Она опять врёт
- -
- 100%
- +
— По ощущениям. В магазине потом посмотрела на телефон, было девятнадцать двадцать две.
— Чек сохранился?
Она стала рыться в сумке. Нашла аптечный, отдала ему не тот, забрала обратно. Магазинный лежал в пакете с хлебом, а бумажку на кухне оставил Олег — это был его чек, не её.
— Дома. Если не выбросила.
— Найдёте — сообщите. Если не найдёте, тоже скажите. Не подбирайте похожий.
— Зачем бы мне подбирать?
— Иногда люди хотят помочь и приносят вчерашний вместо нужного. Я поэтому уточняю.
Он спросил про ссору. Татьяна повторила вчерашние слова, а на фразе «Ты же только что сказала» сбилась: в школе она на «ты» обратилась к Светлане впервые за долгое время. Резникову это было неважно. Ему было важно, куда Погодина направилась, когда Татьяна пошла к лестнице, и видел ли кто-нибудь ещё их разговор.
— Я её за руку не хватала, — вдруг сказала Татьяна.
Он поднял голову.
— Я об этом не спрашивал.
— Она меня за рукав тронула. Я убрала её руку. Это всё.
Резников помедлил, затем записал и это.
Про февраль он спросил отдельно. Татьяна рассказала. Не стала объяснять, что дочь защищала её от унизительного ролика, пока он не спросил о причине. Назвала и сообщение о трёх тысячах, и то, как выяснилось, что оно поддельное.
— Сохранилось?
— У меня и у Инны. Наверное, у многих.
— Первые сообщения пришлёте, о которых говорили. С датами. То, что касается ссоры со Светланой.
Татьяна кивнула.
— Теперь ей не поверят? — спросила она.
Резников отодвинул клавиатуру.
— Я не знаю, что она видела. Для этого и будем спрашивать. Вчерашний вечер проверяем отдельно.
Татьяна не сразу поднялась.
— Скажите хотя бы, что со Светланой сделали.
— По предварительным данным, её задушили. Точные обстоятельства устанавливаем.
Татьяна посмотрела на собственные руки, лежавшие на сумке. Вчера она сняла чужую ладонь со своего рукава и ушла за хлебом. За стеной кабинета кто-то засмеялся; ей стало стыдно за то, что этот обычный звук вызвал такую злость.
В коридоре Кира сидела рядом с женщиной в сером жакете. У женщины были короткие волосы, мягкая тканевая сумка и бутылка воды. Она говорила с дочерью о том, где здесь туалет. Татьяне этот разговор понравился больше, чем если бы она услышала сочувствие.
— Полина Викторовна Титова, психолог, — представилась женщина. — Вы мама?
Кира вздохнула, словно мать и здесь пыталась занять слишком много места.
В кабинете подготовили камеру. Резников объяснил, зачем записывают разговор; спросил о возражениях. Кира посмотрела на мать. Татьяна ответила, что не возражает, и дочь тихо сказала то же. Психолог села сбоку, мать — чуть позади Киры. Резников попросил Татьяну не дополнять ответы, даже если ей кажется, что дочь забыла важное.
Он начал не с учительницы.
— Расскажи, что ты делала вчера после уроков.
Кира назвала время, когда закончились занятия, сказала, что дошла до дома, поела, потом гуляла с Ясей. Не глядя на мать, уточнила, что разрешения гулять не спрашивала.
— Где гуляли?
— По двору. Потом до школы.
— Зачем до школы?
— Просто.
— С Яной вместе?
— Сначала. Она домой раньше ушла.
Татьяна смотрела на волосы дочери. В хвосте выбилась тонкая прядка, электризовалась и прилипла к воротнику. Очень хотелось поправить. Она убрала руки под сумку.
— Ты говоришь, видела Светлану Погодину. Расскажи об этом сама, как помнишь.
Кира поёрзала.
— Я шла со стороны пятиэтажек. Там тропинка, не главные ворота, а к стадиону. Они стояли возле кассы. Только не прямо возле стены. Где калитка и фонарь. Костина мама и Любовь Андреевна.
— Как далеко ты была?
— Не знаю. Отсюда до той двери, наверное. Или дальше.
