Пассажиры обратного ветра

— Вы решили, будто я на это рассчитываю?

— Я решил, что надо сказать вслух.

Она посмотрела на него, и Михаилу показалось, что его ответ ей понравился. В следующий миг она вытащила из сундука мужской сюртук и протянула ему.

— Тогда скажите вслух, это ваше?

— Нет.

— Прекрасно. Значит, ещё одна вещь Силантьева, которую он забыл.

На обшлагах были нашиты шёлковые петли. Михаил, не удержавшись, провёл пальцем по одной.

— В таком нельзя заниматься делом.

— В нём занимались только делом. Отсюда наши обстоятельства.

* * *

С отходом произошло нечто, чего Михаил не предусмотрел: все сразу повеселели.

Накануне судно казалось складом несчастий. Теперь матросы убрали трап, капитан подал команду, в глубине корпуса отозвалась машина — и одни лишь эти действия придали будущему убедительность. Ксения стояла у борта рядом с Фаней. Поля несла к носу корзину белья, забыв, что ещё вчера ненавидела всё водное пространство. Бреннер махал неизвестному человеку на пристани. Тот, после секундного сомнения, стал махать в ответ.

— Знакомый? — спросил Михаил.

— Нет. Но нельзя же отплывать, когда никто не провожает.

Город медленно развернулся. Большие суда у пристаней заслонили часть берега, потом открылась полоса домов, дворы, крыши. Колесо ударяло в воду, и в его движении слышался одинаковый, неутомимый труд. Михаил бывал на «Верности» в детстве, но помнил преимущественно обеденный стол и запрет бегать. Сейчас он смотрел на людей, занятых каждый своим, и ощущал себя единственным, кто здесь ещё не заслужил места.

Он спустился к машине. Трошин стоял у перил, проверяя что-то по звуку. Михаил не спросил что: отец любил задавать такой вопрос работникам, а потом поправлять их ответ. Сам он мог бы лишь повторить услышанные названия.

— Расход запишете к вечеру? — сказал он.

— Запишу.

— Топлива до Ярославля достаточно?

— С нашей стоянкой и оговорённым ходом — достаточно. Куда ещё решите свернуть, сперва спросите.

— Я пока никуда не решаю.

— Это хорошо.

Трошин сказал без насмешки, но Михаил всё равно ощутил себя недоучившимся. Он задержался у ограждения. Жар шёл от металла, пахло маслом и тяжёлым топливом; в промежутках между шумом машины слышались короткие человеческие слова. Рядом, за перегородкой, кочегар проверял подачу нефтяного топлива. Ни у одного из этих людей не было повода любоваться рекой.

— А прежде на дровах ходили? — спросил Михаил.

Трошин посмотрел на него с новым интересом.

— Я застал переделку. Давно. Вам лет двенадцать было.

— Мне пятнадцать было, когда отец купил судно.

— Переделали до вашего отца.

Михаил кивнул. Оказалось, у «Верности» имелась жизнь до их фамилии. Он это, конечно, знал, но знание долго оставалось пустым.

С палубы раздался грохот. Трошин поднял голову и выругался. Михаил побежал наверх, ожидая увидеть упавший сундук. Сундук стоял на месте. На боку лежала колонна из вчерашнего гостиничного ящика; Ксения и Бреннер пытались удержать длинную раму, в которой зиял дверной проём.

— Нам нужно понять, влезет ли, — объяснила она.

— Что влезет?

— Сцена.

Михаил посмотрел на проход, наполовину перекрытый рамой, и понял, почему капитан вчера потребовал отдельное условие.

— Здесь ходят люди.

— Во время спектакля не будут.

— Во время спектакля они тоже будут живые.

Осип Лукич появился прежде, чем она ответила. Он приказал снять раму и освободить проход. Ксения начала объяснять, что пока лишь примеряет, но капитан дождался, пока она закончит, и повторил приказ теми же словами. Тогда Бреннер отпустил край, подхватил снизу и понёс обратно. Без его рук спор потерял всякую практическую опору.

Ксения осталась с колонной.

— Вы хоть покажите, где можно.

— На берегу, — сказал капитан.

— На берегу не всегда дадут место.

