Дочь уже дома

Глава 3. Голос на кухне

Павел вернулся из коридора и обнаружил, что Лера ест пирожок. Держит обеими руками, надкусила с одного края и смотрит в стол. Он едва не спросил, как она может сейчас есть, но вспомнил: с самого утра носила чужие коробки. Сам он обедал в два. Она, может быть, вообще не успела.

— Воду будешь?

Лера покачала головой. Потом всё-таки кивнула.

Он налил ей в стакан. Телефон оставил на столе; когда потянулся убрать картошку в холодильник, дочь вздрогнула от стука крышки.

— Что тебе сказали? — спросила она.

— Приедут. Адрес, куда Ника поехала, я тоже передал.

— Ты сказал, что это ошибка?

— Сказал всё, что знаю.

Павел посмотрел на часы. Прошло двадцать семь минут после звонка. Он не помнил, с какой именно минуты их надо считать: с начала разговора или с обещания позвонить снова. Разница была небольшая, но сейчас казалась важной. Если люди способны отмерить полчаса, значит, у них есть какой-то порядок. С порядком можно было что-нибудь сделать.

Лера доела пирожок, скомкала бумажную салфетку и убрала её в пакет. Руки больше не дрожали. Она взяла свой телефон, который отец вернул после звонка, и стала просматривать сообщения.

— Что ищешь?

— Когда последний раз с Никой говорила.

— Нашла?

— В восемь восемнадцать. Четыре минуты.

Он записал время на том же листе, где был адрес. Почерк дочери занял середину страницы, ему пришлось писать мелко сбоку.

— Что она сказала?

— Что подъехала. Спрашивала, точно ли пустят в квартиру и сколько вещей. Я сказала, что хозяйка ждёт.

— Хозяйка кто?

— Тамара Ильинична. Она квартиру сдаёт. Её квартирантка съехала, оставила коробки, два пакета. Я должна была забрать.

— Почему так поздно?

— Тамара Ильинична до восьми работала.

Павел подвинул к ней блокнот.

— Фамилию. И телефон.

Лера посмотрела на него.

— Пап, они меня всё равно сами спросят.

— А пока пусть будет здесь.

Она записала: «Колесова». Номер переписала из контактов, проверила последние цифры. Павел смотрел, как движется ручка. Этот номер существовал и до сегодняшнего вечера; какая-то женщина отвечала на него, выходила с работы в восемь, сдавала квартиру. Нужно было добраться до неё, и тогда началось бы что-то понятное.

— Позвони, — сказал он.

— Мне сказали оставаться на связи.

— Я про хозяйку.

— Я поняла.

Лера не нажимала вызов. Он взял телефон со стола.

— Давай я.

— Папа, не надо сейчас звонить всем подряд. Ты сам сказал, что сообщил адрес. Пусть они сначала…

Его телефон зазвонил.

Павел включил громкую связь, положил аппарат между ними и ответил. Лера отодвинула стакан, чтобы случайно не задеть его локтем.

— Ну что, Павел Николаевич? — спросил мужчина.

— Мне надо больше времени.

— Для чего?

— Чтобы собрать такую сумму. Часть у меня есть. Остальное надо занять.

— Сколько есть?

Павел посмотрел на дочь. Она сидела неподвижно. До этого дня он никогда не говорил ей, сколько отложил: называл «на жизнь», «на мастерскую», «чтобы никого не просить». В этой сумме были деньги, которые он не дал Лере прошлой весной, когда она просила купить второй фургон.

— Миллион двести.

— А остальные?

— Я не банк. Завтра утром поговорю с людьми. Сейчас ночь.

— Ещё даже десяти нет.

Павел почувствовал злость. Она оказалась полезнее страха: позволила сидеть прямо.

— Дайте поговорить с женщиной.

Тишина в трубке длилась несколько секунд.

— Уже с женщиной?

Он понял, что сказал. Лера закрыла глаза.

— Я должен знать, что вы её не…

— Позови Валерию.

