- -
- 100%
- +
— Он назвал меня полностью, — сказала Элина. — И отца.
— Дословно помните?
Она повторила. На словах «тридцать пять лет» голос стал чужим и тонким.
Королёва предложила воды.
— Не хочу.
— Хорошо. Продолжайте, как сможете.
Элина рассказала о музыке, о рождении у реки и двух коротких ударах в конце. Следователь попросила не подбирать объяснение звуку.
— Я и не знаю.
— Тогда так и запишем.
— Вы его найдёте по номеру?
Королёва посмотрела на дисплей.
— Номер и соединения проверяются. На этом работа не заканчивается.
— Он другой.
— Да, я вижу.
Элина почувствовала, что хочет услышать обещание: они уже знают, кто это, скоро всё прекратится, можно будет вернуться домой. Следователь ничего такого не сказала.
Она прослушала запись, затем несколько минут разговаривала с Вагаповым в коридоре. Когда вернулась, её вопросы изменились.
— Ключи от вашей квартиры у кого есть?
— У меня и у брата. Были у отца. После его смерти я забрала.
— Замки меняли?
— Нет.
— Вы живёте одна?
— Да.
— Близкий человек, который может остаться с вами, кроме брата?
Элина открыла рот и не нашла ответа.
У неё были знакомые. Женщина из соседнего подъезда, с которой они иногда пили кофе. Бывшая однокурсница в Самаре. Мужчина, с которым она виделась несколько месяцев и перестала встречаться, потому что он всё время говорил: «Ты опять на работе». Ни одного из них она не смогла назвать в качестве человека, которого следовало сейчас поставить рядом с ней перед чужой угрозой.
— Брат, — повторила она.
Королёва не задержалась на этом.
— Есть основания воспринимать угрозу серьёзно. Мы оформляем необходимые меры. Сейчас главное — не возвращаться по известному адресу и не сообщать посторонним, где вы будете. Дальше вам объяснят конкретный порядок и контакты.
— Я должна куда-то уехать?
— Мы предложим безопасное место. Это делается с вашего согласия. И обсудим, кто сможет вас сопровождать.
— Эмиль?
— Сначала поговорим с ним.
Элина посмотрела на дверь. За ней брат тихо ругался по телефону с заказчиком. Он говорил, что завтра не приедет, а когда приедет, пока не знает.
— Он не обязан, — сказала она.
— Конечно, не обязан.
Эта фраза почему-то испугала сильнее всех предыдущих.
* * *Пока оформляли бумаги, стемнело.
Роза Павловна закрыла основной вход и погасила вывеску. В приёмной осталась гореть настольная лампа, та самая, которую Элина выбирала в магазине: не слишком яркую, чтобы людям не казалось, будто их вызывают к начальнику.
Теперь под ней лежали её собственные документы.
Элина несколько раз переспросила, можно ли забрать вещи из квартиры. Ей нужны были лекарства от мигрени, бельё, зарядка, очки для чтения. Королёва сказала, что это организуют, но самой Элине ехать туда сейчас нельзя.
Эмиль хотел ехать один. Его одного тоже не пустили: сначала следовало проверить квартиру и двор.
— Там кот? — спросил Вагапов.
— Нет, — ответила Элина.
— Другие животные?
— Нет.
— Кому-то нужен ваш ежедневный уход? Пожилой родственник, ребёнок?
— Нет.
Ответы выходили один за другим, одинаковые и пустые. Она вдруг ощутила, насколько просто переместить её из собственной жизни: взять паспорт, телефон, сумку, и никто не останется за дверью голодным.
Вагапов уточнил ещё несколько бытовых вещей и отошёл. Он не мог знать, что его вопросы сделали с ней; он проверял, не придётся ли ехать за кошкой или искать сиделку.
Роза Павловна принесла большой пакет из магазина домашнего текстиля.
— Здесь футболка, полотенце и тапочки. Новые. У меня в машине лежало, сестре везла.
— Не нужно.
— Элина, не начинай.
Она поставила пакет ей под ноги.