— Тогда не всегда сыграете.

Он ушёл. Михаил ожидал, что гнев обрушится на него. Ксения молча поставила колонну в угол и достала мерную ленту, висевшую у Поли на шее.

— Держите, — сказала она ему.

— Зачем?

— У вас две руки, и обе пока свободны.

Он взял конец. Она промерила ширину салона, расстояние до двери, свободный кусок кормовой палубы. Михаил записывал цифры на обороте конверта. Теперь они работали без обещаний, что всё непременно получится; от этого дело стало легче. Вместо большого помоста можно было освободить небольшой участок, оставив проход, но разместить там сколько-нибудь многочисленную публику не удавалось. Для первых спектаклей требовался берег.

— А на ходу вы собирались выступать? — спросил он.

— Вчера мне казалось, мы сможем всё.

— А сегодня?

— Сегодня я ещё не обедала.

Он засмеялся. Она, кажется, простила ему замечание о живых зрителях.

* * *

К обеду выяснилось, что у труппы нет общего мнения даже о картошке.

Марфа Денисовна соглашалась кормить их просто и за определённую плату. Ксения предложила одну кастрюлю на всех. Зинаида Павловна сообщила, что не переносит репчатого лука; Фаня не ела сало перед пением; Юлий сказал, что умеет прожить на чае, если не придётся опять давать уроки портновской дочери. Поля поинтересовалась, можно ли вместо всех этих разговоров попросить добавки.

Михаил сидел за отдельным маленьким столом у окна. Для него Марфа принесла холодное мясо, огурцы и собственную скатерть судовладельца. Скромное преимущество показалось ему неприлично крупным. Он предложил общий стол.

— Вы ещё недельку подумайте, — посоветовала буфетчица. — Потом позовёте.

Ксения заметила мясо, но не сказала ни слова. Михаилу захотелось, чтобы сказала: возражение позволило бы ему совершить красивый жест. Он доел один, принёс в салон чай и чашки и предложил заняться расчётами.

Зинаида Павловна извлекла собственную тетрадь. На первой странице стояло: «Задолженность мне». Бреннер заглянул через плечо.

— Далеко рассчитано. До последней страницы.

— Вам, Аркадий Фомич, я тоже одолжила.

— Именно поэтому восхищаюсь.

Ксения выложила на стол серьги. На этот раз без церемонии.

— В Ярославле продам. Раньше, если потребуется. Но это будет мой взнос в поездку, не общая милостыня. При первом свободном сборе мне его возвращают.

Поля подняла голову.

— Тогда мой труд по переделкам тоже запишите. Я за июль бесплатно не шью.

— Разумеется, — ответила Ксения слишком быстро.

— Вчера вы сказали: «Нам всем нужно потерпеть».

Ксения замолчала. Михаил открыл тетрадь и вывел имя Поли в новой строке. Зинаида Павловна просмотрела его запись, кивнула и подвинула свою тетрадь ближе, чтобы не забыли о ней.

Договорились не делить сбор сразу. Сначала оплачивали место, освещение, афиши, дорогу и стол; остаток раскладывали по долям, отдельно записывая текущий труд и прежние личные ссуды. Старое жалованье Силантьева в эти деньги не превращалось. Ксения не смогла обещать, что его когда-нибудь получат, и произнесла это вслух. Фаня опустила глаза. Бреннер попросил только, чтобы при первом возможном расчёте ему выдали хоть что-то на перевод жене.

— Она думает, мы уже в Костроме, — сказал он.

— Почему?

— Потому что из Костромы я обещал выслать. Рыбинск у неё уже кончился.

На этот раз никто не засмеялся, и он поспешил закрыть тему, предложив продать в Ярославле Силантьеву шляпу. Шляпа тоже осталась. Ксения вспомнила жёлтые сапоги, представив не ловкого беглеца, а человека, который, должно быть, так испугался, что не успел правильно одеться. Жалость не сделала его поступок лучше.

К вечеру труппа репетировала в салоне. Михаил намеревался уйти, но Ксения попросила прочесть реплики отсутствующего Гоши. Он объяснил, что никогда не играл.