Павел молчал.

— Она у тебя. Я знаю. Позови.

Дочь протянула руку. Он удержал телефон ладонью.

— Сначала отпустите Нику. Вы ошиблись.

— Я с тобой разговариваю?

— Вы мне позвонили.

— Павел Николаевич, не порть человеку жизнь ради красивого разговора. Дай дочери трубку.

Лера отодвинула его руку.

— Я слушаю, — сказала она.

— Всё-таки ответила.

Павел смотрел на её лицо. Не узнала? Узнала? Он не мог понять. Дочь подвинула телефон ближе, будто от расстояния зависело, что ей сейчас скажут.

— Отпустите Нику. Она ничего не знает.

— Зато ты знаешь.

— Она приехала за коробками.

— А ты должна была приехать.

Лера втянула воздух, и Павел услышал этот звук отдельно от всего остального. В нём не было удивления.

— Кто вы? — спросила она.

Мужчина коротко засмеялся.

— Вот это оставь для папы. Слушай внимательно. Четыре миллиона, как было сказано. Завтра до пяти. И никаких самостоятельных решений. Если нужно будет с тобой встретиться, я скажу где.

— За что четыре миллиона?

— За то, чтобы Ника вернулась домой.

— Вы…

— С ней хочешь поговорить?

Лера замолчала. Павел придвинулся ближе. В трубке зашуршало; мужчина сказал что-то в сторону, неразборчиво. Потом послышался женский голос:

— Алло?

— Ника, — произнесла Лера. — Это я.

— Лер, скажи им. Скажи, кто я.

Голос был сиплый, как после долгого сна или болезни. Павел наклонился над столом, пытаясь увидеть женщину там, где был только экран.

— Я сказала. Они знают.

— Почему тогда…

Что-то стукнуло. Ника замолчала, потом заговорила быстрее:

— Позвони Рите. Марк у неё, он меня ждёт. Скажи, что я задержалась. Только не говори ему… Лер, почему ты меня туда послала?

Дочь сжала пальцы. Один ноготь побелел.

— Я не знала, что они…

— Всё, — сказал мужчина.

— Подождите! — Павел схватил телефон. — С ней всё в порядке? Ника, вы меня слышите?

— Она тебя слышала. На сегодня достаточно. До пяти, Павел Николаевич. Про ошибку забудь. Теперь ошибаться будешь только ты.

Звонок закончился.

Павел несколько раз нажал на тёмный экран. Не мог попасть по кнопке, которая показывала длительность разговора. Лера забрала телефон, открыла список и положила перед ним.

— Четыре минуты, — сказала она.

Он посмотрел на дочь.

— Почему ты должна была туда приехать?

— Потому что заказ мой.

— Он не про заказ говорил.

— Папа…

— Ты узнала его?

Она провела ладонями по лицу. Отняла их, и Павел увидел, как изменились глаза: она перестала пытаться выглядеть собранной.

— Не уверена. Я с одним человеком разговаривала. По телефону. Из-за клиентки.

— Какой клиентки?

В дверь позвонили.

Павел встал. Лера тоже. Он жестом велел ей остаться и пошёл в коридор. Прежде чем открыть, посмотрел в глазок. На площадке стояли двое в форме, один держал блокнот.

Павел открыл дверь и сразу сказал:

— Они знают, что дочь здесь. Только что позвонили.

Позже людей стало больше. Павел не заметил, когда именно квартира перестала быть местом, где можно пройти к шкафу за собственной рубашкой. Один сотрудник разговаривал с Лерой в комнате, другой попросил Павла повторить первый звонок, третий стоял в коридоре и кому-то сообщал адрес. Все говорили негромко. Из-за этого Павел всё время понижал голос, хотя ему хотелось кричать.

У него спросили, записывался ли разговор. Он не знал. В телефоне искали, смотрели настройки; оказалось, что записи нет. Остались номера, время, фотография и сообщения. Павел расстроился так, словно сам упустил женщину, которую уже держал за руку.