Тимур, вернувшийся после рейса, привёз бутерброды и два термоса. Он держался у входа, не лез с вопросами. Эмиль вышел к нему, они поговорили о машине, потом о том, где оставить рабочие инструменты. Элина слышала обрывки и была благодарна им за эту странную деловитость.
Лариса прислала сообщение: она утром выйдет сама, Дамира предупредила, всё перенесут без штрафов и доплат. Следом пришло: «Не отвечай. Просто увидь».
Элина заплакала.
Слёзы текли молча. Она вытирала их ладонью, злилась на мокрые ресницы и не могла остановиться. Роза Павловна села рядом и долго ничего не говорила.
— Он же мог не знать, что я отвечу, — сказала Элина наконец.
— Кто?
— Сегодня. Я вообще не должна была быть здесь.
Хозяйка медленно повернулась к ней.
Элина вытерла лицо салфеткой.
— Я заехала на двадцать минут. Если бы трубку взяли вы?
Роза Павловна посмотрела в сторону кабинета, где Королёва разговаривала по телефону.
— Это ей скажи.
* * *Следователь выслушала и попросила восстановить последние полчаса перед звонком.
Элина назвала время приезда примерно, показала переписку с внучкой Эльзы Витальевны: письмо ушло в 17:31. Рассказала о Ренате за её столом, о разговоре, об Эмиле, который ждал у окна.
— Байрамов когда ушёл?
— До звонка. Минут за десять. Может, меньше.
— Что он спрашивал?
Она повторила всё, что помнила, включая фразу о Ланине и просьбу прислать музыку Дамира.
— Он сказал, что видел Эмму сегодня, — добавила она.
Королёва записала.
— А кто ещё мог видеть, что вы вернулись?
Элина оглядела приёмную. Окно выходило прямо на улицу. Рабочий стол был виден с остановки. Лариса приходила через главный вход, посетительницы сидели у стекла. Любой прохожий мог заметить свет и движение.
— Кто угодно.
— Возможно. Но не обязательно звонивший видел именно вас. Он мог намереваться передать угрозу через любого сотрудника. Пока сохраним обе возможности.
Элина кивнула. Ей хотелось, чтобы хотя бы одна догадка превратилась в ответ сразу, без этого мучительного «возможно».
Перед отъездом Королёва сказала:
— Сейчас вами будут заниматься сотрудники, которые отвечают за безопасность. По делу вы связываетесь со мной или с Русланом. Если вам покажется, что кто-то из знакомых знает больше, чем должен, сначала сообщите нам. Не проверяйте это встречей.
— Я не собираюсь никого ловить.
— Хорошо.
Следователь не улыбнулась. Она, видимо, слышала такую фразу и раньше.
* * *Комната, в которую их привезли, не имела номера на двери.
Элина заметила это уже после того, как вошла: обычное белое полотно, круглая ручка, маленькая царапина возле замка. Никакой гостиничной таблички. Внутри стояли две кровати, стол, шкаф и телевизор, который включался отдельной кнопкой на нижнем краю. Пульт лежал без батареек.
Им объяснили, где что находится, какие правила необходимо соблюдать и кому звонить. Эмиль задавал вопросы про машину, работу и возможность съездить домой. Ему отвечали отдельно. Элина слушала, но часть слов проходила мимо: она всё ещё находилась в своём кабинете и смотрела на сломанный ноготь.
Когда они остались вдвоём, брат поставил пакет Розы Павловны на кровать.
— Ты какую хочешь?
— Всё равно.
Он занял ту, что ближе к двери. Элина почувствовала раздражение: даже выбор кровати стал маленьким спектаклем о том, как её защищают.
— Там свет из коридора, — сказала она.
— Я засну.
— Тебе завтра работать.
— Не завтра.
Эмиль снял куртку, повесил на спинку стула и долго не мог вытащить из рукава шарф. Потом сел, наклонился вперёд и закрыл лицо ладонями.
Элина подошла к окну. Шторы были плотными, между ними оставалась узкая полоска. Она не стала раздвигать их. Ей уже объяснили, чего сейчас лучше не делать, и она не хотела в первый же вечер спорить с людьми, которые пытались ей помочь.