— И не надо. Читайте, что написано. Нам нужно услышать промежутки.

Он прочёл первую фразу. Бреннер ответил. Михаил продолжил и слишком рано перевернул страницу. Ксения остановила.

— Здесь ещё моя реплика.

— Вы молчали.

— Я и должна была молчать. Пока не решу соврать.

Он посмотрел в текст. Молчания там не было.

— В пьесе этого не написано.

— В пьесе вообще половины нет.

Его это неожиданно захватило. Дома о театре говорили преимущественно как о приятном вечере или сомнительном занятии; здесь же люди могли пятнадцать минут выяснять, когда женщина решает соврать человеку, которому обязана денег. Ксения несколько раз прошла от окна к стулу. На третьем проходе Михаил понял, что видит уже другую женщину: она будто несла с собой чужое, ещё не произнесённое признание. Красота её не изменилась; изменилось значение каждого движения.

— Теперь, — сказала Зинаида Павловна.

— Рано, — возразила Ксения.

— Теперь. Иначе он успеет подумать.

Она показала сама. Подошла к стулу, положила руку на спинку, взглянула на Бреннера — и вдруг стала моложе, но не той натужной молодостью, которую Михаил привык замечать в театре. Её героиня просто очень хотела быть любимой и полагала, что ещё имеет на это право.

Ксения повторила. На этот раз неудачно.

— Вы мой взгляд взяли, — сказала Зинаида. — Вам он не нужен. У вас глаза другие.

В салоне стало душно. Михаил держал книгу и боялся шевельнуться. Он уже не чувствовал, что одалживает им время; скорее ему позволили присутствовать при занятии, ради которого остальные могли не замечать ни его фамилии, ни его денег.

Ксения наконец рассердилась.

— Продолжим завтра.

— Завтра у нас берег, — напомнил Бреннер.

— Значит, вечером.

Она забрала у Михаила пьесу, поблагодарила с преувеличенной вежливостью и ушла. Зинаида Павловна смотрела ей вслед без торжества.

— Очень хочет, — сказала она тихо.

— Чего?

— Чтобы получилось сразу. Когда девочке двадцать, ей кажется, впереди всё. Когда тридцать подходит, каждую неудачную репетицию начинают вычитать из остатка.

Михаил не спросил, из какого остатка вычитала сама Зинаида. Она поправила манжеты, положила книгу на место и отправилась наверх, где уже подавали вечерний чай.

* * *

На закате «Верность» уже стояла неподалёку от Романова-Борисоглебска. К городской пристани договорились подойти утром, после ухода грузового судна. Капитан не собирался ради нетерпения артистов искать в темноте другое место для высадки. Шум машины затих; в этой тишине пароход стал похож на дом, с которого сняли уверенный внешний голос.

Михаил вышел под навес. Ксения сидела на сложенной декорации. В руках она держала туфлю и пришивала ленту крупными, некрасивыми стежками. Поля, должно быть, отказалась работать при плохом свете или наконец уснула.

— Вы меня боитесь? — спросила Ксения.

Он остановился.

— Почему я должен вас бояться?

— Вы уже третий раз собираетесь пройти мимо и всякий раз куда-то сворачиваете.

— Не хотел мешать.

— Здесь нечему мешать. Я шью дурно.

Он сел на соседний ящик. Туфля была затёрта по сгибу, лента заметно свежее кожи.

— В Ярославле купите новые.

— На какие деньги?

— После спектакля.

— Вы быстро учитесь у Силантьева.

Он уже пожалел о разговоре, но она подняла глаза и смягчила голос:

— Простите. Я сегодня всем отвечаю, как будто они лично виноваты, что у меня лопнула лента.

На берегу едва различались деревья. Вода у борта тихо шевелилась, и от неё поднималась прохлада. Михаил предложил принести лампу ближе. Ксения сказала, что огонь у бархата капитану не понравится, и убрала шитьё.

— Вы всегда играли? — спросил он.

— Сначала мне запрещали. Потом позволили иногда. Потом оказалось, что дома я только жду следующего спектакля. А вы всегда занимались пароходами?

— Торговым домом.

— Да, разница есть. Пароходы хотя бы движутся.