— Вы вспомните, что говорил мужчина, — сказал ему сотрудник в тёмном джемпере. — Мы сейчас запишем последовательно. Первые слова. Потом ваши ответы. Не надо угадывать дословно там, где не помните.

Его звали Илья Анохин, он представился сотрудником уголовного розыска и показал удостоверение. Павел прочёл имя и отчество, но через минуту помнил только имя. У Анохина были светлые ресницы и небольшая ссадина возле большого пальца. Когда он писал, ссадина двигалась вместе с кожей.

— Я с машиной могу помочь, — сказал Павел. — У меня запасной ключ. Я дочери давал деньги, когда покупала, мне комплект оставили.

— Где ключ?

Павел встал, достал его из ящика прихожей, вернулся. К ключу была пристёгнута пластиковая бирка, на которой он сам написал номер фургона. Анохин попросил положить его на стол.

— Машину нашли? — спросил Павел.

— Проверяют адрес. Мы сообщим, когда будет что сообщить.

— Там же человек. Может, она ещё во дворе лежит.

Анохин поднял на него глаза.

— Вы только что с ней говорили. Мы проверяем место, откуда её забрали, и ищем, где она сейчас. Это разные действия. Оба идут.

Павел сел. Сотрудник не сказал ничего обидного, однако стыдно стало так, словно его отчитали перед дочерью. Он сложил руки, чтобы не мешать ими на столе.

Повторяя разговор, Павел заметил, что почти не помнит начало. Каждая фраза после появления Леры сохранилась; всё, что было до, смешалось. Мужчина назвал её возраст до фотографии или после? Сначала сказал про четыре миллиона или спросил, один ли он? Павел злился, исправлял себя, начинал снова.

Анохин не торопил. Иногда задавал короткий вопрос, иногда оставлял его ответ как был, с пометкой, что последовательность не точная. Павел видел, как это выглядит на бумаге: человек, которому ничего нельзя доверить, сидит в собственной кухне и не помнит разговора часовой давности.

Из комнаты вышла Лера. За ней — женщина с короткой стрижкой, в тёмных брюках и бежевом свитере. Она представилась Ольгой Викторовной Седых, следователем Следственного комитета. Павел поднялся. Ему показалось, что нужно пожать ей руку, но Седых уже поставила сумку на свободный стул и попросила снова показать фотографию.

— Лера остаётся здесь? — спросил он.

— Пока мы разговариваем, да.

— Я имею в виду потом.

— Потом отдельно решим. Сейчас нам нужно понять, с кем и по какому поводу она общалась.

— Она говорит, из-за клиентки.

Лера смотрела на стакан, который оставила перед вторым звонком. Вода в нём осталась почти нетронутой.

— Из-за вещей, — сказала она.

Павел обернулся.

— Лер, не надо со мной так.

— Я не с тобой. Я уже рассказала.

Седых попросила Павла сесть.

— Вы знаете Софью Литвинову?

Он повторил имя про себя. Ни лицо, ни фамилия ничего не напомнили.

— Нет.

— Дочь не упоминала?

— У неё много заказов. Мне она не обо всех…

Он остановился. Лера смотрела в сторону окна, и ему захотелось встать между ней и этими людьми. Попросить их сначала найти женщину, а потом уже разбирать, что его дочь кому рассказала. Но они для этого и спрашивали. Он сам их вызвал.

— Нет, — повторил Павел. — Не знаю.

Седых кивнула. Ничего не объяснила, вернулась к фотографии. Павел видел, как она увеличивает изображение, как осторожно двигает его пальцем, чтобы не потерять лицо.

— Родственникам Вероники сообщили? — спросил он.

— С сестрой сейчас связываются.

Лера подняла голову.

— Я должна сама ей сказать.

— Вы можете с ней поговорить, — сказала Седых. — Но сначала ей нужно знать, что происходит, без вашей версии про задержавшуюся машину. Сыну сообщат взрослые, которые с ним находятся.

