Пассажиры обратного ветра
- -
- 100%
- +
— Вы обещали представить мне человека, который никогда не лжёт. Начнём с того, что он существует?
Слова были прежние. Исчезла отделка. Она спрашивала человека, которому только что стало трудно, и зал это понял. Кто-то коротко хмыкнул. Бреннер удержал её взгляд, нашёл следующую реплику — и вдруг перестал спасать себя отдельно от пьесы.
Действие пошло. Зинаида Павловна дождалась нужной паузы и вышла из-за колонны, о существовании которой зрители успели забыть. Смех раздался сильный, почти обидный: публика радовалась, что её наконец провели. Ксения почувствовала его грудью. После утреннего унижения этот простой шум был опасно похож на оправдание всего, что она затеяла.
В антракте она не стала смотреть кассу. Сидела на ящике и слушала, как Поля меняет Бреннеру усы. Из зала пришёл Пестов.
— Можно ещё троих пустить? Они на лестнице стоят.
— Есть места?
— Присядут на подоконник.
Ксения уже хотела согласиться, но вспомнила утренние жирные рамы и низкую лестницу.
— Принесите скамью. Проход оставьте.
Пестов прикинул выгоду и принёс. Ксения подождала, пока рассадят новых зрителей, затем велела Юлию начинать.
Фанина песенка прозвучала хорошо. Юлий перестал стыдиться чужой скрипки и играл просто, давая ей пространство. Двое приказчиков, которым актрисы сначала не понравились, теперь требовали повторения. Фаня улыбнулась, но Ксения за кулисой качнула головой: вечер нельзя было растянуть бесконечно. Молодая актриса увидела этот жест, допела и ушла с таким видом, будто отказала залу по собственной воле.
Во втором действии Михаил перестал наблюдать за труппой как за рискованным предприятием. Он смеялся вместе со всеми, а однажды пропустил реплику, потому что смотрел на руку Ксении, лежавшую на столе. За предыдущий день эта рука считала медь, держала дверную раму и пришивала ленту. Теперь она казалась рукой женщины, которая никогда не делала ничего тяжёлого. Он не мог понять, как достигается такая перемена без всякого обмана формы.
Финал прошёл неровно: смена усов всё же запоздала, и Бреннер явился с одним краем, торчащим вбок. Но публика приняла это за часть замысла. Ксения поклонилась, увидела во втором ряду Михаила и тут же отвела взгляд. Ей хотелось сохранить этот вечер вне их расчёта хотя бы до конца аплодисментов.
* * *Деньги считали за кухней, где рядом остывал гороховый суп.
Сбор оказался меньше ожидаемого и больше того, на что можно было рассчитывать утром. После платы за зал, листки, разрешённые расходы по вечеру и мелкие услуги осталось двадцать три рубля с небольшим. Пестов пытался добавить плату за лишнюю скамью. Михаил посмотрел на него с таким спокойствием, что тот тут же объявил скамью своим подарком искусству.
Ксения обрадовалась остатку раньше, чем вспомнила о «Верности». Михаил положил рядом листок: стоянка, текущие расходы пути, харчи. Цифры не отрицали успеха, но умели его уменьшить.
— На всё не хватает, — сказала она.
— На всё — нет. На первый день стало хватать больше.
Она подняла глаза. Вчера он говорил так, чтобы прекратить предприятие; сегодня будто пробовал понять, как оно может продолжаться.
Бреннер получил два рубля в счёт своей доли. Долго смотрел на них, потом попросил лист бумаги. Пока остальные ужинали, он писал жене. Начал с «Мы благополучно», зачеркнул, попробовал «Дорогая Лиза» и после этого писал уже быстро.
Ксения заглянула к нему не нарочно, проходя мимо, и увидела одну фразу: «Сегодня смеялись как следует». Ей стало тепло и стыдно. Она весь день думала, чем заменить Гошу, где взять деньги и как добраться до человека Вольского, а Бреннер, может быть, терпел всё это ещё и ради таких вечеров.
Поля ела первой, как ей обещали. Фаня спорила с Юлием, что во втором куплете он поторопился. Зинаида Павловна сидела прямо, хотя устала сильнее всех; перед ней лежали сложенные перчатки, вытертые на кончиках пальцев. Ксения принесла ей стакан чаю.
