Победи мою дочь
- -
- 100%
- +
— Вообще не смотрела?
— Смотрела. Говорит, все хорошие.
Он сказал это без упрёка, но Кристина услышала знакомое: человек ответил, не сделав того, о чём его просили. Ей захотелось объединиться с отцом против этого материнского «потом». Она уже открыла рот, но отец поднял следующий снимок и стал рассказывать, как полчаса ждал, пока автобус закроет ненужную вывеску.
Мать пришла без десяти пять. Кристина услышала её ещё из комнаты: зазвенели ключи, зашуршали пакеты, раздалось недовольное «ну куда он опять». В коридоре мешал отцовский штатив.
— Вовремя? — спросила Маргарита, заглянув к ним.
— Даже раньше, — сказал отец.
Она подошла к дочери, обняла. Кристина почувствовала щекой холодную ткань куртки и запах магазина — хлеб, мокрый картон, чьи-то духи. Мать задержала руку у неё на затылке, потом отпустила.
— Худенькая стала.
— Я такая же.
— Лицо осунулось.
Кристина посмотрела на отца. Он внимательно убирал фотографии в коробку.
— Мам, давай начнём с «привет».
— Привет, — сказала мать. — Я тебя обняла вообще-то.
Это прозвучало почти весело. Кристина решила принять.
На столе стояла запечённая курица, картофель, помидоры, нарезанные слишком крупно: так делал только отец. Мать стала перекладывать куски в другую миску, потом, заметив взгляд дочери, оставила. Села. Отец разрезал хлеб.
Первые десять минут говорили о дороге. Кристина рассказывала про женщину в поезде, которая всё время раздавала соседям огурцы и обижалась, когда отказывались. Мать вспомнила мужчину, возившего в купе ведро мёда; отец утверждал, что рядом с ним однажды ехали две индюшки, и обе были воспитаннее хозяина.
— В корзине? — спросила Кристина.
— Одна в корзине, вторая смотрела мир.
— Аркаш, не выдумывай.
— Я не выдумываю. Она высовывала голову.
— Это были гуси.
Отец посмотрел на жену с достоинством.
— Значит, воспитанные гуси. Сути не меняет.
Кристина смеялась, стараясь не уронить вилку. Мать тоже улыбалась. Можно было подумать, что вчерашнего не было, и в этом на несколько минут оказалось настоящее облегчение.
Потом мать спросила про ноябрьский турнир.
— Вы поедете?
— Он у нас в Москве. Я буду, да.
— Состав уже видели?
— Ещё рано.
— Там сильные обещают приехать.
Кристина положила вилку.
— Я не против сильных.
Мать подняла брови.
— Я разве сказала, что ты против?
Отец протянул дочери помидоры. Она взяла один кусок, хотя не хотела.
— Я просто спросила, — сказала Маргарита.
— Я просто ответила.
Тишина продержалась секунду. Кристина сама услышала, как легко к ней вернулась прежняя манера: ответить чуть точнее, чем нужно, чтобы другой почувствовал укол и не мог доказать, что его нанесли нарочно.
— Извини, — сказала она. — Я сегодня какая-то колючая.
— Профессия обязывает, — пробормотал отец.
Мать засмеялась первой. Кристина тоже не удержалась.
Телефон на подоконнике коротко завибрировал. Маргарита обернулась, прочла сообщение, взяла аппарат в руку. Кристина увидела имя Яны прежде, чем мать развернула экран.
— По работе, — сказала Маргарита.
— Я ничего не спросила.
— Ты посмотрела.
— Я умею смотреть, мам.
Отец откинулся на спинку стула. Дочь заметила это движение — усталое, совсем небольшое, — и ненависть к самой себе пришла быстрее, чем новое раздражение.
Мать ответила в телефоне и положила его экраном вниз.
— Она меняет смену, чтобы в пятницу утром позаниматься. Надо подтвердить время.
— Я поняла.
— Всё. Подтвердила.
Кристина кивнула и принялась отделять мясо от кости. Получалось плохо, нож был тупой. Мать потянулась помочь, но остановилась. Теперь даже эта обычная попытка стала заметной, и от осторожности за столом делалось тесно.