Он хотел возразить, но представил кабинет отца, стол с зелёной кожей и собственное кресло напротив. Кресло было удобное; всё детство Михаил мечтал дорасти до него. Теперь ему иногда казалось, что он вырос в точности по его размерам и больше не сможет измениться.

— Я занимался тем, для чего меня готовили, — сказал он.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Ксения не стала утешать. Она глядела на воду, поджав под себя одну ногу. Без туфли казалась ниже, меньше и упрямее, чем днём.

— В Нижнем будет человек от Вольского, — сказала она после паузы. — Он смотрит провинциальные труппы. Не для императорской сцены, не пугайтесь. Частный театр. Я писала туда зимой. Мне ответили, чтобы пробовала попасть на просмотр летом.

— Силантьев знал?

— Конечно. Он всё устраивал. По его словам.

— Значит, вы затеяли поездку из-за этого.

Она повернулась к нему.

— В том числе. А вы думали, я только о товарищах забочусь?

Ему стало неловко оттого, что именно это было удобнее думать. Он мог великодушно помочь самоотверженной женщине; с честолюбивой приходилось договариваться.

— Вы хорошо играете, — сказал он.

— Сегодня?

— Некоторые минуты.

Ксения засмеялась. Смех на этот раз был совсем не похож на вчерашний.

— Вот за это спасибо. «Некоторые минуты» — уже почти отзыв честного человека.

Михаил хотел сказать, что запомнил, как она подошла к стулу. Но она уже поднялась, взяла туфлю и пожелала ему спокойной ночи. Разговор кончился именно тогда, когда он начал выбирать слова не по обязанности.

Утром, подойдя к пристани Романова-Борисоглебска, они узнали, что сад, где Силантьев обещал им выступление, отдан приезжему синематографу. Хозяин сада передал через мальчика: с артистами он ни о чём не договаривался, никакого Силантьева не знает и свободен будет только в понедельник.

Ксения выслушала сообщение, спросила, кто именно дал мальчику медную монету за поручение, и посмотрела на белое здание над берегом.

— Понедельника у нас нет, — сказала она.

Михаил поправил шляпу. Ему хотелось узнать, что она сделает дальше.

Глава 3. Без занавеса

В саду пахло мокрой землёй и свежим клеем. Под навесом двое рабочих прибивали полотнище, а хозяин, человек с необыкновенно чистыми ногтями, держал коробку гвоздей и командовал так громко, словно сам от этого уставал.

Ксения показала письмо. Хозяин посмотрел на подпись Силантьева, затем на собственный адрес на конверте.

— Мне писали. Я не ответил.

— Он сказал, что вы согласились.

— Он много чего сказал. А эти заплатили вперёд.

Один из рабочих развернул афишу с погоней за автомобилем. Убегавший господин был нарисован так выразительно, что Ксения на мгновение позавидовала: ему не требовалось ни жалованья, ни обеда, ни офицера вместо Гоши. Он мог бежать столько, сколько хозяин сада находил выгодным.

Михаил стоял в стороне. Он сопровождал её молча, и это молчание понемногу становилось укором, хотя не было сказано ничего дурного.

— Мы можем играть днём, — предложила Ксения.

Хозяин удивился.

— Кому?

— Публике.

— Моя публика днём работает. Ваша, может, другая.

Он сказал без злобы, и Ксении пришлось признать, что здесь перед ней ещё одно препятствие, которому бесполезно возражать голосом. Она поблагодарила и ушла. За воротами остановилась, будто собиралась проверить застёжку перчатки.

— Вы можете сказать, — разрешила она Михаилу.

— Что?

— Что предупреждали.

— Я предупреждал о расходах. О саде ничего не знал.

От его точности стало немного легче. Ксения натянула перчатку, хотя в жару кожа прилипала к пальцам, и спросила, много ли времени они могут провести на берегу. Михаил ответил, что время пока стоит меньше, чем топливо, но капитану нужно сообщить решение до вечера.

— Значит, до вечера найдём зал.

