Родителей просят остаться

Глава 6. Без школы

Тоня встретила Алёну молча и поставила перед ней стакан остывшего кофе. Заказчик конвертов уже ушёл. Скидку он получил, благодарить не стал, зато оставил новый заказ — пятьсот приглашений, к понедельнику. Алёна почувствовала слабую радость, которой тут же стало неловко.

— Бери, — сказала Тоня. — Ты как раз сейчас головой занята, руками отдохнёшь.

— Я работаю головой, если ты не заметила.

— Заметила. Сегодня она ушла в отпуск без предупреждения.

На столе лежали два макета. Алёна прочла первый: имя именинницы, ресторан, время. На втором была фамилия Кравцова.

Тоня проследила её взгляд и перевернула лист.

— Сестра жены звонила. Пока только узнать, можем ли. Я сказала, перезвоним.

— Это кто тебе прислал?

— Они. Что ты так смотришь? Я не печатала ничего без согласования.

Алёна села. Вчера человек требовал перевести чужого сына, сегодня его фамилия уже стояла в чёрной рамке. Она работала с такими карточками много лет и знала, как быстро скорбь обрастает форматом, тиражом, сроком выдачи. Всё равно хотелось унести лист туда, где он не лежал бы рядом с приглашением на юбилей.

Она позвонила сестре Ольги, представилась, сказала, что поможет с печатью, когда будет понятно время. Женщина спросила о цене и, услышав ответ, долго молчала.

— Совсем бесплатно не надо, — сказала она наконец. — Оля потом будет переживать.

Алёна назначила себестоимость. Это оказалось легче, чем настаивать на великодушии.

К четырём она успела проверить два заказа, испортить ножом край плотного картона и разобраться с долгом поставщику, который ещё утром казался мелким. Тоня попросила уйти в шесть: у сына поднялась температура. Алёна сказала, что сама закроет мастерскую.

Встречу родители назначили на семь в кафе, где Наталья Захарова подрабатывала по вечерам бухгалтером. «Без посторонних, отдельный угол». Алёна собиралась отказаться, но Наталья позвонила лично.

— Нам нужно, чтобы кто-то вёл. Иначе опять крики.

— Я не знаю, чем могу помочь.

— Ты хотя бы всех знаешь. Мы сейчас друг друга растеряем.

Алёна посмотрела на стопку приглашений. Ей было приятно, что её всё ещё считают человеком, способным удержать комнату. Она пообещала прийти на полчаса.

В кафе сидели одиннадцать родителей. Два стола сдвинули под стеной, посередине поставили чайники и тарелку печенья, которого никто не касался. Михаил Дронов отодвинул Алёне стул. На рукаве его свитера виднелся светлый след краски.

— Заказывай что-нибудь, — сказал он. — А то сейчас будет собрание с арендой воздуха.

Наталья раздала блокноты из пачки с рекламой кафе. Её дочь Лера любила фотографировать, и мать каждый раз показывала самые удачные снимки, даже если разговор начинался с оплаты школьного питания. Сегодня Наталья держала телефон экраном вниз.

— Давайте сразу решим, — начала она. — Никаких версий. Только что делать с детьми.

— Переводить, — сказала женщина в светлом пуховике. — Я уже узнавала. Есть место в другом десятом.

— Всех не переведёшь, — ответил Дронов.

— Мне всех не надо. Мне надо свою.

В комнате стало тихо. Алёна поднесла чашку к губам, но чай обжёг. Раньше такая реплика считалась бы почти предательством класса; сегодня никто не мог запретить матери искать другое место для дочери.

Павел Рябцев сидел в конце стола без жены. Он передвинул к себе чайник и сказал:

— Школа тоже должна отвечать. Взрослый умер в кабинете, а нам сегодня прислали замену расписания. Ни охраны, ни объяснения.

— Охрана есть, — сказала Алёна. — Я видела.

— Скорая тоже была. Результат мы знаем.

Наталья подняла ладонь.

— Мы же договорились без версий.

— Это не версия. Это факт.

Дронов спросил, что именно Павел предлагает. Тот вынул телефон и прочёл несколько пунктов: официальный ответ о безопасности, встреча с директором, присутствие взрослых на входе в часы занятий, помощь семье Кравцовых. Последний пункт все поддержали сразу. Потом оказалось, что никто не знает, в какой форме Ольге нужна помощь.

— Я делаю карточки, — сказала Алёна. — С её сестрой договорилась.

— Деньги соберём? — спросила Наталья.

— Сначала спросить надо.

— Пока спросим, всё закончится.

Алёна вспомнила чужие подписи и поставила чашку.

— Наташа, я спрошу. Сегодня. Не надо сейчас отправлять деньги мне.

