- -
- 100%
- +
Глава 1. Мать по четвергам
Сына Людмиле прислали, пока она искала вторую перчатку.
На фотографии мужчина стоял возле светлой машины, положив руку на открытое окно. Лицо хорошее, немного напряжённое, как бывает у людей, которых попросили улыбнуться после долгого разговора о цене. Внизу Полина написала: «Тридцать четыре. По возрасту нормально?»
Людмила увеличила снимок двумя пальцами. В левом ухе мужчины не было ничего, на шее тоже. Почему она проверила именно это, объяснить было трудно. Сыновья, насколько ей доводилось видеть, бывали и с серьгами.
— Людмила Сергеевна, мы сегодня начинаем? — спросила из-за двери Зоя.
— Сегодня — да.
— Я про время.
— И по времени тоже.
Вторую перчатку она обнаружила в собственном кармане. На правой разошёлся шов у большого пальца; пришлось надеть её так, чтобы дырку прикрывал край шали. Зоя, увидев, что получилось, отвернула руку к свету.
— Снимай.
— Уже люди сидят.
— Люди и ещё две минуты посидят. А ты потом весь час будешь кисть выворачивать.
Она взяла перчатку и ушла к своей сумке за иглой. Людмила осталась перед зеркалом, пришпиленным к оборотной стороне двери. Зеркало когда-то было выше: сверху сохранилась широкая полоса тёмной амальгамы, а нижний край заклеили белой лентой. Её лицо помещалось между этими двумя повреждениями. Приходилось выбирать, что сегодня важнее видеть — причёску или подбородок.
Телефон снова засветился.
«Не спектакль. Личное мероприятие. Завтра с пяти до девяти. Тридцать. Позвони после своего».
Людмила убрала аппарат экраном вниз.
В комнате за дверью ждали одиннадцать человек. За три дня до занятия записались восемнадцать; потом одну женщину вызвали на работу, другая заболела, трое приехавших вместе решили гулять, пока не начался дождь. Два места просто остались пустыми. Организатор частного клуба обещал распределить аренду пропорционально выручке, но слово «пропорционально» всякий раз обнаруживало у него новое значение.
Сегодня Людмила рассказывала о семейных письмах. К столу вынесли зелёную лампу, рядом положили старые конверты, купленные Зоей целой связкой на барахолке. Чужое настоящее письмо Людмила без разрешения не читала. Для занятия выбрала опубликованные, а конверты использовала, чтобы люди могли потрогать тонкую бумагу, разглядеть почтовые штемпели и понять, сколько места занимало ожидание одного ответа.
Это объяснение нравилось ей гораздо больше, чем название, напечатанное на афише: «Секреты женского счастья старой Вологды». Название придумал организатор. Когда она возразила, он предложил ей придумать такое, на которое тоже придут.
Зоя вернулась с перчаткой.
— Всё. Только в следующий раз заранее.
— Я заранее её потеряла.
— Ты заранее всё теряешь. А находишь, когда уже выходить.
Людмила хотела ответить, но Зоя вдруг провела ладонью по её плечу, убирая нитку, и это короткое движение успокоило её лучше любой шутки.
Она вошла в зал без звонка. На настоящей сцене кто-нибудь поднял бы свет. Здесь женщина в первом ряду отложила телефон, и этого оказалось достаточно.
Первые двадцать минут прошли хорошо. Людмила умела замечать, когда слушатель только что пришёл к ней из собственных мыслей. Мужчина у окна перестал рассматривать строительный кран, две подруги во втором ряду перестали шептаться. Она не прибавляла громкости; просто отодвинула письмо и рассказала, как сама однажды три недели собиралась ответить на добрый вопрос, пока он не превратился в обиду.
— И что же вы сделали? — спросила женщина с фиолетовыми очками.
— Написала. Хуже всего вышло с первой фразой. Я решила сразу объяснить все три недели.
— А надо было?
— Начать со второй.
Засмеялись не все, но дружно. Зоя у двери подняла глаза от счёта на ткань.
Потом одна из подруг спросила, правда ли прежде мужья всегда отдавали жалованье жёнам. Людмила сказала, что семьи бывали разные и письма, с которыми они сегодня работают, не позволяют судить обо всех. Подруга разочарованно откинулась на спинку.
— А у вас в рекламе написано, как сохранить семью.
— Я могу рассказать, как эти люди пытались её сохранять.
— То есть готового способа нет?
— За шестьсот рублей было бы обидно тем, кто мучился бесплатно.
Мужчина у окна засмеялся первым. Женщина в очках тоже улыбнулась, а подруга посмотрела на афишу, словно надеялась найти там мелкий шрифт.
После этого Людмиле пришлось работать осторожнее. Она отказалась от одного длинного отрывка, дала людям подержать конверты, предложила прочесть вслух короткое обращение так, чтобы оно прозвучало просьбой, а потом — упрёком. Мужчина у окна справился неожиданно хорошо. Его жена сначала обрадовалась, потом попросила прочесть ещё раз.