Они пошли по улице, где деревянные тротуары то кончались, то начинались снова у заботливого хозяина. Ксения заглядывала в открытые двери, читала вывески, спрашивала о помещениях для собраний. Ей отвечали обстоятельно и без всякой пользы. В одном доме имелась большая комната, но стояли бочки. В другом жилой зал можно было освободить, если вынести престарелую тётушку, а тётушка отказывалась. В трактире сначала назвали цену, словно сдавали помещение на свадьбу купеческой дочери, затем снизили втрое, услышав, что платить будут из сбора.

Трактирщик Захар Семёнович Пестов выслушал их, стоя у лестницы. Он держал под мышкой кошку, которую собирался вынести из кухни, но по ходу разговора забыл зачем. Кошка постепенно перестала сопротивляться и повисла с выражением человека, привыкшего к неудобной службе.

— Зал наверху, — сказал Пестов. — Скамьи есть. Инструмента нет. Курить будут.

— Не будут, — ответила Ксения.

— Тогда не придут.

Михаил кашлянул. Ксения спросила, сколько места и куда выходят окна.

Зал оказался длинным, с тремя окнами на улицу. Потолок был низок, зато в дальнем конце имелась настоящая дверь. Ксения открыла её: за ней стояли пустые ящики и небольшой стол. Бреннер мог прятаться там вполне убедительно. В соседнем углу помещалась узкая коморка для переодевания. Она уже начала мысленно расставлять актёров, когда Михаил дотронулся до подоконника и показал пальцы: на них осталась жирная копоть.

— К вечеру помыть успеют? — спросил он хозяина.

— А вы за мытьё заплатите?

Ксения успела бы ответить резко, но кошка вдруг вывернулась из-под руки и прыгнула на ближайшую скамью. Пестов посмотрел на пустую руку с таким удивлением, что она засмеялась. Смех помог торговаться лучше раздражения.

Договорились о небольшой твёрдой плате и доле со сбора. Столы убирал хозяин, уборку брала на себя труппа. Для местного разрешения на представление Пестов обещал сопроводить Ксению туда, где обычно согласовывал свои музыкальные вечера; текст водевиля следовало принести вместе с афишей. Он не гарантировал разрешения, и Ксения была благодарна за это слово «не». В нём по крайней мере не пряталось чужого обещания.

К двум часам разрешение на вечер было получено, листки заказаны, а у Ксении осталось ощущение, будто она весь день произносит собственную фамилию людям, которым та ничего не значит. Во всех бумагах следовало написать, кто отвечает за труппу. В конце концов она перестала оглядываться на Михаила и написала себя.

— Мы ещё не придумали название, — заметил он.

— Я пока не придумала, что дать им на ужин. Название подождёт.

На «Верности» сообщение встретили без восторга. Юлий хотел знать, как он будет играть без инструмента. Зинаида Павловна спросила, имеется ли уборная для артисток. Бреннер поинтересовался, кому из них достанется котлетная публика. Только Поля, посмотрев на грязь на Ксениных пальцах, взяла тряпку и сказала, что столы не надо мыть горячей водой: старый жир начнёт пахнуть сильнее.

* * *

Первый зритель пришёл прежде, чем закончили уборку.

Это был мальчик лет двенадцати с корзиной мелкой рыбы. Он увидел, как Бреннер вносит колонну, и решил, что показывать будут силачей. Ксения объяснила, что вечером состоится спектакль.

— А колонну кто поднимет?

— Никто. Она стоит.

Мальчик поскрёб её ногтем.

— Тогда зачем?

Бреннер поставил колонну у стены.

— Чтобы ты понял, как мы богаты.

— Так она бумажная.

— Поэтому и богатые: на настоящую не истратились.

Мальчик засмеялся и остался помогать. Звали его Алёшей, рыбу он уже продал, но корзину ещё не вернул дяде. Он знал, где можно взять второй фонарь, кому сказать о вечернем представлении и какой мальчишка в округе лучше всех умеет перекрикивать базар. Ксения заплатила ему за разнос листков, не обещая бесплатного прохода всей приятельской ватаге.

— Одно место твоё, — сказала она. — Только чистую корзину оставишь внизу.

Алёша воспринял условие серьёзно. За полчаса до начала появился у двери с вымытыми руками и привёл дядю, который торговался за билет так долго, что мальчик отошёл от него подальше.