— Ты можешь уехать, — сказала она.
Эмиль не поднял головы.
— Я знаю.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Она села на свою кровать. Матрас тихо скрипнул.
— Ты не обязан из-за меня всё бросать.
Брат опустил руки.
— А ты можешь хоть один раз не объяснять мне, что я обязан?
Элина замолчала.
— Я сам решил остаться. Мне тридцать лет почти, — сказал он. — Ты всё ещё разговариваешь со мной так, будто мама умерла вчера и ты должна проверять, ел ли я суп.
— Я не проверяю.
— Проверяешь. Только другими словами.
Он встал, открыл пакет и вынул футболку. На ней был огромный серебряный кот с короной.
Они посмотрели на футболку, потом друг на друга.
— Это сестре Розы Павловны? — спросил Эмиль.
Элина кивнула.
— Уважаю.
Он положил футболку ей на колени и пошёл умываться.
Элина провела пальцем по жёстким блёсткам. Несколько остались на коже. Она стряхнула их, достала телефон и увидела сообщение от Эльзы Витальевны: «Получили. На первой я сама на себя не похожа. Оставим вторую».
Под сообщением была фотография молодой женщины у деревянных перил над рекой. Ветер раздувал ей волосы, она щурилась и держала за руку кого-то, оставшегося за краем кадра.
Элина написала: «Хорошо. Вторую».
Потом открыла календарь.
На завтра, в три часа, у неё не было ничего.
Она долго смотрела на пустой прямоугольник. Палец сам потянулся к кнопке добавления события, словно чужой голос требовал завершить работу, которую она начала за столом.
Элина заблокировала экран и положила телефон лицом вниз.
Глава 7. Чужой шум
В среду утром Сабина Керимова снимала с кларнета клапан, который до неё пытались приклеить.
Клей застыл жёлтой каплей возле винта. По телефону хозяйка инструмента сказала, что ничего не делала, только посмотрела, нельзя ли поправить самой. Сабина тоже иногда называла свои действия словом «посмотрела», когда не хотела рассказывать, насколько далеко успела зайти.
Телефон вибрировал на полке над столом. Она не брала его, пока не уложила снятую деталь в мелкую крышку с бортиком. Однажды пружина пропала в щели между половицами, и поиски стоили ей целого вечера. С тех пор чужая срочность должна была ждать, пока маленькие вещи окажутся на месте.
Звонила мать.
— Ты видела?
— Что?
— Про папу.
Сабина поставила локоть на край стола и закрыла глаза. В голосе матери было знакомое сжатие, возникавшее всякий раз, когда отец выступал перед людьми. В школе это были собрания, потом суд и обращения, потом встречи семей погибших. На всех этих встречах мать сперва сидела возле него. Позже пересела во второй ряд. Теперь жила у своей сестры в Сызрани, и расстояние между их стульями измерялось уже дорогой.
— Я видела его видео. Я просила не выкладывать.
— Не это. Там женщину хоронить заказали. И пишут, что он…
— Кто пишет?
Мать не знала. Ей прислала знакомая. Знакомой прислали из общей группы. В этой цепочке никто ни за что не отвечал, но все считали необходимым передать дальше.
Сабина попросила ссылку.
На записи голос произносил имя Элины Берг. Сабина знала её в лицо, хотя никогда с ней толком не разговаривала. В апреле Элина стояла возле гроба отца, поправляя узкую складку ткани у его плеча. Сабине тогда показалось странным, что дочь может делать это сама. Она сама на похоронах Лейлы не смогла даже застегнуть собственное пальто.
Теперь под записью спорили, кто станет следующим. Кто-то выложил фотографию Адама. На ней он смеялся, положив руку на чьё-то невидимое плечо. Сабина знала этот снимок: из него вырезали её.
Она написала матери: «Не читай комментарии». Потом прочла их сама.
Первые были похожи на новости. Дальше начались предположения. Ещё ниже кто-то требовал «проверить этого отца», а кто-то отвечал, что у него были причины. Сабина одинаково ненавидела обе стороны. Одна делала из её отца убийцу, другая заранее находила убийству оправдание. Ни одна не интересовалась, где он был в понедельник вечером.
Отец ответил на третьем вызове.
— Я занят.
— Где?
— Выхожу.
— Куда?
— В бюро. Поговорить надо.
Она отодвинула стул коленями.
— Ты вчера сказал, что позвонишь сначала сотруднику, который с тобой разговаривал.
— Позвонил.
— И?
— Сказал, что иду.
— Пап, не надо приходить туда и кричать.
— Я не кричу.
Он уже кричал. Впрочем, громкость мало что значила. Отец мог так же громко спрашивать, взяла ли она шарф, и так же тихо произнести слова, после которых месяцами не хотелось с ним разговаривать.
— Там женщина, которой угрожают, — сказала Сабина. — Она тебе ничего не сделала.
— Я ей и не собираюсь ничего делать. Я хочу знать, что вы все про меня думаете.
— Тогда спроси меня.
Он замолчал.
За стеной кто-то начал длинную гамму. Сабина снимала небольшой угол в мастерской знакомого настройщика; по утрам в соседнем кабинете занимался мальчик, которого привозили до школы. Гамма каждый раз ломалась на одной ноте. Сабина ждала, что отец спросит, что она думает, но он только сказал:
— Работай. Я сам разберусь.
Связь оборвалась.
Она положила телефон экраном вниз. Перед ней лежал клапан, разобранный на три части, и уходить означало оставить работу в таком состоянии, в каком ей самой было страшнее всего её получать.
* * *В одиннадцать она должна была смотреть помещение.
Оно находилось в бывшей парикмахерской возле музыкальной школы: отдельная дверь со двора, вода, отопление, два окна. В объявлении были красивые фотографии, снятые широкоугольной камерой. В действительности в большом зале оставалась перегородка и пахло краской для волос. Сабина увидела это ещё в субботу через стекло, но всё равно хотела посмотреть. Ей впервые хватало денег на залог и два месяца аренды.
Она отложила эту сумму не за один год. Иногда снимала с неё на лекарства матери, потом возвращала. Иногда отец просил взаймы, обязательно произнося «на неделю», и Сабина отвечала, что у неё нет. Ей было стыдно, хотя она никогда не обещала оплатить всю оставшуюся жизнь семьи.
После смерти Лейлы появились расходы, которым нельзя было возражать. Дорога к следователю. Юрист. Ещё одна экспертиза в другом городе. Поездка матери на восстановление, которую сначала обещал оплатить фонд. Отец хранил чеки в обувной коробке. Коробка осталась от покупки Лейлы: яркие туфли ей оказались малы, и Лейла отдала их подруге, оставив упаковку «для чего-нибудь полезного».
Сабине хотелось однажды потратить деньги на комнату, в которой не будет этой коробки.
Она взяла телефон, чтобы отменить просмотр, и увидела новое сообщение от матери: «Может, ты поговоришь с ним нормально?»
Слово «нормально» означало, что прежние разговоры не засчитаны.
Сабина написала: «Я поговорила». Стёрла. Написала: «Я сейчас на работе». И это тоже не отправила.
Хозяйке помещения она сказала, что задержится на полчаса.
— У меня второй человек в двенадцать, — ответила та. — Если вы хотите, надо решать. Я не держу без залога.
— Я понимаю. Посмотрю и решу.
Сабина вернулась к кларнету. Размягчать старый клей пришлось дольше, чем она рассчитывала. Когда клапан наконец свободно двинулся, облегчение оказалось таким сильным, будто удалось исправить что-то существенное. Она несколько раз нажала подушечкой пальца, наблюдая, как деталь возвращается на место. Затем сняла короткое видео для хозяйки инструмента.
«Работает. Вечером можно забрать».
Хозяйка прислала три сердечка.
Сабина посмотрела на них и улыбнулась.
* * *Возле бывшей парикмахерской её ждал мужчина с рулеткой. Он оказался мужем хозяйки и сразу объяснил, что перегородку ломать нельзя.