— Вы спасли выход из-за колонны.
— Он не нуждался в спасении. Вы слишком быстро к нему подошли.
Ксения уже приготовилась защищаться, но Зинаида добавила:
— После вашей тихой реплики нельзя было сразу давать следующее. Они хотели посмотреть, что вы с ним сделаете.
— Я поняла.
— Вот и хорошо. Завтра можно сыграть лучше.
Это «завтра» прозвучало неожиданно. Утром Ксения продавала им возможность уехать. Теперь у них появился не только путь, но и следующий спектакль, который кто-то уже хотел сыграть.
До парохода шли в темноте. Декорации погрузили на нанятую подводу; Пестов помог затянуть верёвки и попросил написать ему заранее, если будут возвращаться. Алёша проводил их до берега. Он нес пустую корзину и всё время молчал, пока Ксения не спросила, понравилось ли.
— Дядя говорит, вы хорошо врёте, — ответил он.
— А ты?
Мальчик подумал.
— Вы когда к нему подошли, я решил, сейчас уйдёте. А вы остались. Я обрадовался.
Ксения хотела объяснить, что по пьесе уйти она не могла. Вместо этого поблагодарила. Иногда зритель видел работу, которой она сама ещё не умела дать название.
У трапа их ждал капитан. Он спросил, когда отправляться. Ксения сказала: утром, как договорились. В местном саду им предлагали сыграть через два дня между сеансами синематографа, но цена ожидания стала теперь понятнее. Одного удачного вечера было недостаточно, чтобы задерживать всех ради второго.
Михаил помог снять с подводы дверь. Ксения держала другой край. Они двигались медленно, стараясь не задеть поручни. Посреди трапа он остановился.
— Рука не устала?
— Устала. Только теперь не говорите, что женщинам не следует носить двери.
— Я хотел предложить поставить на минуту.
— Тогда ставим.
Они опустили раму, придерживая её с двух сторон. С воды тянуло холодом. Из салона доносился негромкий голос Фани: она опять пробовала неудавшееся место песенки. Ксения смотрела сквозь пустой дверной проём на тёмный берег и вдруг рассмеялась.
— Что?
— У нас хотя бы одна дверь есть, Михаил Романович. Войти можно куда угодно.
Он не ответил, только улыбнулся, и она была благодарна, что он не испортил её глупость разумным уточнением. Они подняли раму и внесли на палубу.
Утром перед отходом Ксения записала под расходами короткую строчку: «Играли. Остались вместе». Потом подумала и перечеркнула её. Счёт следовало вести так, чтобы Михаил мог проверить. Но листок вырывать не стала.
Глава 4. До двенадцатого августа
В Ярославле Михаил снял комнату в гостинице и весь первый день туда не попал.
Сначала нужно было получить письма, затем зайти к отцовскому поверенному, после этого выяснилось, что топливный поставщик не желает принимать обещания сына вместо наличных. К трем часам Михаил почувствовал себя человеком, которого послали из одной двери в другую за предметом, нигде не существовавшим. Предмет назывался дальнейшим согласием Романа Ивановича.
Ксения тем временем искала зал. Они сошли на берег вместе шестого июля, а потом разошлись каждый за своим, условившись встретиться к ужину. К ужину она вернулась с грязью на подоле и двумя возможностями: небольшое представление послезавтра и сад через пять дней. Михаил располагал письмом отца, которое лишало значения обе.
Он не стал читать его при всех. Пригласил Ксению в салон, убрал со стола чьи-то ножницы и положил лист перед ней.
Отец не возражал против артистов как явления. Он не желал, чтобы они стали расходной статьёй. Пароход следовало привести в порядок, показать покупателю и передать в Нижнем двенадцатого августа. Если Михаил хотел за это время нанять судно на иных условиях, требовалось представить цену, ответственность за повреждения и источники оплаты. Последняя строка была написана без всякого гнева: «Ты вправе расположить своими средствами, но не именовать их средствами дома».
Ксения прочла до конца.
— Он вам разрешает.
— Он мне предлагает купить собственное безрассудство.
— Это похоже на разрешение.