Она показала на коридор. Резников не переводил её жест в метры. Спросил, можно ли было видеть лица.
— Любовь Андреевна повернулась. Я сразу узнала. А Костина мама боком. Она в шапке была, такой чёрной, но я её тоже узнала.
— Что они делали?
— Стояли. У Любови Андреевны была папка. Костина мама в неё показывала. Потом Любовь Андреевна закрыла. Вот так.
Кира свела ладони. Правой ударила по левой тыльной стороной, получилось неестественно, и она тут же повторила жест.
— Что они говорили, ты слышала?
— Нет. Там дорога. Машины. Только она смеялась.
— Кто?
— Костина мама.
— А потом?
— Я ушла.
— Они остались?
— Наверное. Я не смотрела.
— Почему не посмотрела?
Кира перевела взгляд на психолога.
— Не хотела, чтобы учительница увидела.
— Почему?
— Мама думала, что я дома. Ну и… Она бы спросила, почему я здесь.
Татьяна знала эту интонацию. За словами «ну и» оставалось что-то ещё. Она наклонилась вперёд, но Полина Викторовна коротко посмотрела на неё, и Татьяна выпрямилась.
Дальше уточняли время. Кира сказала: после семи, но до того, как написала матери, что уже дома. Резников попросил показать сообщение. Девочка сама открыла переписку. Девятнадцать двадцать две.
— Когда ты его отправляла, где была?
Кира посмотрела на мать впервые с начала разговора.
— Уже почти дома.
Татьяна кивнула, хотя её никто ни о чём не спрашивал.
— «Почти» — это где? — уточнил Резников.
— Возле нашего магазина. Который во дворе. Не где мама покупала.
— Понял. Кого-нибудь ещё встречала по дороге?
Дочь перечислила пожилую женщину с собакой и двух ребят, знакомых ей в лицо. Фамилий их не знала; они окликнули друг друга прозвищами, которых она не разобрала.
Прошло минут сорок. Психолог предложила перерыв, и Резников остановил запись. В коридоре Кира выпила почти всю воду из бутылки Полины Викторовны. Татьяна дала ей свой платок вытереть мокрый подбородок. Дочь взяла его молча.
— Мам, я сегодня точно больше никуда не пойду?
— Домой поедем.
— Я не хочу на автобусе.
Татьяна проверила остаток на карте.
— Возьмём такси.
После перерыва долгое возвращение к вечеру не понадобилось: уточнили одежду, видимость, направление тропинки. Ничего нового Кира не сказала. Когда читали записанное, она попросила исправить «шла к стадиону» на «шла по тропинке возле стадиона». Татьяна почувствовала странное облегчение от этой маленькой поправки. Дочь хотя бы следила за тем, что за ней записали.
На выходе она спросила у Резникова, действительно ли Погодину убили. Он посмотрел на Татьяну, потом снова на Киру.
— Мы расследуем её смерть. То, что ты рассказала, проверим. Если вспомнишь что-то ещё, скажи маме, она свяжется со мной.
— А учительница узнает, что это я?
— Сведения о разговоре просто так не распространяют. Но она уже знает от твоей мамы, что ты сообщила о встрече. Я правильно понимаю?
Татьяна ответила, что писала Любови Андреевне Скворцовой. Кира отвернулась.
Резников не стал обещать, что никто ничего не узнает. Записал телефон Олега, проводил их до двери.
В такси дочь закрыла глаза и прислонилась лбом к стеклу. На поворотах её качало. Татьяна попросила водителя сделать музыку тише, и тот выключил совсем.
Возле дома Кира неожиданно взяла мать за рукав.
— Я не придумала их.
— Я слышала, что ты сказала.
— Не это. Ты всё время так отвечаешь.
Татьяна стояла с открытой дверцей, не зная, выйти ей или сесть обратно. Водитель смотрел на них в зеркало.
— Кира, пойдём домой.
Дочь отпустила рукав. Через лужу возле подъезда они переступили по одному кирпичу, который кто-то положил в воду утром. Татьяна подождала, пока Кира откроет дверь ключом.
Уже на лестнице пришло сообщение от Инны.