— Я не собираюсь ломать, — сказала Сабина.
— Все сначала не собираются. А потом начинается.
Он открыл дверь. Внутри было холодно. Возле окна стояла раковина с чашеобразным углублением для шеи; на стене оставался светлый прямоугольник от снятого зеркала.
Сабина медленно прошла до дальней стены. Здесь мог встать длинный стол. Возле раковины — полка для расходных материалов, у двери — два стула для клиентов. Инструменты пришлось бы принимать по записи: шум от школы днём, соседи вечером. Но сюда можно было входить своим ключом, не спрашивая, не занят ли стол, и оставлять разобранную работу до утра.
— Что делать будете? — спросил мужчина.
— Ремонтировать музыкальные инструменты.
— Это громко?
— Иногда проверять надо.
Он поморщился.
— А если саксофон принесут?
— Проверю саксофон.
Он посмотрел на неё с подозрением, словно она скрывала желание открыть ночной оркестр.
Телефон завибрировал. Сабина не стала брать сразу.
— Электричество отдельно? — спросила она.
Мужчина назвал сумму, затем добавил плату за уборку двора. В объявлении этого не было. Она записала обе цифры и попросила проект договора. Он сказал, что договор простой, можно хоть сейчас.
Звонил незнакомый номер. Сабина извинилась и вышла в коридор.
Сотрудник полиции уточнил её имя и спросил, когда она в последний раз видела отца. Она ответила, что вчера вечером. Утром разговаривала по телефону. Потом сама спросила, задержали ли его.
— С ним беседуют. Нам нужно уточнить поездку в понедельник.
Понедельник внезапно сделался очень далёким. Сабина вспомнила, что отец привёз ей пакет яблок от Артура и оставил его у двери, но это было во вторник. В понедельник он писал ей про дорогу. Кажется, просил не ждать звонка, потому что сел телефон. Нет, это был другой день. Она почувствовала, как память послушно предлагает нужные подробности, и перестала отвечать.
— Я сейчас посмотрю переписку. Не хочу перепутать.
— Посмотрите. Сообщения не удаляйте.
Сабина вернулась в комнату, попросила у мужчины минуту и открыла разговор с отцом. В понедельник в семнадцать десять он прислал фотографию разобранной передней части автомобиля. Подпись: «Артур сказал пять минут. Час сидим». Позже было голосовое, в котором он просил её узнать, до скольких работает аптека возле дома матери. Она переслала ему часы работы, а сама тогда подумала, что отец мог бы и набрать в поиске.
Ночью она спала и сообщений от него не получала.
Она передала сотруднику то, что видела на экране, не добавляя времени возвращения. Он попросил сохранить исходную переписку и сказал, что свяжется ещё.
— Фотография же доказывает, что он был там? — спросила она.
— Она помогает проверить. Нужно установить и место, и время, и дальнейшую дорогу.
Ей хотелось услышать более простую фразу. Но та, которую он сказал, оставляла возможность сделать хоть что-то.
Сабина набрала Артура.
Он ответил раздражённо: ему уже звонили, он всё рассказал, конечно, помнит. Почему она думает, что он бросит её отца? Она не думала. Она попросила не удалять ничего из телефона и вспомнить, где они заправлялись.
— Я что, дурак? — спросил он.
— Нет. Я боюсь.
Раздражение исчезло не сразу. Артур несколько раз вдохнул в трубку.
— Мы вместе были. До возвращения. Я им сказал.
— Спасибо.
— Сабина, ты его не слушай, когда он заводится. Он у нас такой.
Она посмотрела на раковину, предназначенную для чужой головы.
— Я знаю, какой он.
* * *Когда Сабина вернулась в большой зал, там уже стояла другая женщина. Она держала маленькую собаку, одетую в попону, и расспрашивала мужчину о возможности поставить кушетку.
— Вы закончили? — спросил он Сабину.
— Мне нужен договор и день подумать.
— Я же говорил, что держать не буду.
— Я не прошу держать. Пришлите договор.