— Я хотела тебя спросить, — сказала Кристина наконец. — Ты всегда будешь стоять с ней, если мы встретимся?
Отец посмотрел на жену. Маргарита вытерла пальцы салфеткой.
— Если я приехала вести её, то да.
— Даже против меня.
— Крис, у тебя есть тренер.
— Вчера его не было.
— Ты могла попросить кого-нибудь подойти.
— Я не об этом.
Маргарита хотела ответить сразу; Кристина увидела, как она набрала воздух. Потом мать медленно выдохнула.
— Ты хочешь, чтобы я вела тебя?
Вопрос застал врасплох. Кристина представляла себе спор, в котором мать признает, что было больно, и пообещает хотя бы в следующий раз отойти. Вместо этого перед ней поставили знакомую дверь: можно вернуться, занять прежнее место, снова получить всё внимание целиком вместе с его ценой.
— Нет, — сказала она.
Мать кивнула.
— Тогда я не понимаю, как ты это видишь.
— Может быть, просто не подсказывать, как меня достать.
— Я подсказывала ей, как ей действовать.
Кристина рассмеялась без радости.
— Это очень отличается.
Отец поставил стакан на стол.
— Можно я одну вещь скажу?
Обе посмотрели на него.
— У вас всё остыло. Я сейчас тарелки унесу, подогрею.
— Аркаш, — сказала мать.
— Что? Я утром её делал. Мне интересно, как получилось.
Кристина опустила глаза. На тарелке остывал кусок, который она почти не тронула.
— Хорошо получилось, пап.
— Спасибо. Это важная информация.
Он налил себе воды. Не улыбался. Кристина взяла вилку и заставила себя поесть. Мать тоже вернулась к своей тарелке. Некоторое время слышался только стук приборов.
Потом отец спросил, когда в Москве включили отопление. Кристина ответила, что у них ещё нет, но батареи и не нужны. Рассказала про соседку, которая купила электрическое одеяло и теперь не желает вылезать из кровати даже ради доставки. Мать слушала, иногда переспрашивала. Разговор снова пошёл, неровно, но пошёл.
К десерту они перешли в комнату. Отец достал фотографии, разложил на столе. Маргарита села рядом с дочерью. Снимок с собакой разглядывала дольше других.
— Этот хороший.
Отец посмотрел на Кристину. Та улыбнулась, ничего не сказала.
— Почему? — спросил он жену.
— Мужчина дверь держит. А сам смотрит в другую сторону. Даже не проверяет, поблагодарили его или нет.
Отец отложил снимок к выбранным. Кристина придвинулась к матери, чтобы лучше видеть.
В следующей пачке оказалась старая маленькая фотография. Мать сидела на траве возле палатки, босая, с картами в руках. На голове у неё была панама, губы поджаты, взгляд совершенно разбойничий.
— Это когда? — спросила Кристина.
— До тебя, — сказал отец.
— Я вижу. Ты тут счастливый.
— Я за кадром.
— Вот именно.
Мать взяла снимок.
— Господи, какие ноги.
— Нормальные ноги, — ответил отец.
— Колени грязные.
— Мы в палатке жили. Там не было паркета.
Кристина забрала фотографию. Мать на ней выглядела почти её ровесницей. Не моложе в привычном смысле — просто другой: ещё не знающей, что через много лет будет сидеть у дорожки и сдерживать лицо, пока её ребёнок пытается выиграть. Кристина присмотрелась к картам.
— Ты жульничала?
— Почему сразу я?
Отец выразительно посмотрел на потолок.
— Рита умела считать, какие карты вышли. Мы называли это жульничеством из зависти.
— Потому что проигрывали, — сказала мать.
В её голосе появилась та самая радость, которую Кристина вчера увидела возле Яны. Сейчас она принадлежала старой игре на траве, отцу, которого ещё не звали папой, и молодой женщине, хотевшей обыграть всех за этим воображаемым столом.
Кристина подержала снимок и положила обратно.
— Пап, мне вчерашний бой нужен. У тебя есть целиком?
