Победи мою дочь

Глава 1. Другой край дорожки

Мамин кашель Кристина услышала прежде, чем увидела её саму. Два коротких сухих звука — так мать прочищала горло, собираясь сказать что-нибудь, чему следовало немедленно подчиниться.

Кристина подняла голову. За другой половиной дорожки Маргарита Павловна вытаскивала из рюкзака бутылку. Рюкзак лежал на стуле боком; из расстёгнутого кармана торчал банан с оторванной верхушкой. Мать на секунду зажала бутылку между коленями, сорвала тугое кольцо под крышкой и протянула воду Яне Лукиной.

— Маленькими глотками. Куда ты столько.

До конца перерыва оставалось сорок секунд.

Кристина посмотрела на свою бутылку. Крышка у неё была давно открыта, ещё в гостинице. Можно было просто попить. Она и попила, слишком много, почувствовала холодную тяжесть под рёбрами и рассердилась, что сделала именно то, за что сейчас поправляли другую.

На табло было одиннадцать — десять в её пользу. Два периода закончились; оставались три минуты чистого времени, и этот бой, судя по тому, как они обе разогнались, должен был закончиться раньше. В первом Кристина вела четыре — один. Потом Яна перестала так охотно подставлять кисть, а Кристина дважды полезла за уколом туда, где её уже ждали. Ничего непоправимого. Обычная четвертьфинальная работа, для которой она и приехала в Смоленск, вместо того чтобы провести субботу в московском зале.

Она могла повторить это ещё раз. Приехала поработать. Увидеть отца. Забрать зимние сапоги, оставленные весной. Заодно выступить на открытом турнире, где знала половину судей и узнавала по спинам людей, которых не видела несколько лет.

Мать нагнулась к Яне. Свет упал на пробор: красилась она недавно, на виске осталась узкая тёмная полоска. Яна слушала с закрытыми глазами. Под маской у неё взмокли волосы; теперь они прилипли ко лбу отдельными острыми прядями.

— Второй не догоняй, — сказала мать громче, чем требовалось. — Первый дай. Второй подожди.

Остального Кристина не разобрала. На соседней дорожке кто-то радостно закричал, упала маска, судья попросил отойти от края.

Второй шаг назад.

Когда Кристине было двенадцать, мать выкладывала на полу две полоски лейкопластыря. От первой надо было уйти коротко, от второй — длиннее, чтобы вытянуть за собой девочку, которая уверена, что догоняет. Если та торопилась, Кристине оставалось остановить руку перед её грудью. Получалось не сразу. Она злилась на полоски, на липкие следы, на материнское «ещё», потом вдруг поймала движение и так обрадовалась, что засмеялась прямо в маске.

После занятия они ели у остановки горячие пирожки с капустой. Мать держала оба пакета, потому что у Кристины дрожали пальцы.

— На дорожку, пожалуйста.

Кристина поставила воду, натянула маску. Внутри пахло солью и вчерашней плохо просохшей тканью. Мир сузился до металлической сетки, белой фигуры и наконечника чужой шпаги, слегка покачивавшегося против её руки.

Она проверила, где стоит передняя нога. Провела ладонью по бедру. Посмотрела на Янину гарду.

— Готовы? Начинайте.

Первое сближение Кристина сделала нарочно медленно. Яна подалась назад. Ещё шаг — и ещё, почти ленивый. Девушка напротив качнула остриём вниз, приглашая в руку. Кристина показала, что принимает приглашение, и в последний момент опустила клинок к передней стопе.

Загорелась одна лампа.

Двенадцать — десять.

Она отступила к линии. Теперь следовало сохранить это ощущение: Яна умеет драться, но всё ещё торопится закрыть кисть, когда видит угрозу. Нога остаётся на месте на крошечную долю секунды. Это можно взять ещё, только не сразу.

Кристина снова двинулась вперёд. Яна встретила её уколом, и обе лампы вспыхнули почти одновременно.

Тринадцать — одиннадцать.

Ещё два. Даже по одному каждой ей было выгодно. В груди стало просторнее; шум зала отодвинулся. Мать сидела неподвижно, чуть подавшись вперёд, сцепив пальцы между коленями. Кристина знала эту позу. Так мама сидела перед каждым её решающим уколом.