Михаил вдруг пожалел, что показал ей письмо целиком. Последняя строка принадлежала не деловому, а семейному языку, которым он не собирался делиться.
— Мне не принадлежит торговый дом, Ксения Максимовна. И пароход тоже.
— Вы мне этого ещё ни разу не сказали.
— Я думал, понятно.
Она аккуратно сложила лист. За окном матрос разговаривал с человеком на пристани; время от времени слышался смех. Ксения смотрела на этот светлый прямоугольник и молчала.
— Я могу дать три дня, — сказал Михаил. — Как обещал. Потом вы решите, что делать.
— Нет, решать придётся сейчас. Если брать сад, нужно печатать. Если не брать, люди начнут устраиваться поодиночке. Фаня уже ходила к местному антрепренёру.
— Возможно, это разумно.
— Возможно. Только разумное всё время случается с нами по частям. Один устроится, другой одолжит, третьего возьмут на лето. А спектакль никто не возьмёт. Он один не ходит.
Она произнесла это с раздражением, но не на Михаила. Он вспомнил, как они несли дверь по трапу, и ощутил соблазн: сейчас можно пообещать всё необходимое, увидеть её радость и на несколько дней стать человеком, которым легко восхищаться.
Вместо этого достал чистый лист.
— Посчитаем. До Нижнего, с остановками. Только без полного сбора на каждом спектакле.
— Я уже так не считаю.
Работали до темноты. Капитан пришёл со своей сметой и сразу сократил одно из предположений Михаила: вернуться вверх по реке на той же плате и за то же время не удастся. Трошин отдельно сказал о топливе и запасе на плохую погоду. Марфа принесла расчёт стола на людей, число которых сперва никто не записал точно. Выяснилось, что в театральных мечтах легко пропадали не только расходы, но и сами едоки.
Ксения вычеркнула два предполагавшихся представления, потому что не успевали бы ни развезти листки, ни согласовать место. Михаил добавил резерв на неудачный вечер. После этого деньги закончились на бумаге задолго до конца маршрута.
— Вы можете выйти раньше, — предложил он.
— И снова снять комнаты, кормить людей, перевозить вещи. Берег не бесплатный.
В этом она была права. Он уже замечал, как его собственные разумные предложения часто перемещали трудность туда, где ему не приходилось на неё смотреть.
Согласились на разделение. Труппа платила за свои места, стол и театральные расходы, участвовала в расходах пути из сборов. Михаил отвечал перед отцом за оговорённую сумму найма и недостачу в пределах собственных средств. Речникам продолжал платить торговый дом. Судно к назначенному дню должно было оказаться в Нижнем независимо от успеха спектаклей. Деньги Михаила не давали ему права выбирать репертуар; деньги труппы не давали ей права распоряжаться машиной.
— А что даёт вам право? — спросила Ксения, когда капитан ушёл.
— Отказаться, если будем выходить из согласованной суммы.
— Мне нужно узнать об этом раньше, чем вы откажетесь.
— Увидите каждый расчёт.
Она кивнула. Никто не торжествовал. Слишком ясно обозначилось всё, чего нельзя было получить вместе.
На следующий день Михаил отправил подробное предложение отцу. Ответ пришёл вечером седьмого июля: условия принимались, окончательное подтверждение поверенный оформлял на месте. Роман Иванович ещё раз напомнил о двенадцатом августа и велел ничего не прибивать к надстройке.
Ксения прочла последнее замечание дважды и сказала:
— Он знает артистов лучше, чем я думала.
* * *В гостиничную комнату Михаил добрался только после этого.
Его чемодан стоял на стуле. На умывальнике ждала холодная вода, окно выходило в тихий двор. Можно было выспаться, утром надеть чистую рубашку и ещё до полудня оказаться на поезде, оставив на пароходе подписанные условия и представителя поверенного. Дело от этого не пострадало бы. Более того, для отца его возвращение стало бы признаком, что сын способен устроить затруднение и не увлечься им.
Михаил разделся, лёг и обнаружил, что тишина мешает уснуть.