— Нет. Я же фотографии делал.
Мать повернулась к ней.
— У меня есть. Наташа снимала.
— Пришли, пожалуйста.
— Сейчас?
— Когда удобно. Во вторник с Грачёвым разбирать будем.
Маргарита взяла телефон. Кристина ожидала какого-нибудь замечания о Валентине Игоревиче, но мать только нашла файл и начала отправку. Полоска медленно ползла по экрану.
— Там люди проходят, — сказала она. — В двух местах закрывают. Но конец видно.
— Хорошо.
— Я могу потом…
Мать не договорила. Кристина посмотрела на неё.
— Что?
— Ничего. Сначала сами посмотрите.
Отец принёс чай. Поставил чашки между снимками, опасно близко к белым полям. Маргарита тут же отодвинула свою. Кристина помогла собрать фотографии в коробку, оставив сверху собаку у двери.
Они ещё долго выбирали, какой снимок напечатать крупнее. Отец спорил, мать упиралась, Кристина меняла мнение. В какой-то момент Маргарита встала на её сторону против слишком тёмного кадра, и дочь испытала такое сильное облегчение, что пришлось спрятать улыбку в чашке.
Отец всё равно оставил тёмный снимок. Сказал, что хочет хотя бы одну вещь выбрать сам, раз выставка его. Мать пожала плечами, и спор закончился.
Глава 5. Вторая попытка
Грачёв смотрел запись без звука. Положил телефон на скамейку, прижал к стене свёрнутым полотенцем и устроился напротив на корточках. Кристина стояла рядом, уже в форме, и видела бой под таким углом, что собственная голова казалась непропорционально большой.
— Здесь остановите, — сказала она.
Он не остановил.
— Сейчас досмотрю.
На экране Яна нанесла двенадцатый укол. Кристина помнила, что именно в этот момент мать кивнула, но в кадре Маргариты Павловны не было. Была только девушка напротив, которая перестала её догонять, и её собственная рука, выданная вперёд слишком рано.
Грачёв досмотрел до конца, вернулся к началу третьего периода.
— В ногу хорошо.
— Спасибо.
— А здесь куда посмотрела?
Она знала, куда. На мать, сидевшую за другим стулом. На видео поворот головы занял меньше секунды.
— В сторону.
— Это я вижу. Ладно. Дальше смотри.
Он увеличил изображение. Часть дорожки пропала, остались две белые фигуры. Кристина пошла вперёд, остановилась слишком близко и получила.
— Тут ты сама выбрала расстояние, — сказал Грачёв. — Никто тебя не тянул. Зачем остановилась?
— Думала, она дальше пойдёт.
— Назад?
— Да.
— А она тебе обещала?
Кристина скривилась. Этот вопрос он задавал часто. Обычно она смеялась; сейчас хотелось ответить что-нибудь неприятное.
Грачёв поднялся, опираясь ладонью на колено. Взял со стены тренировочную маску.
— Показывай. Только сначала разогрейся нормально. Я пока Лёшу посмотрю.
Он ушёл к соседней дорожке. Разговор о матери, к которому Кристина готовилась всю дорогу, закончился, так и не начавшись. Она постояла возле телефона, выключила экран и принялась разминаться.
В зале было тесно. После ремонта осталось пять рабочих дорожек, одну ещё не подключили, и люди постоянно просили пропустить к розетке, отойти от стола, убрать сумку. У батареи сушилась чья-то майка. На подоконнике стояли четыре одинаковые бутылки, уже неизбежно перепутанные. Кристина знала здесь каждый выступ и всё равно иногда цеплялась ногой за край покрытия.
Мила Рощина пришла, когда Кристина делала выпады.
— Смоленская гастроль вернулась, — сказала она. — Где гостинцы?
— В желудке.
— Значит, гастроль удалась.
Мила сняла кофту, туго перевязала волосы. На левой руке у неё была татуировка — маленькая чёрная птица, почти скрытая ремешком часов. Она собиралась свести её уже второй год, но всякий раз находила более нужную трату.
— В четверти? — спросила она.