Она посмотрела на мать слишком долго.

После команды Яна сократила расстояние сразу. Кристина ушла коротко, потом приготовилась вытянуть её вторым шагом. Девушка остановилась. Просто не пошла туда, куда её позвали. Кристинина рука, уже начавшая привычное встречное движение, на мгновение осталась одна, без тела; в запястье толкнулся наконечник.

Тринадцать — двенадцать.

Кристина повернула кисть. На белой перчатке ничего не изменилось; повода задержать следующий выход не было. Укол как укол. Хорошо сделанный.

С той стороны мать коротко кивнула.

Кристина развернулась к линии и поправила шнур, хотя он не мешал. Секунды на табло стояли. Две минуты восемнадцать. Времени достаточно. Яна теперь ждёт второго отступления — значит, нужно не отступить вовсе, встретить на другом расстоянии. Ей хотелось немедленно показать, что она поняла. Именно немедленно; эта поспешность казалась ясностью.

Она пошла вперёд раньше, чем стоило. Яна приняла движение, отдала немного дорожки, потом ещё. Кристина видела, как можно достать её в плечо. Осталось только распрямить колено сильнее.

Чужое остриё встретило её под рукой.

Тринадцать — тринадцать.

— Давай, Крис, — сказал отец.

Он стоял у стены рядом с человеком в красной куртке. Кристина только теперь заметила, что отец пришёл: обещал не успеть раньше двух. На шее у него висел фотоаппарат, одной рукой он придерживал длинный объектив, другой неловко помахал, как будто она увидела его из окна автобуса.

От этого сделалось хуже. Мать, вероятно, заметила его ещё до перерыва. Они оба находились в одном зале, в нескольких метрах от неё, и никто не стоял за её стулом.

Кристина сняла маску на секунду, вытерла лоб рукавом. Судья посмотрел вопросительно.

— Всё, готова.

Она натянула маску обратно.

Следующее сближение Яна начала почти так же, как предыдущее. Кристина не пошла за ней. Подержала расстояние, заставила остановиться, перевела остриё к кисти. На секунду всё снова стало понятным. Девушка напротив подняла руку чуть выше, чем обычно. Можно было рискнуть в ногу — тот же укол, которым Кристина уже достала её после перерыва.

Она рискнула.

Яна убрала стопу.

Кристина поняла это ещё до лампы: слишком знакомым получилось приготовление, она сама его выдала. Чужой клинок выпрямился навстречу, и наконечник упёрся в плечо, скользнул по плотной ткани. Кристинино остриё щёлкнуло по дорожке.

Тринадцать — четырнадцать.

Под маской стало жарко. Она услышала, как дышит. Откуда-то доносился весёлый разговор про забытый зарядник; люди смеялись, хотя её бой ещё не закончился.

Надо было снова начать с простого. Два движения на проверку, не отдавая руку. Яна тоже устала. Она не каменная, она недавно сама подарила два укола, и в её стойке появилось что-то тяжёлое. Кристина смотрела на колени соперницы, на её переднюю стопу, старалась вернуть себе всё, что ещё минуту назад умела.

— Готовы?

Она кивнула.

Первые шаги получились хорошими. Яна подалась назад, не успев поднять остриё. Кристина могла продолжить. Вместо этого она услышала внутри короткое материнское «не догоняй» и решила, что сейчас именно этого от неё ждут: примет повторное приглашение, бросится, получит. Она задержала атаку на одно движение.

Яна тут же забрала расстояние обратно.

Кристина увидела белый рукав совсем близко. Свою руку вытянула поздно. Острия стукнулись о костюмы, но загорелась только Янина лампа.

— Стой. Пятнадцать — тринадцать. Бой окончен.

Кристина стояла ещё секунду, прислушиваясь к аппарату, будто он мог подать второй сигнал с запозданием. Потом сняла маску. Яна тяжело выдохнула и закрыла глаза.

Сначала надо было закончить всё как положено. Кристина подняла шпагу, приветствуя соперницу и судью. Яна ответила, обе подошли друг к другу. Ладонь у Яны была горячей и мокрой.