Вместо пианино Юлий принёс скрипку, взятую у помощника капитана. Он умел играть на ней хуже, чем на клавишах, и считал необходимым предупредить каждого встречного. Фаня уверяла, что её песенка потерпит любой инструмент, если не заставлять его изображать оркестр. Ксения согласилась сократить музыкальные переходы. Они держались знакомого текста: на переделку водевиля у них не было ни времени, ни разрешения. Отсутствующего офицера заменили Бреннером, который получил вторую роль и ужаснулся предстоящей смене усов.

Главная трудность заключалась в занавесе. Его полотно осталось на «Верности» сырым после вчерашней чистки. Поля предложила обойтись без него и расставить скамьи так, чтобы зрители видели только дальнюю часть зала. Ксения сначала возразила: появление героини без занавеса лишалось приготовленного эффекта. Потом посмотрела на улицу, где два человека уже читали афишу, и согласилась.

Без занавеса приходилось начинать прямо на глазах у тех, кто ещё жевал, искал место и спрашивал, когда будет музыка. Невозможно было спрятать одну жизнь, пока на сцене появляется другая. Ксения стояла за дверью в коморке и слушала зал. Там скрипели скамьи, шаркали сапоги; кто-то смеялся особенно громко, демонстрируя готовность получить удовольствие на уплаченные деньги.

— Много? — спросила она у Поли.

— Пока не очень.

— Сколько?

— Я не касса, Ксения Максимовна. Я пуговицу держу.

Пуговица на Ксенином вороте никак не застёгивалась. Поля попросила её перестать дышать на одно мгновение, справилась и опустилась на корточки, чтобы расправить подол. Ксения вдруг увидела затылок Поли: волосы были кое-как заколоты, под ними краснела натёртая шея. Та с утра не садилась.

— После спектакля вы первая ужинаете, — сказала Ксения.

— Я бы предпочла до.

— Я тоже.

Поля подняла глаза и улыбнулась. Это было их первое примирение после прожжённого рукава.

Михаил стоял у входа с билетом в руке. Ксения велела ему взять место как обычному зрителю; он заплатил, хотя считал это пустой перекладкой собственных денег из кармана в общий счёт. Пестов посадил его во втором ряду, рядом с женщиной, от которой сильно пахло тёплым молоком. Позади уселись двое приказчиков. Один заметил, что актрисы на афише красивее, чем в жизни. Михаил повернулся, но женщина с молочным запахом уже сказала:

— А вы-то на какой афише?

Приказчики притихли. Михаил сел ровнее.

* * *

Первые десять минут шли скверно.

Бреннер вошёл в образе человека, притворявшегося богачом, и слишком старательно показал обман. Публика поняла шутку раньше, чем ей позволили смеяться. Зинаида Павловна подхватила сцену, но её первая реплика утонула в хлопнувшей входной двери. Затем опоздавший зритель стал перешагивать через лавку, задел соседу колено, и спор в третьем ряду оказался интереснее происходившего у нарисованной колонны.

Ксения слышала всё из коморки. Ей хотелось выйти раньше, забрать себе внимание, заставить зал замолчать. Но ранний выход ломал действие. Она сжимала край платья и ждала своей очереди.

Когда наконец вышла, то увидела перед собой людей, которым не было никакого дела до её июньского жалованья и желания понравиться Вольскому. Они пришли провести вечер. Некоторые уже жалели об этом. Алёша сидел у стены и глядел на колонну, ожидая, видимо, что её всё-таки поднимут.

Ксения произнесла первую фразу слишком красиво. Она сама услышала в голосе ту ясную отделку, которой пользуются, когда не уверены в прочности вещи. В зале закашляли. Юлий поймал её взгляд и отвёл глаза.

Тогда Бреннер ошибся. Вместо обращения «сударыня» назвал её по имени своей жены — Елизаветой. Имени этого в пьесе не было. Ксения замерла на долю секунды, но он уже запутался ещё сильнее, пытаясь вернуть фразу в нужное русло.

Она подошла к нему, взяла из рук шляпу и произнесла предусмотренную дальше реплику так тихо, что передним рядам пришлось наклониться: