Она опять врёт

Глава 3. Три тысячи

Утром Олег ушёл первым. Написал на обороте магазинного чека: «Буду на телефоне», положил сверху мандарин, чтобы записка не потерялась. Татьяна не понимала, куда она могла потеряться на пустом столе, но чек оставила.

Кира спала, закрыв ладонью рот. Возле подушки лежал лист с нарисованным окном. В нём не было людей, только четыре тёмных прямоугольника и открытая форточка. Татьяна нагнулась за одеялом, сползшим на пол, и увидела телефон под кроватью. Зарядки в нём не было. Она подняла его, положила на стол и воткнула провод.

— Не трогай, — сказала Кира, не открывая глаз.

— Зарядить поставила. Вставай понемногу.

На работу Татьяна позвонила в семь. Начальница, Эльза Романовна, уже была в цехе: за её голосом слышался ритмичный лязг подающего механизма.

— Я в новостях прочла, — сказала она. — Ты её знала?

— Мы в одном классе. Детей имею в виду. Меня вызывают, и Киру будут спрашивать.

— Когда?

— Ещё не сказали.

На том конце закрыли какую-то тяжёлую дверь. Стало тише.

— Таня, ты мне время скажи. Совсем тебя не ждать?

— Сегодня, наверное, совсем.

Эльза Романовна вздохнула.

— Хорошо. С Диной договорись, я её на твоё окно поставлю. И потом документ возьми, что тебя вызывали.

— Да.

— Кира-то как?

Татьяна взглянула в сторону комнаты.

— Спит.

— Пусть поспит.

Начальница отключилась, и совет оказался бесполезным: Кира уже стояла за спиной матери, закутанная в одеяло.

— Мне в школу надо?

— Пишут, ко второму уроку.

— Я не пойду.

Татьяна поставила на плиту маленькую сковороду.

— Давай сначала поедим.

— Ты можешь просто сказать: надо или не надо?

— Я могу сказать, что сейчас пожарю тебе яйцо. Остальное узнаем.

Дочь села на табуретку, подвернула под себя ногу. Одеяло волочилось по полу. Татьяна уже не стала поправлять.

Двенадцатого февраля Кира тоже сидела на этой табуретке. На ней были школьные брюки, мокрые ниже колен. Она вошла, бросила рюкзак и первым делом попросила три тысячи.

— На что? — спросила тогда Татьяна.

— Надо.

— Мне тоже надо. Кира, говори нормально.

Дочь достала телефон и положила перед ней. На экране была переписка с Никитой Савельевым. Его круглая фотография, его имя. Татьяна помнила фотографии в этом возрасте: мальчики опускали голову и снимали себя снизу, чтобы казаться злее.

«Завтра принесёшь три штуки. Иначе твоей матери ещё устроим».

Татьяна перечитала сообщение, пока эти три тысячи не перестали быть деньгами.

— Что значит «ещё»?

Кира молчала. Она заранее приготовилась к этому молчанию: села так, чтобы мать видела мокрые штанины, но не видела её лица.

За два дня до того Татьяна упала возле служебного входа в прачечную. Несла мешок белья, поскользнулась на сливе, который прихватило морозом. Мешок разошёлся по шву; простыни вывалились прямо в грязный снег. Дина смеялась и одновременно помогала ей подняться. Татьяна сама засмеялась, потому что больно не было, только обидно за новую подошву, которую в магазине называли нескользкой.

Снимать себя она никого не просила.

Никита проходил мимо с двумя приятелями. Снял издалека, затем приблизил кадр: Татьяна на четвереньках собирала разлетевшееся бельё. Кто-то наложил на видео музыку и подписал: «Доставка королевы». Ролик попал в детскую переписку. Кира узнала её сразу — по пальто с белой пуговицей на манжете вместо чёрной.

Об этом ролике Татьяна узнала уже после сообщения про три тысячи. Смотрела его с телефона дочери, чувствуя, как глупо раскрывается рот у женщины в кадре. Хотелось сказать, что на самом деле было не так. Но было именно так: она упала, Дина смеялась, мешок порвался.

Потом Татьяна взяла свой телефон и позвонила Дмитрию Савельеву.

Он не поверил. Это было хуже всего. Сказал: «Подождите, я с ним поговорю», — словно она могла стоять на кухне с готовым доказательством и ждать, пока он придумает, как защитить сына.

Татьяна отправила снимок в родительский чат. Написала: «Теперь объясните мне, что это». Светлана Погодина ответила первой: «Разбираться немедленно». Татьяне в тот вечер даже понравилось, как быстро она включилась.