— Хороший бой, — сказала она.

Кристина кивнула. Ничего лучше не нашлось.

Мать уже поднялась со стула. Теперь можно было увидеть, как сильно она удерживала себя последние две минуты: разгибалась медленно, провела рукой по затылку, потом улыбнулась. Открыто, с удовольствием. Кристина сотни раз видела эту улыбку после собственных побед. Обычно мать следом поднимала глаза на неё.

Яна повернулась к тренеру.

— Я думала, она успеет.

— Ты пошла. Наконец пошла до конца.

Кристина стала отстёгивать шнур. Крючок зацепился за край куртки. Она дёрнула сильнее, чем нужно. Судья, собиравший протокол, попросил освободить дорожку; следующий бой уже ждал. Кристина подняла маску, вторую шпагу, полотенце. Бутылка покатилась под стул.

За водой наклонилась мать.

— Крис.

Она протянула бутылку горлышком вперёд.

— Спасибо.

— Ты в конце сама себя остановила.

Кристина взяла воду.

— Я заметила.

— Там надо было…

— Мам, у тебя спортсменка ждёт.

Мать посмотрела на неё. Улыбка исчезла не сразу; от этого перехода лицо стало особенно чужим.

— Я вижу.

— Тогда иди.

Она произнесла это спокойно. Почти вежливо. Так можно было попросить человека не задерживать очередь. Кристина сложила полотенце поверх маски и пошла вдоль стены, стараясь держать обе шпаги наконечниками вниз, чтобы не задеть проходящих.

В раздевалке пахло дезодорантом и влажными носками. На скамейке сидела женщина лет тридцати, расшнуровывала ботинки и кому-то рассказывала по телефону, что освободилась раньше, чем ожидала.

— Да, уже всё. Нет, не завтра. Сегодня. Я же сказала, вылетела.

Кристина села в другом конце. Начала расстёгивать куртку, не сняв перчатку, снова рассердилась и стянула её зубами. Под защитой прилипла футболка. Она отлепила ткань от живота и посмотрела на красную точку возле плеча. След последнего укола почти не отличался от остальных.

Телефон лежал в боковом кармане сумки. От Грачёва было короткое сообщение: «Как прошла группа?» Он отправил его утром, когда Кристина разминалась. Она так и не ответила.

Теперь написала: «В четверти проиграла Лукиной. 13:15».

Добавила: «Сама отдала конец».

Подумала и стёрла вторую фразу. Ей хотелось, чтобы Валентин Игоревич спросил почему. Тогда можно было объяснить всё сразу, начиная с того, у какого стула сидела мать. Но он вполне мог спросить только, кому Яна проигрывала в группе, или попросить запись, а Кристина пока не хотела видеть этот бой ещё раз.

Женщина на скамейке закончила разговор.

— У вас зарядки нет случайно?

— Какой?

— Вот такой. — Она показала телефон.

Кристина полезла в сумку. Зарядка нашлась под тапочками. Она протянула провод, и женщина так обрадовалась, словно это было существеннее проигранного боя.

— Спасибо огромное. А то муж сейчас приедет и встанет не с той стороны. Мы уже один раз так встретились. Сорок минут друг друга ловили вокруг здания.

Кристина неожиданно фыркнула.

— Мой папа однажды на другой вокзал приехал.

— В Москве?

— Здесь. На автовокзал. Я поездом.

— Хорошо, что не в другом городе.

Женщина устроила телефон на подоконнике. Кристина разделась, обтёрлась полотенцем, надела джинсы. Когда влезала в свитер, лицо на несколько секунд оказалось в темноте тёплой шерсти, и там, куда никто не смотрел, у неё дрогнул рот. Она торопливо протолкнула голову в ворот.

Плакать она не собиралась. Но застегнула сумку со второго раза.

Отец ждал у раздевалки с двумя стаканчиками кофе. Один держал пальцами за край, другой обхватил через сложенную салфетку. Вид у него был страдающий.

— Я не знал, какой ты пьёшь теперь.

— Любой.

— Тогда этот. Второй сладкий. Я себе уже размешал.