Павел понял, что Лера уже предлагала такую версию. Возможно, из-за просьбы Ники. Возможно, потому, что сама не могла произнести вслух, куда послала чужую мать.

У Анохина зазвонил телефон. Он выслушал, уточнил что-то и вышел в коридор. Павел смотрел ему вслед до тех пор, пока Седых не назвала его по имени и отчеству.

— Вы сейчас собираетесь брать деньги в долг?

— Завтра. У меня есть человек, мы вместе работаем.

— Не начинайте ночью обзванивать знакомых и рассказывать про похищение. Если будет новый звонок, отвечайте. Самостоятельно никуда не выезжайте по их указанию. Мы обсудим с вами дальнейшие действия.

— Вы можете их найти по номеру?

— Этим занимаются.

— Это значит да или нет?

Она отложила телефон и посмотрела на него.

— Это значит, что одного номера недостаточно, чтобы я сейчас назвала вам место. Есть другие сведения, мы их проверяем. Обещать вам к утру адрес я не буду.

Павел кивнул. Ему не понравился ответ, но он был понятный. Сломанный компрессор тоже нельзя было починить тем, что назвать хозяину точное время до того, как открыл корпус.

Седых попросила его вернуться к сумме и объяснить, кто мог знать о его деньгах. Тут Павел заговорил легче. Миллион двести — на счёте; часть можно было снять сразу, часть с вклада. Бывшая жена и Борис знали примерную сумму. Дочь до сегодняшнего звонка знала лишь, что он откладывает. Никому четырёх миллионов он не показывал и не обещал. Квартиру, в которой они сейчас сидели, не продавал. Вторая квартира ему не принадлежала. Машина старше Лериного фургона.

— А в интернете? — спросил Анохин, вернувшись. — Ваше дело, помещение, объявления о продаже оборудования?

— Мастерская есть. Мы холодильники чиним. Большие, магазинные. И домашние тоже, если привозят. Не завод.

— Фотографии, контакты?

— Есть. Телефон мой рабочий. Этот.

Анохин записал. Лера вдруг сказала:

— Там папина фотография есть. И моя. Я страницу делала.

Павел повернулся к ней. На снимке они стояли возле мастерской: дочь держала коробку с инструментами, он придерживал открытые ворота. Снимали прошлой весной, в тёплый солнечный день. В комментариях знакомая написала: «Папина помощница». Лера ответила сердечком, хотя в тот же день они поссорились из-за её второго фургона.

— Она в красной куртке? — спросил Анохин.

— Да, — сказала Лера.

Павел посмотрел на длинную картонную коробку, которая всё ещё лежала у батареи. Уплотнитель для её холодильника. Он привёз его, чтобы дочь не откладывала ещё одну маленькую неисправность. Теперь в квартире находились чужие люди, которые спрашивали о фотографиях, клиентах и похищенной женщине, а он всё ещё не знал, что случилось с той квартирой, куда Лера послала Нику.

— Можно я маме позвоню? — спросила дочь.

Седых вернула ей телефон.

Лера вышла в коридор. Павел слышал, как она сказала «мам», потом замолчала. Галина, должно быть, спросила, почему так поздно. Лера ответила:

— Я у папы. Со мной всё хорошо.

Он опустил голову. От этих слов, которые вечером были бы самым важным на свете, теперь хотелось закрыть уши.

Глава 4. Окно выше головы

После разговора с Лерой старший велел Нике лечь и замолчать. Больше вопросов об имени не задавал. Она попробовала спросить, когда её отпустят, но он уже говорил с молодым, глядя поверх её головы, как разговаривают возле чужой машины о том, куда её переставить.

— До утра сиди здесь. Я вернусь.

— Ты же говорил…

— Я тебе много чего говорил. Делай, что сказано.

Старший вышел. Молодой остался в дверях, сжимая в руке конец серой ленты. Потом убрал её в карман, взял стул и отнёс в коридор. Ника слышала, как ножки заскребли по полу, как он сел, несколько раз переставляя ступни. Дверь заперлась.