К концу занятия они разговаривали все вместе. Женщина, которой обещали сохранить семью, рассказала про письмо покойного отца; Людмила подвинула к ней коробку с салфетками, и разговор на несколько минут стал тише. За окном работала машина, уплотнявшая грунт. Иногда дрожала чашка на подоконнике. Этот звук никак не хотел становиться частью старой Вологды.
Когда посетители ушли, организатор пересчитал деньги и сказал:
— Хорошо посидели. Но с историей, видимо, надо короче.
— Это историческое занятие, Слав.
— Я же не говорю совсем убрать.
Он выделил её долю, прижал к столу пальцем и стал считать аренду. Людмила смотрела на деньги. За занятие, дорогу, подготовку и два часа ответов в переписке ей досталась тысяча восемьсот.
— В прошлый раз по-другому считали.
— В прошлый раз было больше народа.
— Поэтому и доля была больше.
— Люд, мне тоже помещение оплачивать.
Он поднял глаза. Людмила знала этот взгляд: сейчас они оба должны были вспомнить, что знакомы давно, и отложить арифметику ради хороших отношений. Она пересчитала купюры сама.
— У нас сорок процентов после аренды. Ты сейчас вычел аренду дважды.
Слава посмотрел на листок, перевернул его, словно ошибка могла находиться с другой стороны.
— Точно. Сейчас.
Добавил ещё шестьсот. Не обиделся. Людмила почему-то почувствовала себя невежливой.
Зоя молча сняла с лампы зелёный абажур и завернула его в полотенце. Когда они остались вдвоём, сказала:
— Вот это надо на афишу. «Секреты получения собственного гонорара».
— Никто не придёт. Будут ждать бесплатную запись.
Она убрала шаль, сняла перчатки и обнаружила на среднем пальце красную полоску от слишком узкого кольца. Кольцо принадлежало Зое и было нужно только к костюму. Своё обручальное Людмила давно носила на тонкой цепочке, а сегодня оставила дома: золото выглядывало бы над воротом и спорило с тяжёлой стеклянной брошью.
— Полина пишет, — сказала она.
Зоя сразу перестала укладывать вещи.
— Опять юбилей?
— Мать.
— Чья?
Людмила повернула к ней фотографию.
Зоя посмотрела внимательно, увеличила лицо, потом почему-то уменьшила снимок до машины.
— Этого?
— По возрасту, спрашивает, подойду ли.
— Подойдёшь. А он тебе подойдёт?
Людмила забрала телефон.
— Это на четыре часа.
— Тогда проверяй хотя бы, где парковаться. У чужих детей всё самое сложное выясняется в последний момент.
* * *Полина ждала её в небольшом кафе на проспекте Победы. Выбрала столик возле розетки, хотя телефон был заряжен почти полностью. Людмила заметила это по зелёному значку, когда та подвинула экран с фотографией.
— Денис Кедрин. Нормальный человек. Своё дело, собирается жениться. Надо познакомиться с невестой и её мамой.
— Ему надо или мне?
— Вам в роли.
Полина не стала смеяться. У неё было круглое лицо, коротко подстриженные волосы и привычка разбирать задачу сразу на две: одну объясняла, вторую уже решала в телефоне. Пока Людмила снимала пальто, она отправила кому-то адрес, отменила доставку шаров и напомнила помощнице поесть до вечерней смены.
— Почему настоящая мать не может?
Полина отодвинула телефон.
— Сложные отношения. Он сам расскажет столько, сколько сочтёт нужным. Мы не влезаем.
— Я как раз влезаю. На место матери.
— Людмила Сергеевна, я понимаю, как это звучит. Но здесь никто не оформляет наследство, не получает пособие, не подписывает сделку. Просто семейный ужин. Невесте важно познакомиться. А у человека… ну, бывает.
Она остановилась, давая Людмиле самой подобрать объяснение. Это было ловко. Мать могла пить, болеть, жить с неприятным человеком, отвергнуть выбор сына. Могла вовсе не хотеть его видеть. Каждая из этих возможностей делала фотографию возле машины чуть более грустной.
— Сколько человек?
— Семеро за столом. Вы, он, папа, сестра, дядя. Невеста со своей мамой. Я рядом по организации, но не участник.
— Они знают, что я чужая?
— Денис разберётся со своей стороной. Вам надо познакомиться с ними по карточке. Задавать лишние вопросы не нужно: это же не съёмка с репетицией на всю группу.
— Полина. Его отец должен четыре часа делать вид, что я его жена?
— У них давно отдельная жизнь. Вы сидите вместе, но не обязаны изображать влюблённых.
— Очень удобно.
— Вам не надо никого целовать, если вы об этом.
Людмила посмотрела на чашку. Кофе уже принесли, но пенка ещё держалась целой. Ей нравилось то короткое время, когда ничего не тронуто и можно отказаться, не поднимая разбросанное.