Кристина взяла стаканчик. На пене дрожало коричневое пятно.

— Ты когда пришёл?

— К перерыву почти. Парковался долго. Как обычно, все приехали первыми.

Они отошли к окну. За стеклом школьники пинали каштаны возле невысокого забора. Сентябрь стоял сухой, ясный; на солнце можно было ещё ходить в одной кофте. Кристина пожалела, что принесла в зал большую куртку. Теперь её придётся везти обратно ненадетой, и мать обязательно предложит переложить что-нибудь в пакет.

— Покажешь фотографии?

Отец оживился. Поставил свой стаканчик на подоконник, поднял аппарат. На экране появились её ноги, чужая спина, судья в момент, когда закрывал лицо ладонью. Кристина листала медленно.

— Пап, это ты художественно?

— Это я человека в красной куртке обходил.

На следующем снимке она стояла в выпаде, вытянутая почти горизонтально. Лицо скрывала маска; рука уходила вперёд так далеко, что Кристине на секунду понравилось собственное тело, обычно ощущавшееся по частям: отдельно ноющие бёдра, отдельно спина, отдельно пальцы.

— Вот эту пришли.

— Это тот, который в ногу?

— Да.

— Красиво было.

— Угу.

Она вернула аппарат. На ноге от пота чесалась полоска под коленом. Кристина потёрла её через джинсы.

— Ты специально не подходил?

Отец понял не сразу.

— К дорожке?

— Да.

— А что я там скажу? Ты же сама раньше просила не стоять над душой.

Она действительно просила. В прошлом году, после одного особенно глупого поражения, сказала, что он нервирует её своим лицом, будто она на экзамене и вот-вот испортит ему отпуск. Отец тогда обиделся, но больше не подходил.

— Всё правильно, — сказала Кристина. — Забудь.

Он снова взял кофе. Попробовал, поморщился.

— Остыл уже. Я думал, ты быстрее переоденешься.

Из зала вышла мать. За ней шла Яна, на ходу надевая спортивную кофту поверх формы. Кристина невольно выпрямилась.

— Аркаш, ты здесь, — сказала мать. — Я тебя видела. Подожди, не уходите. У Яны сейчас полуфинал, потом можно вместе…

— Я к тебе домой не поеду, — перебила Кристина.

Она собиралась сказать иначе. Не при Яне. Просто сообщить, что хочет сначала отнести вещи в гостиницу, поесть без чужого соревнования на столе. Но слово «домой» вышло уже готовым, неприятно громким.

Отец опустил стаканчик.

— Крис, мы же на завтра договаривались.

Мать смотрела на дочь.

— Сегодня я и не звала. Я про кофе после турнира.

За её плечом Яна отступила на полшага. В этой маленькой попытке исчезнуть было что-то невыносимое: Кристина мгновенно оказалась человеком, от которого надо беречься.

— Тогда извините, — сказала она.

— Не надо так, — произнесла мать.

— Как?

Отец тихо тронул Кристинину сумку.

— Дай я понесу. Тяжёлая.

— Не тяжёлая.

Яна посмотрела в сторону зала.

— Маргарита Павловна, мне размяться надо. Я пойду.

— Иди. Только не садись там.

Девушка кивнула и ушла. Из-под короткой кофты выглядывал край белой фехтовальной куртки. Кристина проводила её взглядом.

Мать помолчала, потом спросила:

— Ты чего от меня ждала?

Очень простой вопрос. Кристина могла бы ответить, если бы его задали вчера. Вчера всё представлялось легко: встретятся на турнире, мама будет занята, потом обнимет её, они немного поспорят о технике, вечером Кристина пойдёт с отцом есть что-нибудь вредное. Сама возможность их с Яной боя в этом плане присутствовала как строка в сетке. Ничего личного не обещала.

— Что ты отойдёшь, — сказала Кристина.

Мать убрала руки в карманы спортивных брюк.

— Я веду её.

— Я знаю.

— Она работает со мной. Весь год.

— Мам, я знаю, кто такая Яна.

— Тогда почему я должна была отойти?