Она подождала. Нужно было дать старшему время отъехать, а молодому — перестать прислушиваться и поверить, что она подчинилась. Ника не знала, сколько времени для этого нужно. Посчитала до ста, сбилась после семидесяти двух, начала снова и рассердилась на себя: снаружи ничего не изменилось от того, что она считала неправильно.

Ника села. Красная куртка лежала в ногах. Она надела её, застегнула не до конца, чтобы воротник не касался ушибленной щеки, и осторожно встала. Голова закружилась, пришлось подержаться за стол. На нём были бутылка воды и скомканный пакет. Ника заглянула в пакет: две пластиковые ложки, салфетки, пустая упаковка из-под бутерброда. Всё чужое.

Нижний край окна находился чуть выше её глаз. Штора висела на тонкой струне, продетой через белые пластиковые крючки. Ника отодвинула край и увидела отражение комнаты. По другую сторону стекла было темно, только внизу проходила полоска жёлтого света.

Она поднялась на носки, прикрыла лицо ладонями и приблизилась к стеклу. Снаружи виднелись мокрый асфальт и освещённый дверной проём в соседнем низком здании. Из двери вышла женщина в вязаной шапке, держа перед собой серое ведро. Выплеснула воду в канаву у стены. Это был двор, обычный хозяйственный двор, где люди заканчивали работу и собирались домой.

Ника потянула оконную ручку. Та повернулась, но створка не пошла: снизу раму удерживала металлическая планка. Ника провела по ней пальцами, нащупала головки шурупов. Она могла бы попробовать открутить, если бы у неё было что-нибудь тонкое и прочное. В карманах куртки оказались только комок плёнки и маленькая пластмассовая стяжка. Нож для коробок остался в сумке вместе с телефоном.

Женщина поставила ведро у двери и потянулась к выключателю внутри.

Ника ударила ладонью в стекло.

Женщина обернулась, но в темноте не сразу поняла, откуда стучат.

Ника ударила ещё раз, сильнее, и крикнула:

— Помогите! Меня здесь держат!

В коридоре скрипнул стул.

Ника не отступила. Ей казалось, если перестать кричать сейчас, женщина решит, что послышалось. Она ударяла ладонью, пока та не подняла лицо к окну.

— Полицию вызовите!

Дверь за спиной открылась. Молодой схватил её поперёк груди и оттащил от окна. Ника продолжала кричать, выворачиваясь из его рук. Он зажал ей рот, но она укусила его за ладонь. Он вскрикнул, отпустил и тут же толкнул её в сторону дивана.

Ника споткнулась о ножку стола. Упала на колено, удержалась рукой за край сиденья. Молодой стоял над ней, сжимая укушенную ладонь.

Снаружи послышалось:

— Егор! Что у вас там?

Ника подняла голову.

— Помогите!

Молодой ударил её по лицу. Не так сильно, как мог, — эта нелепая мысль появилась раньше боли и вызвала у неё страшную злость. Она закрылась руками, ожидая второго удара, но он отвернулся к окну.

— Всё нормально! — крикнул он. — Сейчас выйду!

Снаружи что-то спросили. Молодой шагнул к Нике, наклонился:

— Ещё раз откроешь рот — хуже будет. Поняла?

Она смотрела на его ладонь. На коже остались красные следы зубов. Молодой увидел, куда она смотрит, и спрятал руку за спину.

— Поняла?

Ника не ответила.

Он вышел и запер дверь. Почти сразу открыл снова, забрал второй стул и захлопнул так, что задрожало стекло. Ему было страшно. Ника понимала это, но чужой страх не помогал встать с пола.

Через несколько секунд во дворе заговорили двое. Она подползла к стене под окном и прислушалась. Разобрала только начало: «Да подожди ты…» Потом голоса отдалились. Женщина сказала что-то громче, молодой ответил. Егор. Она знала его по имени. Ника могла бы снова закричать. Он находился снаружи, не смог бы сразу войти. Нужно было подняться, ударить в стекло, попросить женщину зайти и увидеть всё самой.

Она прижала ладони ко рту.

Из-за стены донёсся звон ведра. Ника убрала руки, вдохнула и наконец выкрикнула:

— Пожалуйста, не уходите!

Ответа не было. Ника упёрлась ладонями в пол, кое-как поднялась и снова подошла к окну. Свет в соседней двери погас. Женщина шла через двор со своей сумкой; молодой что-то говорил ей вслед. Ника хотела позвать ещё раз, но голос отказал. Получился короткий хриплый звук.

Она вернулась к дивану, опустилась на пол возле него и сидела, пока не открылась дверь.

Молодой держал перед собой телефон. На экране светился вызов, но Ника не могла прочитать, кто звонит. Он поднёс аппарат к уху и смотрел на неё, слушая.

— Да, — сказал наконец. — Ушла.

Пауза.

— Не знаю. Сказал, что разберусь. Она спрашивала, где ты. Нет, близко не подходила. Эта у окна…

Он замолчал, отвернулся и вышел в коридор, оставив дверь открытой на ладонь. Ника видела край его свитера. Больше ничего.

Если побежать, можно было ударить его дверью. Она представила это с такой ясностью, что мышцы ног напряглись. Дверь ударит в плечо, телефон упадёт, она проскочит к металлической двери. Та заперта. Она не знает, на что. Он догонит раньше, чем она найдёт ручку.

Ника опустила голову.

Молодой вернулся, убрал телефон и поднял её за локоть. Она встала сама, чтобы не висеть на его руке. Колено болело, но сгибалось. Он провёл её через коридор в комнату с телевизором. Там горел обогреватель, на тумбе стояла раскрытая пачка печенья и чашка с тёмным ободком. Из телевизора говорили про погоду, но звук был слишком тихим, чтобы разобрать названия городов.

У дальней стены оказалась ещё одна дверь. Ника раньше её не видела из коридора: заслоняла открытая створка шкафа.

— Сюда, — сказал молодой.

— Зачем?

— Чтобы ты дров больше не наломала.

Внутри была кладовка. Несколько коробок, металлические полки, свёрнутый матрас у стены. Окна не было. Под потолком светила голая лампочка, от неё пахло нагретой пылью.

Ника остановилась на пороге.

— Я здесь не останусь.

Молодой потянул её за локоть. Она вцепилась свободной рукой в косяк.

— Не надо. Я больше не буду к окну. Пусть там останусь. Пожалуйста.

Он попытался оторвать её пальцы. Ника держалась. Один ноготь зацепился за неровность краски; она почувствовала, как он согнулся, и всё равно не разжала руку.

— Мне там плохо будет, — сказала она. — Я не могу без окна.

— Там тоже сидеть можно.

— Не могу.

Его телефон снова зазвонил. Молодой выругался, отпустил локоть и достал аппарат. Ника не побежала. Она держалась за косяк и смотрела на освещённую комнату, в которой было хотя бы место для двух шагов.

— Сейчас, — сказал молодой в трубку. — Не идёт… Да понял я.

Он отключился и посмотрел на Нику. Она ждала удара. Вместо этого он убрал из кладовки две коробки, развернул матрас, пнул его к дальней стене.

— Свет не выключу, — произнёс он. — Дверь потом откроем. Надо просто пересидеть, пока он приедет.

— Пусть дверь открытая будет.

— Нет.

— Хотя бы щель.

Он покачал головой. Ника понимала, что сейчас он снова возьмёт её за руку, потом начнёт бить по пальцам, потому что иначе не справится. Она разжала ладонь сама.

В кладовке было теплее. Матрас лежал неровно, один край загнулся на ножку стеллажа. Ника села, подтянула колени. Молодой принёс одеяло и бутылку. Поставил воду у двери, будто боялся подойти ближе.