Потом было три дня звонков, голосовых сообщений и предложений всем собраться. Никита перестал ходить в школу, потому что его мать решила до выяснения держать его дома. Кира один раз спросила, будут ли из-за такого сажать. Татьяна ответила, что пусть думает тот, кто это пишет.

В понедельник позвонила Инна Дёмина.

Яся показала ей другой разговор. Там был тот же снимок, только отправленный Кирой подруге, и под ним фраза: «Прикинь, если я это маме скину». Ниже Яся спрашивала, написал ли Никита на самом деле. Кира отвечала: «Нет, но заслужил».

Инна приехала к ним вечером, привезла Ясю. Четыре человека сидели на кухне, где для четырёх человек не было места. Татьяна велела дочери открыть переписку целиком. Кира отказалась. Тогда Инна молча положила на стол телефон Яси.

У Яси дрожали колени. Она спрятала их под табуретку, а потом сказала:

— Я не знала, что ты правда отправишь.

Кира посмотрела на неё с ненавистью.

Она не призналась сразу. Сперва сказала, что написала это для шутки, но Никита до того угрожал устно. Потом — что он не грозил, однако мог бы. После третьего вопроса крикнула матери: «Я из-за тебя вообще-то!»

Татьяна ударила ладонью по столу. Чай выплеснулся из чашки Инны. Яся заплакала, хотя её никто не трогал.

Теперь Татьяне было страшнее всего вспоминать не этот крик. Страшнее — несколько минут перед ним, когда она уже всё поняла, но всё ещё искала, что сказать Инне, чтобы та ушла и они могли разобраться без свидетелей.

На следующий день они с Кирой пришли в школу. В кабинете были Савельевы, Любовь Андреевна и заместитель директора. Никита сидел между родителями и смотрел в пол. Когда Татьяна стала извиняться, он поднял глаза.

— Она всем написала, что я деньги отбираю.

— Я знаю, — ответила Татьяна.

— Мне теперь как идти?

Ответа у неё не было. Его мать, Людмила, плакала тихо, вытирая щёки двумя сложенными салфетками. Дмитрий сидел неподвижно и сказал только один раз:

— Вы нам взрослую жизнь испортить готовы были, а теперь «знаю».

Позже Светлана написала Татьяне: людям сообщили обвинение, людям нужно сообщить, что оно оказалось неправдой. В этом она была права. Татьяна не смогла оспорить саму необходимость исправить сказанное и потому не стала спорить о форме.

Голосовое она записывала пять раз. На четвёртый Кира заперлась в ванной и сказала, что выйдет, когда мать «перестанет позориться». На пятый Татьяна нажала отправку.

Она сообщила, что обвинение было ложным, что Никита денег не требовал, а она поверила изображению переписки, не разобравшись. Попросила не пересылать первоначальное сообщение и не обижать мальчика. Последние слова — «Я прошу у всей семьи прощения» — прозвучали чужим голосом, сдавленным и слишком торжественным.

Некоторые ответили сердечками. Татьяна не знала, что они означают.

В начале марта, сдавая своё пальто, соседка упомянула три тысячи. Про ролик с прачечной она ничего не знала, а про голосовое знала почти дословно.

Яйцо зашипело громче. Татьяна убавила огонь.

— Ты его с обеих сторон? — спросила Кира.

— Как обычно.

— Не надо переворачивать.

— Ты же всегда просила…

— Сегодня не хочу.

Татьяна накрыла сковороду крышкой. Кира взяла мандарин с записки Олега и стала его чистить, всё ещё не вылезая из одеяла.

— Любовь Андреевна ответила, — сказала мать.

Пальцы дочери замерли.

— Что?

— Говорит, не ходила к кассе. Ушла домой.

— Она врёт.

Татьяна посмотрела на маленький жёлтый круг мандариновой кожуры на столе.

— Кира…

— Вот. Началось.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты так сказала «Кира».

Татьяна переложила яйцо на тарелку. Желток дрожал, белок у самого края успел поджариться. Она поставила тарелку перед дочерью, подвинула хлеб.

— Рассказывать будешь следователю. Что видела, то и расскажешь. Я за тебя не могу знать.

— Ты можешь просто поверить.

Татьяна села напротив. Дочь смотрела на неё поверх тарелки, не мигая.

— Я вчера позвонила. Мы сегодня поедем. Я буду рядом. Это я могу.

Кира опустила вилку. Есть не начала.

В восемь сорок позвонил Резников. Говорил спокойно, чуть хрипло, будто только что вышел с улицы. Предложил приехать к двум: он договорился с психологом, до этого хотел получить объяснение самой Татьяны. Уточнил возраст дочери, спросил, с кем она живёт, и назвал адрес.