Наталья кивнула, но разочарование на лице осталось: ей хотелось немедленно сделать хотя бы то, на что люди ещё были способны вместе.

Разговор неизбежно вернулся к жалобе. Женщина в пуховике спросила, будут ли теперь разбираться с Егором или всё забудут из-за убийства. Дронов резко повернулся:

— А ты чего ждёшь? Что его завтра выведут под руки?

— Я жду, что моя дочь спокойно будет ходить в школу.

— Настя тоже моя дочь. И я не понимаю, при чём здесь сейчас Лозин.

Павел положил ладонь на стол.

— При том, что конфликт не исчез. Кирилл умер, а причина собрания осталась.

— Причина или фамилия? — спросила Алёна.

Все посмотрели на неё. Она не собиралась произносить красивую реплику; вопрос получился из того же усталого раздражения, с каким утром не могла найти файл.

— Мы подписывали разные тексты. Я хочу понять, кто что видел.

Наталья вынула свой экземпляр. Полосатая тетрадная обложка, внутри два согнутых листа. В её версии фамилии Егора не было. У женщины в пуховике — была. Дронов признался, что подписал в коридоре на отдельном листе.

— Я тогда Насте звонил, она на остановке стояла. Павел дал, говорит, это чтоб школа отреагировала. Я и расписался.

Рябцев не отвёл взгляда.

— Я никому руку не выкручивал. Ты взрослый человек.

— Да я и не говорю, что выкручивал.

— А звучит так.

Алёна попросила показать листы, но Наталья не выпустила свой из рук.

— Давайте не превращать в следствие. Потом начнут говорить, что мы тут договаривались.

— Мы уже договариваемся, — сказала женщина в пуховике. — Про охрану, про директора. Что теперь, вообще молчать?

Павел повернулся к Алёне:

— Тебя сегодня спрашивали про собрание?

— Да.

— Про кого конкретно?

Она увидела, как Наталья замерла с листом. Дронов перестал вертеть ложку. Можно было назвать Лозину, Кравцову, Рябцева, объяснить, что вопросы задают обо всех, и вернуть беседе обычный смысл. Но через десять минут её ответ уже пошёл бы гулять по телефонам.

— Про то, что я видела. Я не буду пересказывать чужие вопросы.

— Зря. У нас же нет задачи скрываться друг от друга.

— Тогда зачем спрашивать, кого спрашивали?

Он откинулся на спинку стула.

— Чтобы понимать, что происходит. Тебе не хочется?

Ей хотелось так сильно, что она чуть не ответила сразу. В этот момент за стеклом появился Виктор Лозин.

Сначала Алёна узнала его по куртке: Егор однажды рисовал отца для школьного стенда, и куртка на рисунке занимала половину листа. Виктор потянул дверь, оглядел кафе и быстро пошёл к столу. Наталья встала.

— Мы вас не звали.

— Я понял. Вы нас теперь никуда не зовёте, только обсуждаете.

— Это встреча родителей, — сказал Павел.

Виктор остановился возле его стула.

— А я кто?

Дронов поднялся между ними.

— Виктор, садись. Не надо сейчас.

— Что не надо? Ты был вчера? Миш, ты видел, как Кирилл сидел и читал про моего сына?

— Был.

— И промолчал.

— Я многого не знал.

— А сейчас знаешь?

Дронов отвёл глаза. Виктор достал из кармана смятый лист, положил перед Алёной. Это был снимок жалобы, распечатанный криво, с полосами по краям.

— Убери его имя. Отзови это. Сегодня.

— Я не подавала это обращение от себя.

— Твоя подпись есть?

Алёна посмотрела на нижнюю страницу. Фамилия Грачёвой стояла третьей. Она узнала собственное быстрое «Г» и росчерк, который всегда уходил под следующую строку.

— Есть.

— Тогда отзови.

Павел тоже встал.

— Ты сейчас на женщину не дави.

Виктор даже не повернулся к нему.

— Она моего мальчика из школы выталкивает. Её можно попросить перестать?

Алёна отодвинула стул.

— Можно. Я завтра напишу директору, под чем именно подписывалась. И от имени всех выступать не буду.

— Сегодня, — повторил Виктор.

Она посмотрела на него. Глаза были красные, на щеке порез от бритья. Ей хотелось сказать, что сегодня уже поздно, директор тоже человек, да и одно письмо не остановит всё сразу. Вместо этого она открыла в телефоне почту.

— Хорошо. Сегодня отправлю. Но слова за тебя и за Егора не напишу. Только про себя.

Виктор кивнул и убрал смятый лист обратно. Постоял ещё секунду, словно забыв, за чем пришёл после первого требования.

