Родителей просят остаться

Глава 3. Обещание на кухне

Алёна выключила закипевший чайник. Красная лампа погасла, и стало слышно, как по трубе в ванной проходит вода: соседи сверху возвращались с работы. Лиза всё ещё стояла у стола.

— Я никому сейчас не звоню. Садись.

— Ты всегда говоришь «сейчас».

— Хорошо. Я не стану обещать, что вообще никому не позвоню. Расскажи, что случилось.

Лиза подвинула стул ногой и села, подвернув под себя одну ногу. Обычно Алёна просила так не делать: стул расшатывался. Сейчас она придвинула дочери чашку.

— Я была в школе дольше, чем ты думаешь.

— До скольких?

— Не знаю.

— Посмотри в телефоне. Ты же…

Лиза резко подняла глаза, и Алёна остановилась. Вспомнила стол, раскрытый журнал охранника, собственное «кажется». Но дома ей хотелось получить точную минуту сразу.

— Я потом посмотрю, — сказала дочь. — Я не всё время в телефон смотрю.

— Конечно.

— Ты так говоришь, будто я маленькая.

Алёна прижала ладони к горячей чашке. На столе лежал хлебный нож, и она убрала его в ящик, чтобы занять руки.

— Ты ждала кого-то?

Лиза кивнула.

— Кого?

— Мам.

— Это имеет значение. Там умер человек.

— Я знаю, что он умер.

Она произнесла это громко и сразу отвернулась. Алёна подумала об Антоне у школьного входа. О том, как он встал рядом с матерью, а та сначала не обняла его. Лиза могла знать этот взгляд гораздо лучше неё.

— Ты видела Кирилла Сергеевича после собрания?

— Нет.

— А до?

— Когда он пришёл. Внизу. Он со мной поздоровался.

— Вы разговаривали?

— Спросил, Антон ушёл или ещё здесь. Я сказала, не знаю.

— А знала?

Лиза провела пальцем по синему следу на ладони.

— Тогда не знала.

Алёна не сразу поняла, почему дочь выделила последнее слово. Потом спросила:

— Ты его ждала?

Лиза опустила плечи.

— С ним поговорить надо было. Я думала, он вернётся за рюкзаком.

— Где был рюкзак?

— У меня.

— В школе?

— Да.

Алёна посмотрела на прихожую. Возле Лизиных ботинок стоял только её собственный рюкзак с расстёгнутым боковым карманом. Из него выглядывала тетрадь по химии.

— А теперь где?

— Я отдала.

Она сказала это так тихо, что мать наклонилась к ней.

— Кому?

— Антону. Он пришёл. Мы пошли вместе.

— Домой?

— Не сразу.

Суп остывал между ними. Алёна чувствовала, что вопросы выстраиваются у неё сами: куда, когда, кто видел. Каждый был разумным, и вместе они загоняли дочь к краю стула.

Она взяла ложку, попробовала суп. Пришлось проглотить, хотя в горле стоял ком.

— Ты хочешь, чтобы я догадалась, о чём нельзя спрашивать?

Лиза покачала головой.

— Я хочу сама сказать. Только у тебя всё время следующий вопрос раньше, чем я закончила.

Алёна положила ложку. Дождалась, пока на лестничной площадке хлопнет дверь. Лиза взглянула на свой телефон, лежавший экраном вниз, и наконец продолжила:

— Я кое-кого видела. Возле класса. После собрания. Но не видела, что там произошло. Я не знаю, кто его…

Последнее слово не получилось. Лиза прикусила губу, и мать впервые заметила, что та искусана с внутренней стороны.

— Убили? — спросила Алёна.

Дочь кивнула.

До этого Алёна могла держаться за возможность внезапной болезни. Она не получала никакого официального объяснения, а в чате уже писали всё что угодно. Но Лиза произнесла не пересказ чужого сообщения, а ответ на вопрос о собственном наблюдении.

— Кто тебе сказал про убийство?

— Все пишут.

— Значит, ты сама этого не знаешь.

— Не знаю.

Алёна встала, взяла со стола две салфетки и снова села.

— Кого ты видела?

Лиза не ответила.

— Это был взрослый?

— Да.

— Из наших родителей?

Дочь вжалась спиной в стул.

— Я обещала.

— Кому?

— Не спрашивай.

Алёна сказала, что есть обещания, которые нельзя выполнять. Услышала в собственном голосе ту уверенную готовность, с какой раньше объясняла родителям сроки оплаты поездки, и ей стало не по себе. Лиза закрыла лицо ладонями.

— Ты даже не знаешь, что я обещала.

— Поэтому я и спрашиваю.

— Ты спрашиваешь, чтобы потом позвонить. Ты уже решила.

Алёна хотела возразить. Посмотрела на свой телефон возле хлебницы: экран только что загорелся сообщением от Рябцева. «Дети дома? Проверьте, пожалуйста. В личке обсудим, как помочь». Она перевернула аппарат.

— Я не могу скрыть от следствия, что ты была в школе. Это я действительно решила. Про другого человека пока ничего не знаю. С тобой случилось что-нибудь? Тебя пугали?

— Нет.

— Трогали?

— Нет, мам. Со мной всё нормально.

— Ты боишься за себя?

Лиза помотала головой.

— Тогда за кого?

Дочь встала так быстро, что стул ударился о стену.

— Я не буду сейчас. Я не могу. Ты можешь хоть один раз не довести разговор до конца?

Она ушла в комнату и не захлопнула дверь. От этого Алёне стало хуже: хлопок можно было списать на возраст и злость, а щелчок язычка замка прозвучал как спокойное решение.

Алёна доела суп, не чувствуя вкуса. Помыла обе тарелки, хотя Лизина почти не была тронута. Потом достала телефон и позвонила Илье.

Он ответил не сразу. За его спиной звучало радио, потом стихло.

— Что у вас?

— Ты знаешь про Кравцова?

— Лиза написала.

— Что написала?

— Что умер отец Антона. Спросила, дома ли я.

Алёна закрыла глаза.

— Ты почему мне не позвонил?

— Я сейчас собирался. Она пять минут назад написала.

— Ясно.

— Не ясно. У тебя голос как перед спором с управляющей компанией. Что случилось?

Она рассказала про школу, машину скорой, кабинет с журналом и то, что Лиза была там после уроков. Про человека возле класса сказала последним. Илья молчал так долго, что Алёна проверила, не оборвалась ли связь.

— Я приеду, — сказал он.

— Не надо сейчас устраивать ей второе собрание.

— Я не собираюсь устраивать собрание. Ты поела?

— При чём здесь… Да.

— Ладно. Через полчаса буду.

Она не успела сказать, что у неё завтра ранний заказ. Илья уже отключился. За годы после развода он научился заканчивать разговоры без её разрешения; Алёна считала это полезным умением и всякий раз раздражалась.

Она подошла к Лизиной двери.

— Папа приедет.

Из комнаты послышалось движение стула.

— Ты всё ему рассказала?

— Да. То, что знаю.

— Я же просила…

— Я не могу оставить тебя с этим одну.

Лиза не ответила. Алёна постояла у двери и пошла убирать со стола.

Илья приехал с пакетом хлеба и четырьмя грушами. На куртке у него блестели капли дождя. Вместо вопроса, зачем груши, Алёна взяла пакет и сразу начала вытирать их полотенцем.

Он прошёл к дочери. Постучал, подождал ответа, вошёл. Дверь осталась приоткрытой. Из комнаты доносились их голоса, но слов Алёна не различала. Она перестала вытирать груши и заметила, что стоит посреди кухни, держа полотенце обеими руками, как Пахомова держала своё пальто у школы.

В телефон пришло сообщение от незнакомого номера. Просили утром связаться со следователем Черновой по поводу обстоятельств после родительского собрания. Алёна перечитала фамилию и сохранила контакт. Потом набрала короткий ответ: «Моя дочь была в школе дольше, чем я сообщила. Ей 16 лет. Хотим дать точные сведения. Как нам лучше поступить?»

Ответ пришёл через несколько минут: договориться утром о времени; сейчас не разбирать с дочерью подробности по многу раз, сохранить сообщения, в случае угроз немедленно обращаться. Алёна посмотрела на часы. Было уже почти одиннадцать.

Илья вышел из комнаты, прикрыв дверь.

— Она тебе сказала? — спросила Алёна.

— То же, что тебе.

— И ты не спросил, кого видела?

— Спросил. Не сказала.

Он снял куртку, повесил на спинку стула и сел. Под ней оказалась старая синяя кофта, которую Алёна помнила ещё с их общей квартиры. У локтя было заштопано, неровно, более тёмной ниткой.

— Она не смеётся над нами, Алён. Ей плохо.

— Я вижу.

— Тогда давай сейчас хватит.

— Я написала следователю.

Он кивнул. Ни похвалы, ни упрёка. Алёна почувствовала почти детскую досаду, потому что ей нужно было хоть от кого-то услышать, что она сделала правильно.

Через некоторое время Лиза вышла за водой. Увидела отца на кухне и остановилась.

— Ты останешься?

