Пассажиры обратного ветра

Опустив письмо, Ксения почувствовала не облегчение, а внезапный страх. Пока оно лежало в сумочке, отрицательного ответа не могло быть. Теперь где-то далеко посторонний человек получил право сказать, что её трёхлетняя надежда ему не нужна.

* * *

Платье Лидии делали из старого городского костюма Ксении. Никакой особенной роскоши роль не требовала, но ткань была хороша только спереди: сзади остались выгоревшие полосы. Поля распорола боковой шов, выпустила запас и показала, что будет видно в вечернем свете.

— Сядете на стул — разойдётся.

— У меня в этой сцене нет стула.

— Тогда я вам его принесу специально. Чтобы вы один раз сели до публики.

Ксения рассмеялась и подчинилась. Шов натянулся. Поля объяснила, что нужна вставка, а для вставки — ткань. В сундуке Зинаиды нашёлся подходящий кусок тёмного шёлка. Ксения попросила одолжить.

Зинаида долго рассматривала платье.

— Это от моего костюма к «Второй двери».

Ксения подняла голову.

— Вы её играли?

— Лидию. Одиннадцать лет назад.

На палубе было шумно, но между ними возникла отдельная тишина. Ксения увидела, как прищурилась Поля. Та поняла всё раньше: шёлк подходил не случайно.

— Почему вы не сказали?

— Вы не спросили.

Это было справедливо и жестоко одновременно. Ксения попыталась вспомнить, какими словами на первом чтении объясняла Зинаиде её новую роль — мать той женщины, которой та прежде была. Наверняка употребила что-нибудь о тяжести возраста. Теперь хотелось найти и отменить каждую фразу.

— Я не знала, — сказала она.

— Теперь знаете. Ткань берите.

Зинаида отдала свёрток и ушла. Ксения осталась перед Полей в недошитом платье, не зная, благодарность сейчас будет ещё одной обидой или лекарством от неё.

— Ей нужно играть, — сказала Поля. — А вы всё время хотите, чтобы она вас понимала.

Ксения посмотрела на неё.

— Вы слишком много стали говорить, Пелагея Никитична.

— Так вы стоите. Я могу до конца договорить.

Ксения отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку. За последние дни вокруг неё собрались люди, которых нельзя было победить громкостью. Она ещё не решила, считать ли это хорошим признаком.

Михаил застал примерку ближе к вечеру. Он принёс образец афиши и остановился у двери, увидев Полю на коленях и Ксению в платье, сколотом булавками. Ксения не повернулась: один край шва мог немедленно распасться.

— Оставьте на столе.

— Я хотел показать цвет.

— Цвет подождёт. Меня сейчас разобрали.

Он положил лист, но задержался. Ксения видела его в зеркале. Взгляд прошёл по её плечу, по короткому рукаву, по пальцам, державшим ткань у талии, и остановился на булавке возле шеи. Он будто пытался найти в происходящем одно безопасное место, на которое можно смотреть без разрешения.

— Хорошо? — спросила она.

— Афиша?

— Да, конечно, афиша.

Поля фыркнула. Михаил покраснел, и Ксения пожалела, что поддела его. С мужчинами, которые никогда не краснели, ей было проще и скучнее.

Он показал лист: заглавные буквы шли по мягкому изгибу, снизу оставалось место для состава труппы. Вместо обычной тяжёлой рамки он нарисовал маленькую речную волну. Ксения попросила оставить её.

— Люди решат, что мы даём прогулку, — заметил он.

— Тогда напишем ясно, что спектакль в саду. А волну оставим. Она хорошая.

Поля велела Ксении повернуться. Она шагнула, наступила на ещё не подрубленный край и потеряла равновесие. Михаил подхватил её за локоть. Всё произошло совершенно обыкновенно: иначе она бы упала. Но его рука осталась на секунду дольше, чем требовалось, и Ксения ощутила это маленькое промедление яснее, чем любой комплимент.

Она высвободила локоть сама.

— Благодарю.

— Тут булавки, — сказал он, глядя почему-то на Полю.