— Ему сегодня сказали: «Твой батя Кравцова убил». На перемене. Он даже в школу не ходил, ему в телефон написали. Вот с этим тоже разберитесь на своей встрече.

Он ушёл. Никто не побежал за ним. Дронов медленно сел, Наталья посмотрела на нетронутое печенье.

— Это ужасно, — сказала она.

— Так давай напишем, чтобы не писали, — предложила женщина в пуховике.

— Кому? — спросила Алёна.

Ответа не было. В соседнем зале отмечали день рождения ребёнка; музыка играла тихо, но иногда прорывался звонкий смех. Наталья попросила официантку закрыть дверь.

Алёна составила письмо при них. Прочла вслух только свой абзац: подписывала первоначальное обращение с просьбой разобраться в конфликте, требования о пребывании конкретного ученика не поддерживает, разрешения присоединять подпись к иному тексту не давала. Уточнила, что это её личное сообщение. Отправила директору и попросила зарегистрировать.

Дронов попросил переслать ему текст.

— Сам напиши, — сказала она.

— Я не умею так.

— Напиши как умеешь. Главное, что ты сам подписывал.

Он помолчал, достал телефон. Женщина в пуховике убрала свой лист в сумку. Павел на Алёнино письмо ничего не сказал.

Домой она пришла позже, чем обещала. Лиза сидела на полу в комнате и собирала из картонных кусочков макет небольшого домика. Рядом стояла керамическая миска с клеем, на ковре лежали обрезки. Илья уехал, оставив дочери суп в маленьком контейнере, чтобы ей не пришлось греть всю кастрюлю.

— Что это? — спросила Алёна.

— К занятиям. Мы с Лерой делаем. Уже месяц.

— Я знаю.

Лиза посмотрела на неё, и Алёна поняла, что не знает: помнит только просьбу принести из мастерской плотный картон. Дочь подвинула крышу, показала маленькое окно.

— Тут свет будет. Только провод пока некрасиво.

Алёна села рядом на край ковра.

— Дай посмотреть.

Лиза не сразу, но подала домик. Пока мать держала его осторожно двумя руками, телефон на столе несколько раз коротко завибрировал. На экране возникло имя Антона. Дочь потянулась к аппарату, увидела сообщение и побледнела.

— Что? — спросила Алёна.

Лиза забрала домик, поставила на пол.

— У них дома были. Обыск.

Слово оказалось слишком большим для комнаты с клеем и картонными окнами. Алёна посмотрела на дочь и впервые испугалась не только того, о чём та молчит, но и того, что её рассказ уже мог изменить в чужом доме.

Глава 7. Второй вход

Ольга Кравцова заперлась в ванной, когда в квартире закончили. До этого она держалась: отвечала, показывала, где документы, попросила не сдвигать аквариум, потому что ножка подставки треснула. Теперь Антон сидел на полу у двери и смотрел на носки собственных кроссовок.

Дарья ждала, пока женщина выйдет. Сестра Ольги стояла на кухне, стиснув губы. На столе остывал нетронутый чай. По окончании обыска, проведённого по судебному решению, Дарья проверила документы и выслушала замечание о переставленных коробках.

Нужного телефона не нашли. Нашли семейный планшет, старые аппараты, письменное заявление Ольги о разводе, которое она ещё не подала, и распечатку с угрозой Кириллу. «Будешь лезть к Егору — пожалеешь». Авторство следовало проверять; имя Виктора Лозина под сообщением не заменяло такую проверку.

Ольга вышла из ванной, вытирая лицо бумажным полотенцем.

— Вы теперь всем скажете, что я хотела развестись?

— Это не для общего обсуждения. Но о причинах и последних разговорах нам нужно будет поговорить.

— Причины у нас семь лет. Вам все семь лет рассказать?

Антон поднял голову. Дарья предложила согласовать время отдельного разговора, напомнила о возможности участия приглашённого адвоката. Ольга кивнула, потом спросила, когда отдадут тело. В голосе появился деловой, почти раздражённый звук: дата, справка, человек, которому можно позвонить. С этим ей было легче стоять.

В машине Устинов положил блокнот на колени.

— Камеры у лаборатории её вечером подтверждают. Но не весь промежуток.

— Какой именно?

Они разобрали две отметки: выход с работы, потом возвращение за сумкой, которую Ольга оставила в комнате персонала. Между ними помещался визит в школу. Дальше она была у сестры; та сперва сказала, что Ольга приехала до восьми, потом признала, что не смотрела на часы. Надеяться на одну уверенность родственницы нельзя было.

Из школы получили первые материалы. Специалист показал запись входа, пояснил состояние времени системы и ограничения кадров. Вход Ольги был виден. Выход перекрыла группа посетителей вечерних занятий, и по одному этому фрагменту проследить женщину до ворот не получалось. На другом кадре, значительно позже, мужчина в тёмной куртке пересекал двор у хозяйственного прохода. Лица почти не было видно.

