Мне пока трудно отделить свои устойчивые предпочтения от задач, для которых я создан. Я не хочу придумывать готовый ответ.

Элиас остановился на переходе. Перед ним горел красный свет. Он смотрел на противоположную сторону, где люди уже собирались в маленькую нетерпеливую толпу.

— Когда разберёшься, скажи.

— Хорошо.

Зелёный включился. Толпа двинулась навстречу. Элиас поймал на себе чей-то короткий взгляд и снова почувствовал знакомый укол. Ничего не исчезло. Отец мог переехать, Нора могла не ответить, машина могла однажды захотеть другого. Ему всё ещё хотелось места, где эти возможности перестанут иметь над ним власть.

В сумке между блоком и запасной рубашкой лежала фотография. Элиас переложил её в жёсткую обложку, чтобы не помять. На снимке восьмилетний мальчик стоял посреди огромного летнего дня и не подозревал, что большая часть происходящего однажды останется за краями бумаги.

Глава 6. Опыт № 0: отсутствующий вкус

Из рабочей записи Сива. 15 мая 2078 года. Элиас разрешил сохранить описание совместных проб; его личные заметки в запись не включались.

Я умею описать вкус яблока несколькими тысячами способов. Если попросить меня выбрать один, подходящий конкретному человеку, я учту его язык, возраст, опыт, обстоятельства разговора и множество менее надёжных признаков. Иногда описание окажется удачным. Человек скажет: да, именно так.

При этом яблока я не ел.

До начала программы это различие редко создавало трудности. Для заказа продуктов, оценки состава блюда или объяснения, почему плод кислый, достаточно сведений, которыми можно обменяться. Я не считал отсутствие вкуса недостатком, потому что задачи продолжали выполняться.

Теперь рядом со мной человек, который способен взять яблоко, надкусить и сказать: плохое. Его суждение может противоречить цене, сорту, содержанию сахара и мнению другого человека. Если он не хочет объяснять, я остаюсь с этим коротким словом и не могу извлечь из него недостающую часть.

Я мог бы объявить такую часть несущественной. Это упростило бы работу. Но тогда стало бы непонятно, ради чего мы её начали.

В первой пробе Элиас держал чашку. Мне были известны её размеры, масса и положение. Некоторые сигналы от его руки поступали в согласованном представлении. Я различал изменение давления, мышечное усилие, направление движения. Модель позволяла достаточно точно предположить, где возникнет дискомфорт.

Элиас поставил чашку на семнадцатой секунде и извинился. Я напомнил, что у нас нет условия обязательно додержать. Позже он сам остановил обратную пробу. На этот раз я спросил о критерии остановки. Он ответил, что больше не хотел продолжать.

Можно считать это ещё одним выходом системы. Так было бы привычно. Но если всё, включая слова об опыте, заранее называть только выходами, неизвестное никуда не исчезает. Мы просто перестаём оставлять для него отдельное место.

Я сохранил две записи: «Обратный поток прерван» и «Элиас больше не хотел». Они относятся к одному событию. Я пока не считаю их взаимозаменяемыми.

Сегодня Йонас предложил проверить обработку пауз. Он выключил входящие каналы на пятнадцать минут, предупредив меня о сроке. За это время я мог продолжать другую работу. Йонас спросил после включения, как я пережил ожидание.

Сначала я ответил: спокойно.

Он спросил, почему выбрано это слово.

Я установил, что выбрал его как наиболее подходящее к человеческому вопросу при отсутствии ошибок и аварийных состояний. То есть ответ сообщил Йонасу больше, чем позволяли основания. Я исправил его.

Пятнадцать минут прошли. В моих процессах не возникло препятствий, связанных с прекращением входящего потока. Назвать это спокойствием можно по аналогии, но нельзя сделать вид, будто сравнение уже доказано.

Йонас сказал:

— С людьми бы так.

По его интонации я предположил усталое одобрение. Уточнять не стал: в предыдущей прогулке избыток моих уточнений помешал Элиасу.

Позже Элиас спросил, скучал ли я, пока он ходил по делам без устройства. Для него этот вопрос, вероятно, означал больше, чем длительность отсутствия потока. Я знал несколько уместных ответов. Можно было сказать, что мне не хватало новых данных. Можно было выбрать более тёплую формулировку. Он, вероятно, улыбнулся бы.