Кристина посмотрела на отца. Тот стоял, держа стаканчик обеими руками. Не подсказал. Ей захотелось потребовать, чтобы он хоть сейчас сказал что-нибудь в её защиту, и она поняла, насколько некрасиво это будет.

— Потому что я твоя дочь.

Из зала позвали Лукину. Мать повернула голову на голос и снова посмотрела на Кристину.

— Я после её боя подойду.

— Не надо.

— Крис.

— Ты иди. Правда.

На этот раз она постаралась сказать без колкости. Мать медлила ещё секунду, потом ушла. Кристина смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась.

Отец взял у неё пустой стаканчик.

— Есть хочешь?

Она кивнула.

— Пойдём. Я возле машины булочную видел.

— Ты же знаешь эту булочную двадцать лет.

— Тем более. Проверенная.

Он всё-таки забрал её сумку. Кристина не стала удерживать. У выхода ей пришлось пропустить мальчика с чехлом почти в его рост; чехол бился о косяки, мальчик ругался шёпотом и тащил его за собой с таким упорством, что отец придержал дверь обеими руками.

На улице солнце ударило в глаза. Кристина остановилась, достала телефон и дописала Грачёву: «Мама вела её против меня. Я думала, мне всё равно».

Ответ пришёл, когда они уже подошли к машине.

«Во вторник разберём бой. Сегодня поешь».

Кристина показала сообщение отцу.

— Вы с ним сговорились?

— Взрослый человек, — сказал отец с уважением.

Она засмеялась. Смех вышел коротким и некрасивым, но отец тоже улыбнулся. Он положил шпаги на заднее сиденье, придерживая их так осторожно, будто они могли обидеться, и пошёл за булочками.

Кристина осталась возле машины. Из приоткрытого окна зала донеслись команды. Она не могла различить голос матери, хотя ещё несколько минут назад узнавала её кашель среди всех остальных звуков.

Глава 2. Коробки до потолка

Бронзовая медаль стукнула Яну по колену, когда она протискивалась между стойкой и мешком с возвратами. Она сунула её глубже в карман, сняла куртку и посмотрела на коробки, выросшие за день возле стены.

— Это всё сегодня?

Костя не обернулся. Стоял на маленькой стремянке, прижав к животу сразу три пакета, и пытался прочесть номер на верхнем.

— Нет. Это я из дома принёс. Чтобы тебе не скучно было.

Она поставила чехол вертикально за шкаф, подперла сумкой. В пункте выдачи было жарко. На улице люди ходили в куртках, здесь хотелось открыть дверь настежь, но тогда по полу летели листья и заходили голуби: один уже научился ждать возле порога, будто у него тоже был заказ.

— Успела, — сказала Яна.

— Я заметил. Ты без пятнадцати. Ещё можешь передумать.

Костя спустился. На нём была тёмная рубашка вместо обычной футболки; рукава он подвернул так тщательно, что ткань легла ровными толстыми валиками. Яна вспомнила про день рождения его девушки.

— Иди. Я разберу.

— Сейчас смену передам. Не геройствуй.

Он показал на пакет возле компьютера, на стопку оформленных возвратов, на коробку с продавленным углом, которую надо было отдельно проверить. Говорил быстро и старался выглядеть спокойным. Телефон на стойке несколько раз зажигался. Яна видела женское имя и обрывки сердитых сообщений, но вчитываться не стала.

— Во сколько тебя ждут?

— В семь. Ещё за цветами.

— Тогда правда иди.

Костя наконец посмотрел на неё.

— Ну? Чего молчишь? Выиграла?

Яна вынула медаль. Лента вылезла из кармана смятой петлёй.

— Третья.

— Ух ты. А почему тогда такая?

— Какая?

— Как после смены, а не до.

Она улыбнулась. Полуфинал закончился двенадцать — пятнадцать; последние два укола Яна отдала, слишком рано поверив, что поняла соперницу. Потом долго сидела возле сумки, злилась и ждала награждения. Маргарита Павловна сначала не трогала её, потом принесла банан и сказала, что бронза тоже результат. Яна съела банан с таким выражением, будто соглашалась на что-то унизительное.

Теперь медаль лежала в ладони, тёплая, с круглой наклейкой посредине. Костя потрогал её пальцем.