«Яся говорит, Киру сегодня забрали спрашивать. Это правда? Позвони мне. Они вчера вместе не гуляли».
Глава 5. У задних ворот
Инна приехала сама. Поставила у двери пакет с яблоками, хотя её никто не просил ничего покупать, и не стала снимать куртку.
— Яся у бабушки была. С половины седьмого. Я её после работы забрала.
Татьяна стояла посреди кухни. За стеной Кира включила воду в ванной. Шум не прекращался так долго, словно она собиралась вымыть всю квартиру.
— Я ей написала, — продолжала Инна. — Спросила, может, до бабушки успели погулять. Говорит, после уроков виделись, потом нет.
— Я поняла.
— Ты только не подумай, что я…
— Инна, я поняла.
Она подвинула гостье стул. Та наконец расстегнула куртку, но садиться не стала.
— Нам второй раз это не надо. Я тебе честно говорю. Яся в феврале неделю плакала, что Киру сдала. Я ей объясняла, что правильно сделала, а она всё равно. Сейчас она ни при чём.
Вода выключилась. За дверью ванной стало тихо.
Татьяна позвала дочь. Кира вышла, вытирая руки о штаны, хотя полотенце висело на своём месте.
— Мы вчера не гуляли, — сказала она сразу. — Я просто так сказала.
Инна посмотрела на Татьяну.
— Зачем? — спросила та.
— Чтобы ты не ругалась, что я одна.
— Ясей решила прикрыться?
— Я не прикрывалась.
— А как это называется?
Кира сжала губы. Татьяна почувствовала, как их разговор возвращается на знакомую дорожку: сейчас она повысит голос, дочь заплачет или закричит, Инна станет просить их обеих успокоиться. Потом все будут долго объяснять, что имели в виду.
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Я сообщу следователю, что вы не были вместе.
Кира вскинула голову.
— Мам!
— Ты там сказала, что была с Ясей. Я не могу оставить это так.
— Тогда они вообще ничего не…
Она осеклась. Инна взяла сумку.
— Я пойду. Таня, ты позвони, если что. Но Ясю, пожалуйста, не надо.
После её ухода Татьяна закрыла дверь и прислонилась к ней затылком.
— Где ты гуляла одна?
— Я сказала. У школы.
— Почему именно там?
— А где мне можно? До вокзала можно? До торгового можно? Никуда нельзя. У школы тоже теперь нельзя.
— Я спрашиваю про вчера.
Кира заплакала внезапно, зло, как будто слёзы сами её оскорбляли. Ушла к себе, но дверь не захлопнула. Татьяна слышала, как она несколько раз втянула носом воздух.
Она позвонила Резникову. Сказала, что в рассказе дочери нужно кое-что исправить. Он выслушал, попросил контакты Инны, уточнил, сама ли Кира признала, что была одна.
— Да. Только что.
— Я понял. Свяжусь с вами, если понадобится дополнительное действие. Пока запишите её слова как помните. Не заставляйте восстанавливать весь вечер заново.
— Получается, она и вам соврала.
— Получается, рассказ о Яне нужно проверить. Я это услышал.
Сначала Татьяна вытряхнула пакеты из-под вчерашних покупок, заглянула в кухонный ящик. Магазинного чека не было. Сообщила Резникову: «Чек не нашла».
Потом она открыла тетрадь с тремя подбородками. На новой странице написала время, затем фразу Киры: «Чтобы ты не ругалась, что я одна». Ручка плохо писала на месте, куда упала капля от мокрого рукава.
Она могла бы остаться дома и каждые пять минут заглядывать в комнату дочери. Вместо этого позвонила матери, спросила, можно ли привести Киру на пару часов. Мать жила в соседнем доме, на первом этаже. Сказала, что суп ещё горячий.
Кира удивительно легко согласилась. Возможно, у бабушки её ждало меньше вопросов.
Татьяна отвела дочь, купила по просьбе матери молока, а потом пошла в сторону школы. Она никому не сообщала, куда идёт. От этого было неприятно: только что требовала отчёта от ребёнка, а сама свернула у магазина и ускорила шаг.