— На диване, если пустите.

— Там коробки.

— Значит, коробки сегодня поспят на полу.

Лиза тихо фыркнула. Первый похожий на смех звук за весь вечер. Алёна подвинула дочери чашку и сказала, что утром они договорятся о разговоре со следователем. Лиза смотрела на воду, пока та не перестала плескаться у края.

— Я сама скажу, что знаю, — произнесла она.

Алёна кивнула, хотя не была уверена, что дочь обещает рассказать всё. Илья потянулся за грушей. В комнате за стеной всё ещё горела Лизина лампа, и впервые за вечер Алёна не пошла её выключать.

Глава 4. Класс после всех

Когда Дарья Чернова поднялась на второй этаж, из двести четырнадцатого уже вынесли медицинское оборудование, но за дверью всё ещё пахло резиной и чужими мокрыми куртками. На подоконнике стояли две пустые бутылки воды. Одну из них учительница открывала для себя, вторую принёс охранник. Дарья попросила не убирать их до окончания осмотра и прошла к эксперту.

Кравцов лежал между столом и первым рядом. Пальто было расстёгнуто, рубашка сбилась у воротника. Возле стула лежали очки в тонкой чёрной оправе. Врач, приезжавший по вызову, сообщил о действиях бригады и исходном положении тела с той точностью, с какой мог помнить; это записывали отдельно от слов Пахомовой.

Ирина Михайловна обнаружила его сидящим, голова была опущена вперёд. Сначала решила, что стало плохо. Позвала охранника, они пытались проверить реакцию, вызвали скорую, выполняли указания диспетчера. Дальше школа наполнилась людьми, у каждого из которых была причина войти в класс.

Эксперт показал повреждения, требовавшие исследования. Оснований считать смерть естественной было недостаточно; окончательное заключение даст после исследования тела. Дарья вернулась к вещам: у стола уже освобождали место, и нужно было успеть зафиксировать всё до нового перемещения.

На столе лежала прозрачная папка. Внутри — обращение к директору, листы с подписями и несколько сложенных вдвое распечаток переписки. На отдельном кадре двое подростков стояли на лестнице, один тянул другого за рукав. Лицо третьего обрезано краем. В левом нижнем углу виднелась тёмная полоса, словно снимок сделали с экрана. На обороте шариковой ручкой было написано: «Это ещё не всё».

Телефона не было ни на столе, ни в карманах пальто. Зарядный провод с потёртым кончиком лежал во внутреннем отделении сумки. Ключи, документы, бумажник оставались на месте.

— Кто забирал телефон? — спросила Дарья у Пахомовой уже в соседнем кабинете.

Учительница сидела на стуле, положив руки на колени. На правом большом пальце у неё прилип кусочек мокрой салфетки.

— Я не брала. Его телефон был на собрании. Он показывал. Чёрный.

— Кому показывал?

— Всем. Нет, не всем сразу. Читал с него.

— После собрания видели аппарат?

Ирина Михайловна сняла салфетку и сложила вчетверо.

— Кажется, в руке. Но я не уверена. Он сказал, что немного посидит, кое-что соберёт. Я попросила оставить класс открытым, охранник потом проверит.

— Вы собирались уходить?

— Да. У нас педсовета не было, я документы сдавала. Потом зашла к завучу. Всё задержалось. Я ушла, уже когда родители разошлись.

Дарья попросила рассказать путь от класса до выхода. Не кратко «сдала документы», а где именно была и кого видела. Пахомова несколько раз принималась объяснять, что не могла знать о случившемся, и всякий раз возвращалась к рассказу с середины. Дарья дала ей воду и сказала, что вопрос пока о последовательности.

Выяснилось: после собрания учительница спустилась в канцелярию, поднялась за тетрадями, разговаривала с Михаилом Дроновым у лестницы. Он приходил на собрание за дочь Настю и заодно смотрел выключатель в учительской. Потом Пахомова вышла. У ворот вспомнила про аптеку, дошла до неё, вернулась к остановке. Из класса написали, что в кабинете оставлен шарф: хозяйка узнала его на фотографии доски, которую прислала другая мать. Пахомова решила забрать, чтобы утром не искать. Заодно собиралась проверить, выключен ли проектор.

— У меня внучка всё время шарфы теряет, — сказала она. — Я увидела сообщение и подумала, завтра у ребёнка опять…

Она замолчала. Дарья подождала, пока учительница продолжит сама.

В журнале охранника часть родителей была записана по фамилиям, часть вошла до начала собрания общей группой. Выходы не отмечались подряд: мужчина отвечал на звонки, пропускал сотрудников кружков, отводил курьера к пищеблоку.