— В школу ей сегодня не идти? — спросила Татьяна.

— Этот вопрос решайте сами. Нам нужна будет она и вы. Если ранее что-то писала об увиденном, пусть сохранит, не переписывая.

— Она сказала устно. Отцу. Потом мне.

— Хорошо.

Татьяна хотела добавить про февраль. Уже набрала воздуха. Резников тем временем уточнял, как пишется её отчество, и она ответила на этот вопрос вместо того, который сама себе придумала.

После разговора Кира заявила, что в школу всё-таки пойдёт.

— Сначала не хотела, теперь хочешь?

— Мне тетрадь надо забрать.

— Какую?

— По английскому. Ты все мои тетради знаешь?

В обычный день Татьяна бы прикрикнула. Сейчас сказала:

— Я провожу и заберу. К двум нам ехать.

Кира отодвинула тарелку с нетронутым яйцом.

У подъезда уже стояла Валентина Егоровна с мусорным пакетом. Увидела их, помедлила, потом заговорила об исчезнувших весной урнах, словно в доме за ночь произошло только это.

— Куда теперь носить, непонятно. Вон до контейнеров всё растаяло, не пройдёшь.

Татьяна кивнула. Была благодарна ей за урны.

Кира шагала впереди. Над серыми домами стояло низкое светлое небо; снег вдоль дороги почернел, обнажив прошлогоднюю траву и обёртки. Татьяна увидела, что у дочери один шнурок развязался, сказала об этом. Кира затянула узел прямо на ходу, поставив ногу на бетонный блок, и снова ушла вперёд.

У школы собрались взрослые. Одни привели детей, другие, кажется, пришли просто постоять. Белый микроавтобус телеканала остановился на противоположной стороне дороги. Из него вышел мужчина с камерой, посмотрел на школьную вывеску, потом поднял воротник.

— Не смотри туда, — сказала Татьяна.

— Да я не смотрю.

Кира поднялась по ступенькам, придержала дверь для первоклассника. Он прошёл у неё под рукой, волоча почти пустой мешок со сменкой. Когда дверь закрылась, Татьяна осталась среди родителей одна, хотя минуту назад они с дочерью шли вместе.

Дмитрий Савельев стоял у ограды. Рядом был Никита: засунул руки в карманы и слушал отца, глядя куда-то вбок. Татьяна хотела пройти мимо, но Савельев заметил её.

— Доброе утро, — сказала она.

Он кивнул. Никита не повернулся.

— Вы вчера со Светланой говорили? — спросил Дмитрий.

— В коридоре. А что?

— Меня ночью спрашивали, кто оставался. Я рано вышел.

— Меня тоже спрашивали.

Он застегнул на сыне верхнюю кнопку куртки. Никита дёрнул плечом.

— Пап, ну хватит.

— Иди. Я после шестого заберу.

Мальчик побежал через двор. Дмитрий проводил его глазами и повернулся к Татьяне.

— Там камеру привезли. Дети сейчас начнут рассказывать всё подряд. Вы своей скажите, чтобы к ним не лезла.

Татьяна посмотрела через дорогу. Мужчина с камерой уже разговаривал с двумя женщинами.

— Я сказала.

Савельев хотел ответить, но из дверей школы вышла Любовь Андреевна. На ней была вчерашняя кофта, поверх неё — расстёгнутая куртка. Она заметила Татьяну, подошла и тихо попросила зайти.

— Ваша дочь уже пришла. Давайте сейчас поговорим, пока не начались уроки.

Татьяна спросила:

— О чём?

Учительница посмотрела на Дмитрия, потом на микроавтобус за дорогой.

— Не здесь.

Глава 4. Голос в коридоре

Любовь Андреевна привела её в пустую учительскую. На длинном столе стоял электрический чайник, рядом на блюдце лежали засохшие половинки лимона. Кто-то оставил открытым журнал с колонками фамилий. Учительница перевернула его обложкой вверх.

— Садитесь.

Татьяна осталась стоять.

— У меня к двум вызов. Потом Кира.

— Я не задержу. Вы кому-то уже рассказывали то, что написали мне ночью?

— Полиции.

Любовь Андреевна положила очки на стол. Одна дужка попала на мокрый круг от чашки.

— Понятно.

— Они сами просили сообщать, если что-то…

— Я понимаю. Вы правильно сделали, что сообщили. Но вы же помните, чем закончилась прошлая поспешность.

Татьяна стиснула ручки сумки. В феврале она слышала этот голос совсем другим: тогда Любовь Андреевна осторожно, как к больной, обращалась к ней по имени-отчеству. Теперь снова могла говорить «вы же помните».