У главного входа стало пусто. Микроавтобус уехал, в окнах первого этажа зажгли свет. За сеткой спортивной площадки стоял одинокий человек в рабочей жилетке. Татьяна пошла вдоль ограды, туда, где школьные пятиэтажки кончались и начинался проход к стадиону.
Она давно не ходила здесь пешком. Кира когда-то каталась по этому асфальту на самокате, и Татьяна несла за ней куртку: дочери было жарко даже в ноябре. Касса тогда уже не работала. У круглого отверстия в окошке дети продавали друг другу камни и кленовые семена.
Теперь к ручке двери была привязана полоска ленты. На снегу перед ней стояли две пластмассовые банки с гвоздиками. Стена казалась ниже, чем Татьяна помнила. Возле калитки горел жёлтый фонарь, хотя ещё не совсем стемнело.
Сотрудник в форме заметил её и показал рукой, чтобы не подходила ближе.
— Здесь проход закрыт. Обходите по улице.
— Я не собиралась туда. Хотела только…
Она не договорила. Что она хотела? Проверить зрение дочери из другого места, при другом освещении, когда ни Светланы, ни учительницы здесь не было?
Татьяна остановилась на общественной дорожке, не заходя за ленту. Слева были пятиэтажки. Если Кира шла от них, то видела бы фонарь спереди, а лица стоявших под ним — вполоборота. Издалека кто-то действительно мог показаться Любовью Андреевной. С расстояния через узкий проезд ошибиться было труднее. Но Татьяна всё равно не знала, где именно стояла дочь.
— Вы её родственница? — спросили сзади.
Она обернулась. Мужчина с букетом стоял возле белой машины. На нём была тёмная куртка с маленькой нашивкой службы доставки. Лицо красное, припухшее, над верхней губой след неудачного бритья.
— У нас дети в одном классе, — сказала Татьяна.
— А.
Она узнала Игоря Погодина не сразу. На школьных фотографиях он улыбался, держал Костю за плечи и казался намного крупнее. Сейчас в широкой куртке его плечи осели.
— Соболезную.
Он кивнул, глядя на цветы.
— Они сказали, поставят. Самому не дают.
— Вам?
— Никому.
Игорь подошёл к сотруднику, что-то объяснил, протянул букет. Татьяна отвернулась, чтобы не наблюдать, как он просит разрешения на такую простую вещь. У площадки за школой стояла белая «Калина» с приоткрытым капотом. Рядом с ней работали двое мужчин; один держал маленький фонарь, хотя дневного света ещё хватало. Номер Татьяна не запомнила. У крыла белела какая-то новая неровная полоса.
Игорь вернулся без цветов.
— Вы вчера были на собрании? — спросил он.
— Да.
— Света про меня не говорила?
— Нет.
Он долго смотрел на Татьяну, словно решал, достаточно ли этого ответа.
— Костя сказал, опять ругались из-за поездки.
— Деньги обсуждали.
— И вы с ней ругались.
Татьяна почувствовала холод под пальто.
— Поспорили. О другом.
— Он уже всё знает. Все уже всё знают. Сидят у себя и передают друг другу.
У него в кармане зазвонил телефон. Игорь вынул, прочитал имя и отключил звук.
— Костя у вас? — спросила Татьяна.
— У моей сестры. Не хочу, чтобы он сюда.
— Конечно.
Игорь посмотрел на машину.
— Она мне назначила здесь. В половине восьмого. Хотела поговорить без него.
Татьяна не знала, что ответить. Слова «вы опоздали?» уже шевельнулись в голове, но она удержала их.
— Я звонил, — сказал он. — Она не брала. Машина стояла. Я ещё раз позвонил.
Он замолчал. Татьяна смотрела на залом у него на рукаве, потому что смотреть ему в лицо было слишком тяжело.
— Они ваши руки зачем… — начала она и остановилась.
На его пальцах виднелись остатки тёмного порошка, въевшегося в складки кожи. Или это была обычная рабочая грязь; она не знала. Он опустил руки в карманы.
— Всё смотрели. Всю ночь. Квартиру, фургон. Я им сразу сказал, где был.
К ним подошла Гусева. Татьяна узнала её по голосу прежде, чем женщина представилась: плотная, невысокая, в коротком пальто, шарф затянут так, что подбородка почти не видно.