Охранник, седой мужчина по фамилии Матвеев, сердился прежде всего на самого себя.

— Я же подняться хотел. Думаю, сейчас закрою, а там сидят. Ну не выгонять человека, родитель.

— Вы его сами видели после собрания?

— Кравцова? Нет. Грачёва сказала, там ещё учитель и мужчины. Потом Ирина Михайловна выходила. Я её проводил, хотел наверх. Тут женщина подошла про ребёнка на продлёнке, хотя у них не продлёнка, занятия. Объяснял, куда идти. Потом…

Он посмотрел на телефон, как будто пропущенные минуты могли там сохраниться без его участия.

Дарья попросила Устинова установить сотрудников, чьи занятия заканчивались в тот вечер, и родителей, вернувшихся или пришедших позже. Тот записал поручение и ушёл к дежурным; она осталась для следующих опросов.

Система наблюдения в школе была устроена неровно: вход просматривался лучше, лестничные площадки — частично, внутри классов камер не было. Заместитель директора по хозяйственной части нашёл ответственного сотрудника обслуживающей организации. Материалы сохраняли с оформлением и участием специалиста; Дарья попросила выгрузить доступный вечерний архив целиком, чтобы потом сопоставить разные проходы.

Устинов вернулся из коридора, держа блокнот раскрытым.

— Жена приехала. Говорит, была здесь раньше. Потом уехала, сын дома. Её сестра с мальчиком сейчас.

— Поговорю с нею. Телефон мужа?

— Говорит, при нём должен быть.

Ольгу провели в кабинет директора. Она не села, пока Дарья не убрала со стула чужую сумку. На рубашке у женщины был бейдж маленькой частной лаборатории; она заметила взгляд и сняла его, спрятала в карман.

— Это точно он? — спросила она.

Дарья ответила. Не предложила вновь посмотреть на фотографию. Ольга наклонила голову, словно старалась услышать сообщение с другой стороны.

— Когда вы сегодня видели мужа последним?

— Здесь.

— Расскажите.

Ольга поднялась в класс после собрания. Хотела поговорить об Антоне, который с утра отказывался идти домой после уроков. Кирилл сказал, что закончит и сам заберёт вещи сына, если понадобится. Они поссорились. О чём именно, Ольга сначала не захотела говорить.

— Это семейное.

— Я понимаю. Сейчас нужно установить, что происходило. Если хотите пригласить адвоката, у вас есть такая возможность.

— Я не убивала его.

Дарья не повторила эту фразу вопросом. Спросила, кто мог слышать разговор. Ольга сказала: не знает. Дверь была прикрыта, она не смотрела в коридор.

— Он живой был, когда я ушла. Разговаривал. Злой был. Сказал, я порчу ребёнка.

— Вы вернулись потом?

— Нет.

Ольга сняла куртку, потом сразу надела снова. На мгновение показались запястья без часов. Дарья спросила, не нужна ли ей медицинская помощь, нет ли повреждений. Ольга ответила, что помощи не нужно.

Ольга согласилась передать переписку, её получение оформили. На экране сохранились несколько пропущенных вызовов от мужа и последнее сообщение: «Не начинай опять. Я сам решу».

— О чём он должен был решить?

Ольга смотрела на экран.

— Об Антоне. Куда он пойдёт. С кем будет разговаривать. Всё время решал.

Она сказала это без слёз. За дверью кто-то уронил связку ключей, и женщина вздрогнула всем телом. Дарья предложила прервать разговор ненадолго, но Ольга покачала головой.

— Скажите, мне можно сына забрать? Он там сидит. Он думает, что я…

— Что он думает?

Ольга впервые заплакала. Лицо почти не изменилось, только слёзы быстро пошли по щекам.

— Я не знаю. Он мне ничего не говорит.

Позже, когда семью отпустили и осмотр ещё продолжался, Дарья на несколько минут вышла на крыльцо. Под ногами мокли жёлтые листья. У ворот разговаривали родители, которым никто не поручал оставаться. Кто-то привёз термос, кто-то стоял с пустыми руками и всё равно не мог уехать.

Павел Рябцев подошёл к Устинову, сказал, что может помочь с телефонами родителей. Алёна Грачёва только что уехала; её список, как выяснилось, остался в мастерской. Дарья попросила передать имеющиеся номера и не обзванивать людей ради общего рассказа.

— Я никому не собираюсь указывать, — ответил Павел. — Но дети-то между собой всё обсуждают. Надо хотя бы взрослым понимать, что говорить.

— Говорить то, что знаете сами. А детям дать возможность рассказать без подсказки.