Кристина кивнула.
— Мне скинули таблицу. Лукина хорошо прибавила.
— Угу.
— Сильно не начинай меня за это ненавидеть. Мне сегодня с тобой работать.
— Я тебя и так ненавижу. Ты левша.
— Это оправдание я принимаю.
Мила сняла часы, надела перчатку. Они проверили оружие, подключились и встали напротив. С ней Кристине всегда приходилось внимательнее относиться к положению клинка: привычная картинка переворачивалась, знакомые проходы закрывались с другой стороны. Мила любила дать человеку почувствовать, что он уже понял её, и поменять движение именно тогда.
Первый короткий бой Кристина проиграла два — пять. Во втором повела три — один, затем позволила сопернице добраться до четырёх. Когда загорелись обе лампы, получилось четыре — пять, и Мила довольно сняла маску.
— Ещё?
Кристина вытерла лицо.
— Ты специально ждёшь, пока я сама приду.
— Да. Ты очень воспитанная. Всегда приходишь.
Грачёв подошёл с другой стороны.
— На что ты сейчас злишься?
— Что не попадаю.
— Ты попадаешь. Она раньше. Это разные задачи.
Он попросил Милу повторить последнее движение без скорости. Кристина посмотрела. Всё выглядело унизительно просто: пока она сама не подходила слишком близко, рука соперницы оставалась на удобном расстоянии. Потом Мила чуть меняла линию и забирала укол.
— Что ты сделала раньше: проверила руку или подошла? — спросил Грачёв.
— Подошла. Значит, раньше руку?
— А если на это приглашение вообще не идти? У тебя ноги для чего?
Мила с удовольствием ответила вместо неё:
— Красиво на фотографиях получаться.
Кристина толкнула её плечом. Грачёв отступил к краю, не мешая им посмеяться.
Они начали упражнение. Мила приближалась, меняя длину шага; Кристине нужно было сохранять расстояние, не уходя сразу в привычное длинное отступление. Первые несколько подходов она делала слишком старательно, словно по линейке. Мила легко ломала этот порядок. На пятом Кристина неожиданно для себя остановилась раньше, увидела, как чужая рука прошла чуть дальше нужного, и успела коснуться кисти.
— Вот, — сказал Грачёв.
— Случайно, — ответила Мила.
— Ещё раз случайно, — велел он.
Кристина попробовала повторить и получила в плечо. Потом ещё. Сдержала раздражение, вернулась к началу. Движение нельзя было просто забрать готовым, как удачный ответ в споре. Тело требовало повторений и каждый раз находило способ сделать что-нибудь привычное вместо нового.
Через десять минут Грачёв ушёл смотреть другую пару. Кристина проводила его взглядом.
— Не бросили тебя, — сказала Мила. — Тут кроме нас люди есть.
— Я знаю.
— Тогда маску надевай.
Они работали ещё. Когда устали настолько, что стало трудно изображать старательность, у Кристины начало получаться. Она перестала заранее назначать второй шаг длинным. Иногда делала два коротких, иногда после первого двигалась вперёд, вынуждая Милу менять решение. Несколько раз промахнулась, один раз слишком близко подошла к краю, но постепенно перед ней снова появился человек, на которого можно воздействовать, а не стена с длинной левой рукой.
Следующий короткий бой она выиграла пять — три.
— Ну вот, — сказала Мила. — Теперь ты неприятная.
Кристина сняла маску и улыбнулась.
Грачёв подошёл к концу их работы. Спросил, что изменилось. Кристина попыталась объяснить словами, запуталась, показала ногами. Он кивнул.
— Завтра проверим на свежую голову. Сегодня не добивай.
Она уже отключила шнур, когда он задержал её у скамейки.
— Про мать я услышал, Крис.
Кристина опустила взгляд на застёжку чехла.
— Я не оправдывалась.
— Я и не говорю. Но за неё думать не умею. А вот этот конец боя мы можем изменить.
Ей хотелось получить больше. Какое-нибудь точное слово, от которого прошедшие выходные перестанут выглядеть так, будто она сама выставила себя ребёнком перед половиной знакомых. Грачёв такого слова не предложил. Взял полотенце с телефона, протянул ей аппарат.