— Игорь, вас сейчас позовут. Вы пока здесь подождите.
Потом она посмотрела на Татьяну.
— Сомова?
— Да. Мы вчера говорили.
— Вы зачем приехали?
— Пешком пришла. Хотела посмотреть, откуда дочь могла видеть.
Гусева окинула взглядом дорожку и ограду.
— С дочерью это отдельно сделают, если потребуется. Не надо её сюда приводить самим и подсказывать место.
— Я одна. Она у бабушки.
— Хорошо. Если у вас что-то ещё появилось, следователю сообщайте.
В голосе не было раздражения, но Татьяна почувствовала себя лишней. Она попрощалась с Погодиным и пошла обратно. За спиной сотрудник поднимал букет, чтобы переставить дальше от лужи.
Вероника ждала у машины на школьной стоянке. Не Татьяну — по крайней мере, сначала так показалось. Она говорила по телефону, размахивала свободной рукой, потом увидела её и поспешно отключилась.
— Таня. Подойди.
Татьяна не хотела подходить, но всё-таки свернула.
— Они у тебя про деньги спрашивали?
— Про собрание.
— Ну про спор. Со Светкой.
— Спрашивали.
Вероника прижала телефон к груди.
— Ты им сказала, что она со всеми так разговаривала?
— Меня спрашивали, как было вчера.
— Понятно.
Она открыла заднюю дверцу, подвинула детское кресло, хотя Даша давно из такого выросла, и стала искать что-то в коробке. Там лежали небольшие одинаковые пакеты, фломастеры, папки с прозрачными карманами.
— Ты школьные папки забрала? — спросила Татьяна.
— Я покупала. Это мои. На занятие.
— Я просто спросила.
— Сейчас все просто спрашивают.
Вероника выпрямилась. В руке у неё был мятый конверт.
— Тебе я могу вернуть те деньги, если ты переживаешь. Тысячу четыреста. Прямо сейчас.
Татьяна посмотрела на конверт, потом на неё.
— Я не просила вернуть.
— Ну ты вчера спрашивала.
— Сколько доплачивать.
— Какая разница? Забери и всё.
Татьяна ощутила знакомое желание согласиться. Тысяча четыреста — продукты на несколько дней, такси сегодня уже съело часть остатка. Можно взять своё, перестать быть участницей этой истории с автобусом, сказать Кире, что пока не поедет.
Вероника протянула конверт ближе.
— Только в общий чат сейчас не пиши. Я всем постепенно верну. У людей же разное положение.
— Тогда переводом, — сказала Татьяна. — И подпиши, за что возвращаешь.
Вероника убрала руку.
— У меня на карте сейчас нет.
— Позже.
— Таня, ты чего? Я тебе по-человечески.
Татьяна застегнула карман пальто, хотя он и так был закрыт.
— Я тоже.
От стоянки она ушла почти бегом. Деньги всё ещё очень хотелось взять. Её злило, что даже сейчас, после гибели человека, голова успевает считать пакеты молока.
У матери Кира заснула на диване перед включённым телевизором. Бабушка смотрела передачу без звука: сказала, не хотела будить. Под щекой у дочери лежала ладонь, на ресницах засохли следы слёз.
— Есть будешь? — спросила мать.
Татьяна покачала головой.
— Зря. От голода только хуже.
Она всё-таки села на кухне и съела тарелку супа. Мать не спрашивала ничего о школе. Сказала лишь, что в комнате пора подклеить обои возле окна; если Олег будет в воскресенье, пусть посмотрит. Татьяна ответила: сама посмотрит.
Киру пришлось будить трижды. Дочь шла домой медленно, сонная, злилась на каждый скользкий участок. В квартире бросила куртку на стул и скрылась в ванной.
Татьяна подняла куртку. Из открытого кармана выпал ключ на коротком тканевом шнурке. Ключ был обычный, от их нижнего замка, но у самого основания бороздки застряло что-то белое.
Она поднесла его к лампе.
Татьяна часто находила белые крошки в вещах после смены: от порошка, от штукатурки возле лестницы, от дешёвого мелка для меток на мешках. Эта крошка была твёрдой. Она провела по ней ногтем и остановилась.