На «Верности» кто-нибудь непременно двигал стул, спорил, кашлял, искал потерянный напёрсток. Ксения ходила быстро; её шаг можно было узнать даже за стеной. Теперь никаких шагов не было, и ему пришлось ответить себе на простой вопрос: ради чего он остаётся?
Проверка расходов занимала час в сутки. Забота о судне была делом капитана. Желание доказать отцу самостоятельность объясняло согласие на договор, но не объясняло, почему Михаил запомнил, как Ксения наклонилась к Бреннеру в трактирном зале.
Он перевернулся на бок, потом встал и открыл окно. Из кухни пахло жареным луком. Где-то за стеной мужчина долго и мучительно учил на скрипке четыре такта. Михаил вспомнил Юлия, стыдившегося чужого инструмента, и рассмеялся в темноту. Он уже сравнивал всё с людьми, которых знал меньше недели.
Утром гостиничный половой нашёл его одетым. Михаил попросил отправить вещи на пристань, заплатил за комнату и пошёл покупать бумагу для афиш. Это поручение Ксения дала ему накануне между двумя другими делами, совершенно не интересуясь, собирается ли он остаться.
У пристани он встретил Фаню. Она шла с небольшим свёртком, в чистых перчатках и с таким сосредоточенным лицом, будто готовилась петь.
— Вы были в театре? — спросил он.
— У антрепренёра. Мне предложили место.
— Хорошее?
— Постоянное на лето. С жильём.
Она сказала это так, словно добавка была важнее всех возможных ролей. Михаил пожелал удачи. Фаня посмотрела на него с облегчением, которого он не ожидал.
— Вы не станете говорить, что я бросаю товарищей?
— Это не моё дело.
— Вот бы всем так казалось.
Он хотел спросить, что сказала Ксения, но Фаня уже поднялась на трап.
В салоне Ксения размечала афишу. Рядом лежали пустой футляр и квитанция: она успела сдать серьги в залог, выбрав срок, до которого надеялась выкупить. Михаил заметил квитанцию, но не стал читать. После ночи в гостинице некоторые вопросы о чужих средствах показались ему менее простыми.
— Я встретил Фаню.
— Знаю.
— Она вправе остаться здесь.
Ксения подняла голову.
— Я ей так и сказала.
— А она услышала другое.
Он произнёс это прежде, чем успел обдумать. Ксения встала. На минуту ему показалось, что сегодня его собственная добровольная поездка закончится значительно раньше Нижнего.
— Вы слышали наш разговор?
— Нет.
— Тогда не пересказывайте его.
Он кивнул и положил бумагу на стол. Она стала перебирать листы, разглаживая углы с лишней аккуратностью. Михаил уже собирался уйти, когда Ксения сказала:
— Я спросила, кто будет петь вместо неё. Вот и всё.
— Понимаю.
— Не надо этого «понимаю». Я не говорила, что она обязана.
Михаил помолчал.
— Вы когда просите, Ксения Максимовна, иногда звучите так, будто человек уже обещал.
Она положила лист. Он приготовился к ссоре, но Ксения села обратно и спросила, не может ли он достать ещё одну кисть для клея.
После полудня Фаня сама сообщила, что до Костромы остаётся. Предложение оказалось хуже, чем ей представилось: требовалось петь каждый вечер в помещении, где столы не убирали и артистке приходилось принимать угощение от публики. Она объяснила это коротко, не оправдываясь. Ксения сказала, что рада, и удержалась от вопроса, надолго ли.
* * *Ярославский вечер в небольшом зале принёс меньше, чем трактирный. Публика пришла с готовым мнением о приезжих артистах: им полагалось стараться, а местным — решать, достаточно ли. Вежливые аплодисменты оказались тяжелее громкого недовольства. Ксения после поклона шла за кулисы с неподвижным лицом.
Михаил помогал собирать вещи. Теперь он знал, что нельзя класть тяжёлое на бумажные рамы, а туфли Ксении нужно заворачивать отдельно от шляпы Зинаиды. Поля молча приняла помощь и только один раз переделала за ним узел.
На выходе их догнала полная женщина в тёмной шляпе. Она хотела говорить с исполнительницей тётушки. Зинаида Павловна выпрямилась, сразу забыв об усталости.
— Я вас видела пятнадцать лет назад, — сказала женщина. — В Тамбове. Вы тогда играли совсем другое.