— Поэтому я и прошу не ходить, — ответила та.

* * *

На следующей репетиции Ксения рассердилась на Бреннера.

Он снова искал смешное там, где ей требовалась горечь. Его Павел, домохозяин и брат, щупал карманы перед неприятным разговором, поправлял манжету, обходил стол так, будто надеялся, что стол за него всё объяснит. Ксения остановила.

— Вы боитесь быть серьёзным.

— А мой человек боится сестры. Ему гораздо хуже.

— Он распоряжается её жизнью.

— Тем более боится. Вдруг она скажет: «Не распоряжайся». И что он тогда?

Ксения попросила сделать прямо. Бреннер сделал: сел, посмотрел на неё и холодно произнёс слова брата. Сцена сразу стала понятной и мёртвой.

Зинаида Павловна закрыла книгу.

— Теперь вы можете смело уйти, — сказала она Ксении. — От такого любой уйдёт. Даже я, а мне по роли деваться некуда.

Ксения отодвинула стул.

— Если вы все знаете лучше, ставьте сами.

Она услышала собственную фразу и поняла, что сказала её уже много раз в разных городах. После неё обычно наступала пауза, все уступали, и репетиция продолжалась хуже. Сегодня пауза тоже наступила, но никто не уступил.

Юлий, сидевший у окна с нотами, встал и ушёл на палубу. Он не участвовал в сцене, однако его уход оказался самым неприятным: словно зритель купил билет на внутреннюю жизнь труппы и потребовал вернуть деньги.

Ксения прошла к двери, постояла там и вернулась.

— Хорошо. Аркадий Фомич, сыграйте как хотели. Я попробую иначе.

Бреннер не стал благодарить. Пощупал карман, нашёл платок, слишком аккуратно сложил и начал. Ксения дала ему закончить. Теперь перед ней сидел не жестокий хозяин её судьбы, а человек, который считал себя хорошим братом и до последнего собирался сохранить это приятное мнение. Она вдруг захотела не победить его, а спросить, почему он даже не заметил её желания.

Реплика прозвучала иначе. Фаня подняла голову. Зинаида перестала смотреть в книгу.

В сцене не произошло ничего внешне крупного. Бреннер наконец положил платок. Ксения села на стул, которого у неё, по её же вчерашним словам, здесь не было. И оказалось, что этот внезапно понадобившийся стул держит всё действие лучше, чем заранее приготовленная красивая стойка у двери.

Повторили. Во второй раз вышло хуже. В третий — ближе. Ксения больше не торопилась объявлять успех.

Когда закончили, Михаил вошёл с береговыми новостями. В саду просили подтвердить время и прислать число мест для служебных приглашений. Она сперва не поняла, о чём речь: слишком медленно возвращалась к июльскому дню и пароходу.

— Два места у окна, — ответила она.

— В саду нет окна.

Бреннер тихо засмеялся. Ксения посмотрела на условный стол из пьесы, потом на Михаила и тоже рассмеялась. Раздражение, державшее её всё утро, наконец отпустило.

— Два места во втором ряду. Для приличных людей. Первого ряда я сегодня боюсь.

— Там будет критик?

— Там иногда бывают люди, которые скучают. Они страшнее.

Михаил спросил, можно ли посидеть на следующей репетиции. Ксения хотела отказать: его присутствие стало мешать не так, как чужое. При нём хотелось удаваться. Но после сегодняшнего спора просьба показалась справедливой платой за то, что он вёз их к этому желанию.

— Можно. Только не говорите потом, что было хорошо, если не было.

— А если я не умею судить?

— Скажите, в какой момент начали думать о другом.

Он кивнул с той серьёзностью, которая иногда раздражала, а сейчас тронула её.

* * *

Поздно вечером Ксения пришла к Зинаиде Павловне вернуть остаток шёлка.

В каюте пахло пудрой и яблоками. На стене, прикреплённая к ленте, висела старая фотография актрисы: полное плечо, поворот головы, взгляд поверх фотографа. Это лицо было не столько молодым, сколько уверенным, что на него захотят посмотреть ещё раз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.