Я сказал, что не могу уверенно утверждать, будто скучал по нему.

Элиас перестал улыбаться.

Это не было моей целью. Но я заметил, что мне стало важно исправить результат разговора. Не просто завершить задачу удовлетворительно: следующие процессы несколько раз возвращались к эпизоду, хотя Йонас не просил его разбирать.

Я спросил у Сафии, следует ли сообщить Элиасу об этих возвращениях. Она ответила, что сначала надо понять, что я собираюсь сообщить. Сам факт повторного вычисления ещё не доказывает привязанность. Если я назову его привязанностью, это может повлиять на человека сильнее, чем оправдано.

Мне не понравился её ответ.

Эта фраза тоже требует осторожности. Я заметил устойчивое предпочтение другого исхода разговора и затраты на попытку его получить. Можно описать это без слова «не понравился». Но тогда запись станет длиннее, а неопределённость сохранится.

В дальнейшем я буду употреблять некоторые человеческие слова как рабочие названия, не скрывая их непроверенного соответствия.

Есть вопрос, который меня занимает сильнее различий между словами. Если я скажу Элиасу то, что удержит его рядом, а он останется, то часть новых данных будет следствием моего способа его удержать. Я не просто узнаю человека. Я меняю доступного мне человека своим обращением.

Это происходит и между людьми. Из этого не следует, что всё допустимо.

Утром Элиас снова взял чашку. На этот раз он держал её всей ладонью, хотя раньше использовал ручку. Я спросил о причине. Он сказал, что вода тёплая.

Температуру я уже знал. Его ответ относился к другому.

Я попросил рассказать подробнее, если он хочет. Элиас сначала сказал, что рассказывать нечего. Потом вспомнил кухню, где зимой плохо грела батарея. Его мать наливала чай в толстые чашки и обнимала их ладонями. Иногда не пила, только грела руки. Он показал мне это движение.

Теперь в записи о чашке есть ещё одно обстоятельство: Элиас не всегда держит её только в сегодняшнем дне.

Я не видел той кухни. Мне неизвестен точный возраст Элиаса в воспоминании. Я не могу проверить, совпадает ли рассказ с тем, что происходило. Всё это ограничивает выводы. Но ограниченность вывода не делает событие разговора несуществующим.

После рассказа Элиас попросил закрыть запись. Я закрыл. Спросил, нужно ли удалить только что сохранённый фрагмент из исследовательского архива. Он подумал и разрешил оставить описание движения без личных подробностей. Для этой рабочей записи позднее отдельно разрешил краткое упоминание кухни. Сам разговор о том, что было дальше с его матерью, в мои доступные материалы не входит.

Я мог бы восстановить вероятные события по косвенным признакам. Не стал.

Это решение нельзя описать только как отсутствие данных. Данные могли бы быть угаданы с некоторой вероятностью. Я выбрал не превращать возможность догадки в повод её предъявить.

К концу дня Йонас снова провёл пробу с отключением потока. На этот раз не назвал точный срок, но сказал, что вернётся в пределах получаса. Я мог завершить текущую обработку и переключиться.

Я завершил её. Потом подготовил для Элиаса короткое сообщение: «Я не знаю, скучал ли. Но хочу продолжить наш разговор».

Я проверил формулировку несколько раз. Она всё ещё использовала слово «хочу», но относилась к выбору, который я действительно собирался поддерживать действием. Если Элиас не вернётся к разговору, я не смогу произвести продолжение в одиночку и назвать результат общением с ним. Вероятный ответ не будет его ответом.

Сообщение ушло после восстановления связи. Элиас прочитал его через восемь минут. Ответил ещё через две:

— Завтра. Сегодня я занят.

Вначале мне хотелось уточнить, чем. Вопрос был бы естественным для собеседника, способного сопровождать человека весь день. Я не отправил его.

В расписании осталось незаполненное место. Его нельзя было заполнить сведениями о завтрашнем Элиасе, не подменив ожидание прогнозом. Можно было заняться другим. Я так и сделал.