— Многое играла.
— Девушку. Так хорошо. Я всю ночь потом плакала.
Зинаида улыбнулась. Михаил стоял рядом с колонной под мышкой и почувствовал неловкость: похвала будто незаметно отодвинула актрису в её прежнюю жизнь.
— А сегодня? — спросила Зинаида.
Женщина удивилась.
— Сегодня вы тоже… Конечно. Очень приятно вспомнить.
Она ушла, довольная встречей. Зинаида взяла свою сумку и долго застёгивала замок. Ксения подошла было к ней, но актриса подняла руку.
— Не надо. Я слышала.
Обратно ехали на подводе молча. Михаил сидел возле извозчика и смотрел, как город расступается перед лошадью: дома, огни, встречные лица. За его спиной молодые и старые актёры теснились между вещами, которые позволяли им на час казаться совсем другими людьми.
На пароходе их ждал капитан. Он попросил окончательно сообщить дни стоянки: команда не могла каждый вечер узнавать, уходят ли утром. Ксения достала записную книжку и назвала четырнадцатое июля. До этого — садовый спектакль, ещё один согласованный показ и день для сборов. Осип Лукич записал.
— Если вечером решите передумать, утром мне не рассказывайте, — сказал он.
Михаил ожидал, что Ксения возразит. Она только кивнула. Усталость сделала её внимательнее к тому, сколько людей вокруг вынуждены ожидать её решения.
В салоне занялись афишей для сада. Михаил предложил поместить фамилию Ксении крупнее: зрителю легче запомнить одно имя. Она на секунду обрадовалась, и он это увидел. Затем посмотрела на дверь каюты Зинаиды Павловны.
— Сейчас одинаково.
— Но вы играете главную роль.
— Сейчас одинаково, Михаил Романович.
Он послушался, хотя не согласился. Ему казалось, что успех требует ясного центра. Труппа занимала слишком много места не только на судне, но и в каждом её решении.
Когда все разошлись, он остался дорисовывать буквы. Ксения подошла с двумя чашками. Поставила одну рядом и посмотрела на чистый лист, где он пробовал изгиб заглавной буквы.
— Вы умеете.
— Немного.
— Почему раньше не сказали?
Он пожал плечами. Отец терпел его рисунки, пока они помещались на полях. В юности Михаил намеревался учиться серьёзнее, но всё время находилось более полезное занятие. Он не чувствовал себя несостоявшимся художником; скорее человеком, который привык первым обрывать собственное удовольствие, чтобы его не оборвал кто-нибудь другой.
— Дайте кисть, — попросила Ксения.
Он дал. Она попробовала провести линию и сразу испортила её на повороте.
— Медленнее, — сказал он.
— Тогда рука дрожит.
— Потому что вы уже смотрите на конец.
Она подняла на него глаза. Он услышал в собственной фразе больше, чем собирался сказать, и вернулся к бумаге.
За окном погас один из береговых огней. Ксения пила чай маленькими глотками, держа чашку обеими руками. Он провёл ещё одну линию и не торопился заканчивать. До этого вечера Михаил считал пустым временем всё, за что нельзя отчитаться. Теперь пустое время наконец принадлежало ему.
Ксения встала первой.
— Завтра репетируем «Вторую дверь».
— Водевиль?
— Нет. Драму. Я давно хочу её сыграть.
— Зачем менять то, что получается?
Она посмотрела на него, уже стоя у порога.
— Затем, что оно получается, Михаил Романович.
И ушла прежде, чем он нашёл достойный ответ.
Глава 5. Роль для живого человека
«Вторую дверь» Ксения возила с собой третий сезон. За это время обложку дважды подклеили, на полях появились чужие замечания, а на странице сорок восемь осталось круглое пятно от стакана. Пятно приходилось как раз на место, где Лидия должна была решить, уйдёт ли она из дома брата. Ксения знала эти слова наизусть и всё равно всякий раз старалась прочесть их сквозь бумажную мутность.
Силантьев обещал поставить драму осенью. Предыдущей осенью он обещал её к Рождеству, а на Рождество сказал, что публика не желает думать между гусятиной и масленицей. Ксения подождала до Великого поста и потом больше не спрашивала. Теперь спрашивать было не у кого; это оказалось одновременно счастьем и неудобством.