В памяти возникло белое крыло «Калины», фонарик в руке мужчины и неровная полоса, которую она успела заметить, отвернувшись от Погодина.
Ключ лежал у неё на ладони, ещё тёплый от кармана дочери.
Глава 6. Рабочая температура
Кира посмотрела на ключ и сразу перестала вытирать волосы.
Татьяна положила его на стол, подальше от мокрого полотенца.
— Это от машины?
Дочь опустила глаза.
— Кира.
— Я только поцарапала.
Татьяна села. Колени подогнулись так неожиданно, что стул едва не отъехал из-под неё.
— Зачем?
— Она сказала про тебя.
— Что она сказала?
— Всё время говорит. И Костя. Как будто я теперь всегда буду…
Кира бросила полотенце на подоконник. Напротив светилось окно соседней кухни. Там человек в белой майке стоял спиной к стеклу и что-то резал на доске.
— Я подошла, — сказала она. — Они разговаривали. Я их увидела и пошла к машине. Она всегда там ставит. Я по двери провела. Один раз. И ушла.
— Сразу домой?
— Да.
— А фотографировала?
Кира вскинула глаза.
Татьяна не знала, почему спросила. Возможно, потому что в тринадцать лет теперь фотографировали всё: чужую беду, свой обед, пакет от покупки, новый след на чужой вещи. Дочь медленно достала телефон.
На снимке была белая дверца. Полоса от ключа шла неровно, к концу делалась тоньше. В чёрном стекле отражались фонарь и размытый край куртки Киры. Ни Светланы, ни учительницы в кадре не было.
Татьяна посмотрела время в сведениях к фотографии: девятнадцать шестнадцать.
— Кому отправила?
— Никому.
— Точно?
— Хотела Ясе. Но мы поругались. Я не отправила.
— Ты сегодня это не показала.
— Ты же видела, что я не показала!
Дочь почти кричала. Татьяна вдруг представила её за своим плечом в кабинете Резникова: маленькая, упрямая, смотрит на выключенную камеру и ждёт, когда можно будет уйти. Всё это время фотография лежала у неё в телефоне.
— Мам, я её не трогала. Вообще к ней не подходила. Я только машину.
— Я слышу.
— Ты не слышишь!
Татьяна прижала ладонь к столу. На нём ещё оставались круги от чашек.
— Я не буду с тобой сейчас кричать. Мы сообщим про фотографию и про машину. Ключ никуда не убирай.
— Ты хочешь, чтобы меня посадили?
— Я хочу понять, что ты делала вчера. Я узнаю это кусками, Кира. Каждый раз мне говорят люди со стороны или я нахожу…
Она замолчала, потому что дальше было легко произнести то, чего дочь потом не забудет. Кира села напротив, положила руки между коленями.
— Я не убивала её, — повторила она тихо.
Татьяна подвинулась вместе со стулом и обняла её. Кира сначала сидела жёстко, упираясь подбородком в плечо, потом всё-таки обмякла. Из мокрых волос холодило шею.
Они сидели так недолго. Телефон зазвонил, и Кира вздрогнула всем телом. Это был Олег.
Он приехал через двадцать минут, выслушал их и первым делом сказал, что ключ мог поцарапать что угодно. Татьяна молча показала фотографию.
— Понятно, — ответил он после паузы.
— Понятно, — повторила она.
— Я машину оплачу.
— Дело сейчас не в оплате.
— А в чём? Царапину сделала. Нехорошо, конечно. Но она же…
Он остановился, глядя на дочь.
Татьяна набрала номер Резникова. Он ответил не сразу. Выслушал, спросил, где находятся телефон и ключ, кто к ним прикасался, не пытались ли они очистить ключ или переслать снимок через редактор. Татьяна сказала, что подняла его с пола, тронула белую крошку ногтем, но ничего не смывала. Фотографию только открывали.
— Завтра утром согласуем передачу и уточнение показаний, — сказал он. — Не чистите, не исправляйте. Я сейчас сообщу сотруднику, он уточнит порядок. Девочка дома?
— Дома.
— Хорошо.