— Настоящая.

— А я тебе шоколадную обещала?

— Можно было бы разделить. Так ладно, поздравляю.

Он потянулся пожать ей руку, вспомнил, что держит сканер, переложил его, и они неловко стукнулись ладонями. От этого короткого поздравления Яне стало легче, чем от всех разумных слов после полуфинала. Костя не знал, сколько у неё было поражений, кого она обыграла в четверти и почему мать одной спортсменки вышла из коридора с таким лицом. Третье место ему казалось хорошим само по себе.

— Сфотографируй, — попросила она.

— Тут?

— Да. Только вот мешок убери из кадра.

Костя отступил к двери. Яна встала между стойкой и коробками, подняла медаль двумя пальцами. На экране получилось, будто она продаёт найденную вещь.

— Не так, — сказал Костя. — Надень.

— Я уже снимала её сегодня раз пять.

— Тогда шестой будет счастливый.

Она надела ленту. Костя сделал ещё два снимка, один из них оказался удачным: Яна смеялась, потому что в дверь вошёл пожилой мужчина и спросил, можно ли ему тоже в очередь за наградой.

— Можно, — ответила она. — Только сначала код.

Мужчина долго искал телефон в карманах. Костя забрал свою куртку, показал большой палец и ушёл. Яна проводила его взглядом до двери. Потом сняла медаль, повесила на ручку шкафа и попросила мужчину увеличить яркость экрана.

Работа пошла сразу. Женщина с двумя детьми примеряла три одинаковые куртки, различавшиеся только размером. Один ребёнок всё время открывал чужую кабинку, другой лежал на скамейке и гудел, как маленький сломанный прибор. Девушка забрала тяжёлый пакет с наполнителем для кошачьего туалета, взвалила его на плечо и отказалась от помощи. Мужчина спорил с телефоном, уверяя, что деньги уже должны были вернуться, хотя возврат оформлялся только сейчас.

Яна отвечала, находила, сканировала, снова уходила между стеллажами. В левой ягодице тянуло после выпадов. Каждый раз, поднимаясь на нижнюю ступеньку стремянки, она чувствовала это отдельно от всего остального тела.

Чехол мешал. Кто-нибудь обязательно скажет, что нельзя приносить на работу личные вещи такого размера. Яна переставила его за дверь кладовки, потом вернула: дверь перестала открываться до конца. В итоге уложила вдоль стены под нижней полкой. Клинки тихо звякнули внутри, и ей стало жалко их, будто после хорошего выступления они заслуживали лучшего места.

В половине седьмого пришла женщина за детскими сапогами. Код она продиктовала, не отрываясь от разговора по телефону. Яна нашла коробку, поставила перед ней, повернулась к следующему человеку. Через минуту женщина позвала её обратно.

— Девушка. Это вообще что?

Вместо сапог в коробке лежали маленькие блестящие туфли.

Яна взяла упаковку, посмотрела на этикетку. Номер заказа совпадал. На фотографии в системе были резиновые сапоги с жёлтой подошвой. Она проверила ещё раз.

— Внутри перепутано. Можно оформить возврат.

— Мне завтра ребёнка вести в сад.

В воскресенье сад не работал, но Яна не стала об этом говорить. Женщина могла перепутать день, могла иметь в виду понедельник; усталость была видна по тому, как она держала сумку — всей рукой, прижимая к боку, словно боялась выпустить хоть одну вещь.

— Понимаю. Давайте оформлю.

— Вы понимаете? Я три дня ждала. Старые малы. У него пальцы вот так уже.

Женщина согнула собственные пальцы. Яна кивнула и потянулась к коробке.

— Подождите. Мне надо сфотографировать.

За её спиной выросла очередь. Молодой человек с наушниками переступил с ноги на ногу. Ребёнок на скамейке снова загудел. Яна чувствовала, как поднимается знакомое раздражение: всё понятно, действие есть, почему нельзя его выполнить и идти дальше.

Женщина фотографировала туфли сверху, сбоку, вместе с этикеткой. Потом стала набирать длинное сообщение продавцу.

— Я могу пока следующего выдать? — спросила Яна.