Он посмотрел на неё, потом на освещённые окна.

— Вам легко. Вы их завтра опять вместе не посадите.

Дарья не стала спорить. Завтра детей действительно собирались учить, и для школы это было не отвлечённой заботой о репутации. Она записала предложение Павла, уточнила, когда он ушёл, и попросила быть доступным для разговора.

На телефон Дарьи пришёл ответ Грачёвой: её дочь тоже была в школе дольше, чем мать сообщила. Дарья договорилась связаться утром. Ночью предстояло сохранить то, что могло исчезнуть, а не пытаться получить от каждого испуганного человека законченный рассказ.

Она убрала телефон и подошла к столу, где специалист фиксировал содержимое папки. У листа с подписями по нижнему краю прошла светлая полоса — бумагу когда-то перегнули, потом разгладили. Подписи начинались значительно ниже заголовка.

Дарья попросила снять этот лист целиком, с обеих сторон. Потом открыть следующий.

Глава 5. Не вместо дочери

Утром Лиза отказалась от каши, но взяла бутерброд, который сделал Илья. Алёна увидела в этом что-то личное и сразу рассердилась на себя. Разница была простая: она предлагала дочери завтрак одновременно с вопросом о телефоне, а Илья положил хлеб на тарелку и отошёл.

Школа сообщила, что занятия десятых классов начнутся позже и по другому расписанию. Двести четырнадцатый закрыт. Желающие могли остаться дома, уведомив классного руководителя. В сообщении не было ни слова о том, что дети будут делать с известием об убийстве отца одноклассника; ниже прикрепили контакт школьного психолога.

Алёна переслала номер Лизе и услышала из комнаты:

— Я вижу общий чат.

Тоня позвонила в девять. Красные конверты получились, заказчик готов забрать, но требуется Алёнина подпись и подтверждение скидки. Алёна сказала, что пришлёт всё в течение часа. Через минуту следователь предложила время разговора, и мастерская опять отодвинулась.

— У меня работа, — сказала Алёна, сама не понимая, жалуется или отказывается.

— Можем согласовать удобное время сегодня, — ответила Чернова. — Мне важно поговорить с вашей дочерью. С вами отдельно тоже.

Они договорились на одиннадцать. Следователь объяснила порядок, уточнила возраст, возможность участия законного представителя, рассказала об адвокате и видеозаписи. Алёна записывала слова на обороте старого заказа. У «законный представитель» поставила звёздочку, потом зачеркнула: выяснилось, что это не человек, которого им теперь нужно искать, а они с Ильёй.

Когда она пересказала разговор дочери, Лиза спросила:

— Папа может со мной?

Илья стоял у раковины, мыл кружку. Алёна посмотрела на него, потом на Лизу.

— Может. Я тоже имею право быть.

— Я не говорю, что ты не имеешь.

— Тогда почему?

Лиза отодвинула тарелку.

— Потому что ты ответишь раньше меня. Даже если промолчишь, я всё равно буду смотреть, правильно ли говорю.

Алёна почувствовала, как поднимается ответ: она никогда не учила дочь врать, не собиралась отвечать вместо неё и вообще пытается помочь. Илья поставил кружку сушиться, не вмешиваясь. Лиза ждала.

— Хорошо, — сказала Алёна. — Я подожду в коридоре.

Дочь кивнула и пошла одеваться.

В здании следственного отдела пахло мокрой обувью и бумагой. На лестнице Лиза замедлила шаг, мать по привычке положила ладонь ей на спину. Лиза не отстранилась. От этого простого разрешения у Алёны защипало глаза, и она сердито посмотрела в окно.

Дарья Чернова оказалась младше, чем Алёна представляла по ночному голосу. Тёмные волосы собраны, на запястье тонкая резинка, возле компьютера — чашка с давно потемневшим следом чая. Проверила необходимые данные, объяснила права и порядок обычными словами. Алёна ещё раз сказала, что не возражает против участия отца и сама подождёт снаружи.

Лиза оглянулась на неё перед дверью.

— Я потом сама расскажу.

Алёна кивнула. Села на жёсткий стул в коридоре, достала телефон и открыла рабочую почту. Перед ней были те самые конверты: заказчик сфотографировал первую стопку, чтобы уточнить оттенок. Красный на снимке стал почти кирпичным. Она написала, что цвет зависит от освещения, потом удалила лишнее объяснение и подтвердила согласованные условия.

За дверью иногда слышались голоса, но слов она не разбирала. Можно было пересесть ближе, напрячь слух, различить вопрос. Алёна осталась на месте, прижав сумку коленями.