Для сада оставляли водевиль. Новый спектакль готовили на будущее, чтобы было с чем показаться серьёзному театральному человеку. Повезут они его до Нижнего или нет, зависело от того, сумеют ли играть без дополнительных артистов. В «Двери» было четыре лица. Бреннер должен был стать Павлом, братом Лидии; Фаня — младшей сестрой Верой; Зинаида Павловна — матерью, которая привыкла считать дочернюю жизнь частью собственного домашнего устройства.
На первом чтении, утром девятого июля, никто не спорил. Это было плохим признаком. По-настоящему заинтересованные актёры сразу начинали отстаивать своё время, место и право не быть удобными. Здесь каждый послушно произнёс реплики, словно просил за усердие отпустить пораньше.
Ксения закрыла книгу.
— Что вам не нравится?
Бреннер перевернул страницу назад.
— Мне нравится, что всего четыре человека. Я за нынешний водевиль уже успел состариться дважды.
— А остальное?
— Остальное, Ксения Максимовна, нам ещё предстоит узнать.
Фаня призналась, что боится длинной сцены без музыки. Она могла удерживать внимание, когда пела, но между песнями чувствовала себя слишком видимой. Зинаида Павловна посмотрела на Ксению.
— Вы начали с последнего действия.
— Мы прочли первое.
— Я о вас. Вы с первой страницы уже знаете, как будете уходить из этого дома. Поэтому всё время стараетесь показать, что дом вам тесен. А она восемь лет в нём прожила. Может, ей было хорошо.
Ксения почувствовала знакомое сопротивление: Зинаида бралась обсуждать её роль прежде, чем она успела хоть раз сыграть. Но в тексте действительно было восемь лет, и нельзя было превратить их в сплошное ожидание эффектной сцены.
— Ей было удобно, — сказала Ксения.
— Удобство тоже иногда бывает хорошо. Особенно когда его нет.
С верхней палубы донеслось, как Поля требует вернуть ножницы. Кто-то ответил, что ими только верёвку подрезал. Поля произнесла имя Господа так, что в салоне все на секунду замолчали. Потом Бреннер вздохнул:
— Вот это у нас готовый третий акт.
Чтение начали заново. Ксения попробовала улыбаться там, где раньше держала обиду. Изменение оказалось труднее, чем казалось: если Лидия любила этот дом, уйти из него значило больше, чем торжественно выйти из тюрьмы. Вместе с тяжестью в сцене появились вещи, которых прежде не было. Ей захотелось поправить на столе салфетку, помочь сестре снять шляпу, привычно подвинуть матери стул. Когда в конце чтения брат сообщил, что сам решил её будущее, Ксения неожиданно не нашла голоса для быстрого возражения.
— Дальше, — тихо сказала Зинаида.
Ксения продолжила. На этот раз никто не спешил закрывать книги.
После репетиции ей захотелось пройти по городу одной. Она купила на рынке яблоко, села на скамью и долго держала его в руке. Вокруг двигалась обычная жизнь, где люди называли друг друга по имени и не нуждались в объяснении, какую роль им сейчас играют. Женщина поправляла ребёнку шапку; двое мужчин обсуждали покупку леса; девушка у соседней лавки смеялась, показывая спутнице новую ленту. Ксения вдруг устала от того, что сама себе всё время назначает следующий срок: к осени, к тридцати, после Нижнего.
Она достала из сумочки письмо Вольскому, которое так и не отправила. Написала его ещё в Рыбинске, до исчезновения Силантьева. Начиналось оно с подробного перечисления ролей. Сейчас перечисление показалось просьбой поверить, что она вообще существует.
Ксения перевернула лист и написала заново, короче. Она сообщала о маршруте, о новой работе и готовности явиться на просмотр; не называла себя ведущей артисткой необыкновенной труппы. Конверт подписала человеку, который зимой отвечал ей от имени антрепренёра: администратору Виктору Александровичу Ратову. В отличие от Вольского, чьи афиши попадались на каждом театральном столе, Ратов был для неё только почерком, ровным и терпеливым.