Он протянул ей лист, сложенный пополам. Сабина убрала его в сумку и вышла. За спиной женщина произнесла: «Здесь только перекрасить», и мужчина, только что запрещавший трогать перегородку, бодро ответил, что об этом можно договориться.
Сабина дошла до остановки пешком, хотя автобус уже подошёл. Ей хотелось позвонить отцу и сказать, что из-за него она опять упустила что-то своё. Это было бы неправдой. Помещение стоило дороже, чем она рассчитывала, а холод от пола чувствовался даже через ботинки. Но обвинение просилось на язык именно потому, что было удобным.
Она позвонила матери.
— С папой разговаривают. Проверяют дорогу. Артур подтвердил, что они были вместе.
Мать заплакала. Сабина стояла под мокрым рекламным щитом и слушала. На плакате обещали новые квартиры с видом на реку. В углу крупно было написано «СЕМЬЯ», и под этим словом улыбающийся отец держал ребёнка на плечах.
— Он ведь ничего… — начала мать.
— Я не думаю, что он кого-то убил.
— Почему ты так говоришь?
— Как?
— «Не думаю». Ты же знаешь своего отца.
Сабина закрыла глаза.
— Я знаю, что в понедельник он был с Артуром. Остальное проверяют. Мам, мне надо вернуться к работе.
— Ты злишься на нас.
— Сейчас да.
Мать перестала плакать. Сабина уже ждала обиды, но услышала другое:
— Я тоже.
Они помолчали. По мокрому стеклу остановки стекала вода. Сабина провела пальцем по внутренней сухой стороне, повторяя путь одной из капель.
— Ты сегодня ела? — спросила мать.
— Ещё нет.
— Поешь.
На этот раз Сабина не почувствовала, что ей снова выдали работу.
* * *В мастерскую она вернулась с пирожком в бумажном пакете. Мальчик давно ушёл на уроки. Из соседней комнаты доносился пылесос.
Кларнет лежал так, как она его оставила. Сабина собрала инструмент, проверила ход клапанов и упаковала в футляр. На крышку наклеила маленькую записку: «Не используйте клей. Позвоните мне». Прочла и сняла. Хозяйка и так поняла; лишняя воспитательная фраза не сделает её осторожнее, только заставит в следующий раз скрыть поломку.
Отец позвонил после часа.
— Всё нормально.
Сабина села.
— Что значит «нормально»?
— Разговаривают. Проверяют. Я им всё дал.
— Ты был в бюро?
— Был.
— Кричал?
Он помолчал.
— Я сказал, что не звонил.
— Это можно сказать тихо.
— Когда на тебя смотрят, как на…
— Пап.
Он снова замолчал. Сабина слышала улицу, поворотник какой-то машины, кашель рядом с телефоном.
— Я не хотел её пугать, — сказал он.
Она не стала отвечать, что этого мало. Отец наконец говорил о женщине, а не о том, как его увидели.
— Ты Артуру позвонила? — спросил он.
— Да.
— Зачем? Он и так всё сказал.
— Потому что я твоя дочь.
Это прозвучало резче, чем она собиралась. Отец вздохнул.
— Я яблоки тебе хорошие привёз?
— Хорошие.
— Там одно мятое было, я выкинул.
— Пап, я сама могу выкинуть мятое яблоко.
На другом конце вдруг коротко засмеялись. Смех был не к месту, и оттого Сабина едва не заплакала.
— Знаю, — сказал он.
Она вспомнила договор в сумке.
— Я хочу снять мастерскую. Отдельную. Сегодня смотрела.
— Где?
Она назвала улицу.
— Там сыро, — немедленно сказал отец. — Подвал затапливает. Я тебя отвезу посмотреть другое, возле бывшей…
— Я сама посмотрю.
— Я могу помочь.
— Можешь. Когда попрошу.
Он не ответил сразу. Сабина ждала, что он обидится, но отец только уточнил, будет ли она вечером дома. Она сказала, что до восьми работает и потом хочет побыть одна.
— Хорошо. Позвоню завтра.
— Позвони сегодня. Только не приезжай без звонка.