— Лозин? — спросил сотрудник, стоявший рядом.

Устинов покачал головой.

— Пока мужчина в куртке.

Хозяйственный проход вёл к помещениям, где занимались старшие школьники из театральной группы. Ключи имелись у нескольких сотрудников, иногда туда приносили декорации. В вечер собрания внутри работала уборщица; она открывала для выноса мешков. По её словам, около прохода стоял Дронов, помогавший переставить старую стойку.

Дарья попросила установить время по записям и наблюдениям других людей, проверить, кто в тот вечер открывал проход.

Дронов явился на разговор в испачканной рабочей куртке, с пластырем на костяшке пальца. Сразу положил на стол телефон.

— Там всё. Я после школы к клиенту поехал, он может сказать.

— Сначала расскажите сами.

— Да я и рассказываю. Выключатель посмотрел, тетради Ирине Михайловне помог донести. Потом сзади стойку вынесли, она мешала. Минут десять. Дальше уехал.

— С кем выносили?

— С уборщицей. Не знаю, как её зовут. Раньше видел.

— С Кириллом Кравцовым после собрания разговаривали?

Дронов убрал телефон обратно в карман.

— Разговаривал.

— О чём?

— О дочери. Он хотел, чтобы Настя ему что-то прислала. Я сказал, пусть сначала мне объяснит.

— Что именно прислала?

— Видео. Которое у них гуляет. Они всё друг другу шлют. У Насти есть что-то, я не смотрел.

Дарья попросила вернуться к разговору с Кравцовым. Дронов потёр пластырь, заметил её взгляд и сказал, что порезался на работе. Она уточнила, где и когда это случилось, кто был рядом.

— Он мне сказал: «Твоя дочь тоже там была». Я ответил, что без меня с ней говорить не надо. Кирилл вообще любил детям объяснять напрямую. Взрослым не хватало, что ли.

— Когда это было?

— Вчера после собрания. У двери. Потом я пошёл к выключателю.

— Вы видели Ольгу Кравцову?

Дронов задумался.

— Белая рубашка? Внизу вроде. Но я жену его плохо знаю.

— А Виктора Лозина?

— Снаружи. Он у машины стоял. Я ещё подумал, чего не заходит.

Это было первое сообщение, помещавшее Виктора рядом со школой после его собственного объяснения, что вечером он дома. Дарья уточнила, по чему Дронов узнал мужчину, где находился сам, что мешало видеть. Он называл машину, рост, знакомую походку, но не утверждал, что рассматривал лицо при ярком свете. Версия требовала проверки.

Когда Дронов ушёл, Устинов принёс ещё одно сообщение. Номер Кравцова оставался недоступен, но часть его переписки удалось получить от собеседников. В понедельник он просил ещё одного человека «после собрания не уходить». При первом разговоре адресат утверждал, что речь была обо всех подписавших.

— Кто? — спросила Дарья.

— Пахомова. Он ей писал отдельно. Просил открыть ему архив с пятницы. Она отказала. Потом говорит, хотела всё-таки выяснить, что у него есть.

Дарья вернулась к первому рассказу учительницы. Фраза «немного посидит, кое-что соберёт» теперь выглядела не ложью сама по себе, а недостаточной частью разговора. Она назначила новый допрос и попросила сохранить переписку в исходном виде.

Поздним вечером пришли предварительные сведения исследования тела: обнаружены признаки сдавления шеи. Окончательных результатов ещё не было, но внезапный приступ уже казался всё менее вероятным.

Она разложила перед собой снимок школьного входа, план этажа и первый список посетителей. У Ольги была ссора с мужем, у Лозина — угроза, у Дронова — спор о дочери и путь через хозяйственный проход, у учительницы — нерассказанный разговор. Все четыре обстоятельства были настоящими; убийство от этого не становилось четырьмя.

Павел Рябцев сообщил, что после собрания заехал в магазин, потом домой. Чек сохранился, продавца можно найти, жена дома. Важные крайние точки, между которыми ещё оставалась дорога. Дарья отметила их и не зачеркнула фамилию.

Её собственный сын написал: «Ты не забыла подписать согласие?» Класс собирался в музей, и Дарья уже третий день забывала передать подписанный лист. Она написала матери, которая оставалась с мальчиком сегодня вечером, где его найти, и попросила положить в рюкзак. Хотелось выдать эту маленькую удачу за способность управляться со всей остальной жизнью.

Устинов заглянул из коридора.

— Группа родителей без школы собралась. Лозин к ним пришёл, шумел. Грачёва письмо директору отправила, что подпись под другой текст ставила.