— Ты её в том бою вообще видела?
— Кого?
— Лукину.
— Конечно.
— В начале — да. Потом у тебя там, по-моему, двое стояли.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Кристина посмотрела на остановленный кадр: Яна в маске, шпага чуть опущена, ноги широко расставлены. Обычная соперница. Сильная, уставшая, способная ошибиться. Кристина вспомнила её горячую ладонь после боя и короткое «хороший бой». Тогда это казалось почти издевательством. Сейчас можно было допустить, что девушка действительно была довольна тем, как они фехтовали.
Кристина сохранила запись в отдельную папку и убрала телефон.
* * *В раздевалке Мила пыталась застегнуть часы, не выпуская из рук полотенце и бутылку. Кристина забрала бутылку, поставила на скамейку.
— Ты в субботу свободна? — спросила Мила.
— Смотря для чего.
— Для работы, конечно. Для счастья я бы у кого-нибудь другого спросила.
Она объяснила: в начинающей группе не хватает второго человека. Постоянная помощница уезжает на учёбу, Грачёв ищет замену на два занятия в неделю. Кристина иногда сидела на регистрации вечерних тренировок и знала детей в лицо, но на дорожке с ними ещё не работала.
— Он меня не просил.
— Просил тебя подумать неделю назад. Ты сказала «потом».
Кристина попыталась вспомнить. Действительно, говорил что-то возле входа, когда она спешила на электричку к знакомой. Тогда предложение показалось ещё одним способом отдать время, которого и так не хватало.
— Я не тренер.
— У тебя диплом в сумке? Нет? Тогда всё, не примут.
— Мил.
— Ты помогаешь, не ведёшь одна. Валентин там будет. И деньги платят, представляешь. Не медалями.
Кристина села, начала расшнуровывать обувь. Плата за комнату опять выросла. Регистрационные смены покрывали часть расходов, родители иногда помогали, но просить у матери деньги после выходных совсем не хотелось. Отец прислал бы отдельно, не задавая вопросов; от этого легче не становилось.
— Сколько детей?
— Девять. Иногда одиннадцать. Они размножаются к концу занятия.
— Ты сама почему не хочешь?
Мила на секунду перестала улыбаться.
— Потому что у меня по субботам уже есть работа. Я ж тебе рассказывала.
Кристина вспомнила занятия Милы в другом зале. Та вела общую физическую подготовку у взрослых любителей и несколько раз жаловалась, что группа хочет одновременно похудеть, победить и не вспотеть.
— Извини. Я всё про своё.
— Бывает. Просто иногда включай звук на других каналах.
Мила надела футболку и потянулась к куртке. Кристина ещё сидела над развязанным шнурком.
— Я поговорю с ним, — сказала она.
— Вот и хорошо.
— Но если они меня съедят, ты объяснишь родителям.
— Твоим или их?
Они вышли вместе. У входа начинался вечерний поток: взрослые с длинными чехлами, двое подростков, мужчина, который каждый раз забывал сменную обувь и надеялся, что сегодня можно. Кристина нашла Грачёва у стола регистрации и сказала, что готова попробовать помочь с группой.
— Со следующей недели, — ответил он. — В эту пока закроем сами. Я напишу время, подойди заранее. Посмотришь, как у них устроено.
Она кивнула. Почему-то ожидала, что он обрадуется сильнее, похвалит за решение, скажет, что давно пора. Грачёв уже отвечал на другой вопрос, показывая мужчине шкаф с запасными тапочками.
На улице Мила застёгивала куртку.
— Ну что, приняли на высокую должность?
— С испытательным сроком.
— Главное, не говори им «это легко». Они верят.
Кристина хотела спросить, не слишком ли много сегодня советов, но удержалась: сама ненавидела, когда взрослый человек делал что-нибудь красивое за полсекунды и затем утверждал, что повторить ничего не стоит.