— Дочь говорит, видела вас. Я передала именно это.

— Передали с уверенностью?

— Я не присутствовала. Как я могу с уверенностью?

— В таком случае объясните ей, пожалуйста, что узнать человека издалека и точно его видеть — разные вещи.

— Она говорит, видела лицо.

Учительница открыла сумку, потом закрыла. За дверью хлопали шкафчики, переговаривались две женщины. Одна спросила другую, у кого ключ от методического кабинета.

— Татьяна, сейчас погиб человек. Вы ведь понимаете, что это уже не наша внутренняя школьная история?

— Понимаю.

— Поэтому я прошу вас…

— Что именно вы просите?

Любовь Андреевна посмотрела на неё устало и неприязненно.

— Я прошу не делать меня виноватой на основании слов ребёнка, который уже однажды…

Татьяна перебила:

— Я не говорила, что вы виноваты.

— А что вы говорили?

— Что Кира видела вас со Светланой. Если бы она видела меня, я бы сказала, почему мы там стояли.

За дверью замолчали. Татьяна поняла, что говорила слишком громко. Учительница тоже поняла и подошла закрыть дверь плотнее, но та не защёлкивалась: язычок упирался в косяк. Пришлось оставить как было.

— Мы разговаривали здесь, в школе. После собрания, — сказала Любовь Андреевна. — Вы сами это видели.

— Я видела, как вы её позвали.

— Вот. Мы уточняли некоторые вопросы.

— Потом?

— Потом я ушла домой.

— Вы через заднюю калитку ходите?

Учительница медленно взяла со стола очки и вытерла мокрую дужку.

— Я хожу разными дорогами. До свидания, Татьяна. Меня ждёт класс.

Когда они вышли, у шкафчиков никого не было. Осталась синяя кофта, перекинутая через спинку стула, и кружка с надписью про лучший класс. Татьяна пошла к выходу, не глядя по сторонам. Внизу охранник спросил, всё ли она решила.

— Не знаю, — ответила она.

Он кивнул, словно это был обычный ответ школьных родителей.

До назначенного времени оставалось ещё несколько часов. Дома Татьяна пыталась погладить чистые наволочки хозяйки квартиры: их было всего четыре, они лежали с воскресенья. После второй выключила утюг, проверила, что действительно выключила, и пошла к школе слишком рано.

Кира вышла одна. Увидела мать и резко свернула вдоль ограды.

— Стой. Нам в другую сторону.

— Я знаю.

— Что случилось?

Дочь не ответила. Татьяна догнала её возле остановки.

— Любовь Андреевна к тебе подходила?

— Она при всех сказала, чтобы мы не придумывали подробности. На меня не смотрела.

Татьяна представила себе класс: двадцать с лишним детей, учительница у доски, тщательно отведённый взгляд. От этого взгляда нельзя было защитить дочь никаким разговором в пустой учительской.

— Она твоё имя называла?

— Не надо, мам. Пожалуйста.

— Что не надо?

— Идти обратно. Писать. Звонить. Ты начинаешь защищать, потом хуже.

Кира встала за остановочный павильон, спрятавшись от дороги. Под стеклом висела афиша детского концерта. У улыбающегося мальчика на афише кто-то дорисовал усы. Татьяна заметила, как дочь посмотрела на них и отвела глаза.

Они поехали на автобусе. Кира села у окна, прижала рюкзак к животу и всю дорогу не вынимала телефона. Татьяна держала в сумке свой паспорт, свидетельство о рождении дочери и школьный бланк согласия, который попал туда по ошибке. В здании следственного отдела её попросили подождать. На стене висели часы, и каждая минута у них начиналась с сухого щелчка.

Резников вышел сам. Он был моложе, чем Татьяна представила по голосу, в простой тёмной рубашке. Спросил, не холодно ли им в коридоре, указал на батарею возле другого окна.

— Сначала поговорим с вами. Дочь пока здесь. Полина Викторовна сейчас подойдёт.

Татьяна посмотрела на Киру.

— Я подожду, — сказала та раньше, чем мать успела спросить.

В кабинете Резникова на подоконнике лежала стопка папок, прижатая банкой растворимого кофе. Татьяна смотрела туда, пока он записывал её данные. Потом он объяснил порядок разговора, права, ответственность и предложил рассказать о вчерашнем вечере с того момента, как она пришла в школу.

Сначала рассказ получился длинным и ненужным: отпросилась со смены, не было автобуса, опоздала, села возле Савельева. Резников её не останавливал. Лишь один раз уточнил, откуда она узнала время окончания собрания.