Они дошли до перехода. Загорелся зелёный, толпа двинулась вперёд. Кристина вдруг поймала себя на том, что подстраивает шаг под женщину с тележкой, держит короткое расстояние и не пытается обойти её сразу. Подумала о дорожке и засмеялась.
— Чего? — спросила Мила.
— Ничего. Ноги работают.
— Слава богу. Мне до метро тебя нести не хотелось.
На другой стороне они разошлись. Кристина спустилась по ступенькам, чувствуя усталость в бёдрах и маленькую, вполне телесную радость от выигранного тренировочного боя.
Глава 6. Девушка из Брянска
Мать встретила Яну с рулеткой. Обняла, не выпуская её из руки, потом сразу попросила встать возле шкафа.
— Посмотри, если сюда кресло, проход останется?
Яна ещё не сняла куртку.
— Мам, привет.
— Привет, моя хорошая. Ну как ты? Стань вот сюда.
Из комнаты вышел отец и забрал у неё сумку.
— Эмма, дай человеку приехать.
— Я же не заставляю мебель двигать. Просто посмотреть.
Яна встала между шкафом и столом, повернулась боком. Мать вытянула рулетку, прищурилась, посмотрела на цифры.
— Нет, большое. Я говорила, большое.
— Ты говорила, красивое, — ответил отец.
— Оно и красивое. Я что, не вижу?
Они спорили о кресле, которое ещё не купили, с такой сосредоточенностью, будто от него зависел весь дальнейший порядок в квартире. Яна сняла куртку, повесила на знакомый крючок и почувствовала, как усталость дороги начинает отходить. Дома ничего не требовалось объяснять с начала. Здесь уже знали, что она любит спать у стены, терпеть не может укроп в котлетах и забывает закрыть тюбик зубной пасты.
Мать наконец убрала рулетку.
— Медаль привезла?
— Привезла.
— Ну показывай. На фотографии толком не видно.
Яна достала ленту. Отец взял медаль, перевернул, прочёл надпись. Мать держала за другой край, так что они несколько секунд тянули её каждый к себе.
— Дайте, я вам по очереди вручу, — сказала Яна.
Отец засмеялся. Мать уже искала место на планке с крючками.
— Оставишь?
— Наверно. У меня всё равно в коробке лежит.
— Тогда сюда. Рядом с той синей.
— У той лента синяя, мам. Медаль обычная.
— Для меня синяя.
Отец повесил новую награду. Металл тихо ударился о соседнюю медаль. Яна посмотрела на ряд: среди старых были детские, совсем лёгкие, несколько взрослых, один кубок стоял отдельно на книжной полке. Они занимали меньше места, чем она помнила. В детстве казалось, что победы могут заполнить стену.
— Я там у хорошей девочки выиграла, — сказала она.
— Мы видели, ты присылала, — ответила мать.
— Вы весь бой посмотрели?
Отец кивнул.
— Я два раза. Сначала не понял, почему обе лампы загораются. Потом вспомнил.
Яна улыбнулась. Он спрашивал это каждый раз, когда долго не смотрел фехтование. Она объясняла, он внимательно слушал и снова забывал к следующему сезону. Зато безошибочно помнил, какую сумку она порвала в шестнадцать лет и сколько они тогда искали молнию нужной длины.
Мать поставила чайник.
— Ты когда к Пете?
— После обеда. Он заедет.
— А завтра?
— Мы гулять собирались.
— Весь день?
Яна посмотрела на неё.
— Я всего на два дня.
— Я понимаю. Просто хотелось вместе побыть.
Отец уже открывал окно, стараясь не участвовать. Со двора донеслось, как кто-то заводит машину: двигатель схватывал, замолкал и снова натужно гудел.
— Давай завтра утром вместе сходим за креслом, — предложила Яна.
Мать тут же оживилась.
— Оно не в магазине. У женщины продаётся. Я могу ей написать.
— Только утром.
— Конечно. Нам час хватит.
Отец посмотрел на дочь и слегка покачал головой. Яна засмеялась: он лучше неё знал цену этому часу.
* * *Пётр приехал на велосипеде и привёл второй рядом. У Яниного была новая чёрная ручка на руле, отличавшаяся от старой справа.