— Вообще-то я о том, что они меня не знают.
— Люди встречаются после долгого перерыва. У каждого работа. У нас есть простая история. Смотрите.
Полина достала два листа. Вверху было напечатано «Елена». Дальше шли возраст, занятия, несколько семейных событий. Детская поездка в Каргополь, занятия сына музыкой, велосипед, потерянный на даче. Людмила пробежала глазами до конца.
— Музыкальная школа?
— Вы играете?
— Когда-то училась.
— Вот и прекрасно.
— Там написано, что я преподавала.
— За ужином никто не попросит провести экзамен.
Людмила положила лист на стол.
В театре она играла врачей, военных, одну женщину, пережившую революцию, и другую, которая не пережила второе действие. Ни одна роль не требовала диплома. Но зритель покупал билет и соглашался на всё заранее. Здесь билета у Веры — так звали невесту — не было.
— Она потом узнает?
Полина вздохнула и впервые посмотрела на неё без деловой поспешности.
— Вы хотите, чтобы я сейчас пообещала, как он будет жить после пятницы?
— Не хочу.
— Я тоже не могу. Могу обеспечить оплату, нормальное помещение и то, что от вас не потребуют ничего сверх разговора. Четыре часа. Никаких документов от имени матери. Съёмка только на личные телефоны, без рекламы. Если кто-то ведёт себя неприлично, вы уходите. Это пропишем.
— А если мне просто станет неприятно?
— Тогда созвонимся и решим. Но я рассчитываю, что вы прочтёте всё до согласия.
Людмила снова взяла лист.
Рядом с именем Дениса стояло уменьшительное «Деня», затем в скобках: «Мама может так называть». Она представила, как взрослый мужчина за чужим столом на секунду перестаёт слушать, потому что кто-то произнёс его детское имя. В этой детали было что-то неловко настоящее. Возможно, именно ради неё он всё затеял. Возможно, Полина умело вставляла её в каждую карточку.
— Тридцать — мне или за всё?
— Вам. Десять сегодня, двадцать после. Дорога отдельно. Чек как обычно.
Она сказала это буднично. За тридцать тысяч можно было оплатить несколько вечеров в маленьком зале, не спрашивая у Славы, какую долю он на этот раз сочтёт справедливой. Можно было сделать то чтение, к которому Людмила полгода подбирала куски: без обещаний счастья, без необходимости выдавать каждую человеческую боль за полезный совет. Пригласить музыканта хотя бы на одну репетицию. Нормально напечатать афиши.
— Денису сколько лет точно?
— Тридцать четыре.
— Значит, я родила в девятнадцать.
— Выглядит правдоподобно.
— Я не про вид. В вашей биографии я сначала закончила училище, два года работала, потом вышла замуж и родила. У вас тут получается двадцать три, если очень торопиться.
Полина придвинула лист к себе.
— Исправим.
— Или мне надо быть старше.
— Не надо. Он вас по записи выбрал. Сказал: вот такая.
Людмила подняла глаза.
— По какой записи?
Полина показала ролик прошлогоднего занятия. Людмила сидела за тем же столом, только без зелёной лампы, и читала короткий смешной фрагмент. В какой-то момент поправила очки и посмотрела на человека за кадром с таким открытым нетерпением услышать ответ, что ей стало неловко за собственное лицо.
Она редко смотрела эти записи. Голос казался чуть выше, плечи — круглее. Но мужчина возле машины выбрал именно её, а не фотографию десятилетней давности из театрального буклета.
— Хорошо, — сказала она. — С ним я поговорю до ужина. Лично. Если там окажется не то, что вы сейчас рассказываете, я откажусь.
— Конечно.
— И пункт про официальные документы. Ни одной подписи Елены Кедриной.
— Будет.
— Ещё я не хочу, чтобы моё лицо потом продавало счастливую семью кому-нибудь следующему.
Полина сделала пометку.
— Без рекламного использования. Я вас услышала.
Они обсудили время, оплату такси и короткую встречу на следующий день. Людмила прочла условия в телефоне, попросила убрать расплывчатое «иные поручения заказчика», отправила свои данные для обычной оплаты и дождалась сообщения банка.
Десять тысяч выглядели на экране гораздо меньше той свободы, которую она уже успела на них придумать.
Когда они вышли, Полина сразу кому-то позвонила. Людмила осталась под козырьком, застёгивая пальто. По другой стороне улицы шли двое подростков с одним самокатом; тот, кто вёл его, всё время придерживал спутника за лямку рюкзака, чтобы не отстал.
— Согласилась? — спросила Зоя, когда Людмила позвонила ей от остановки.
— Да.
— Ну и что за человек?
— Завтра узнаю.
Зоя помолчала.
— Платье какое?
— Синее. С длинным рукавом.
— Принеси сегодня. Там у подкладки шов тянет.
Людмила хотела сказать, что справится. Потом вспомнила перчатку, посмотрела на полученные деньги и согласилась.
Дома она положила карточку на стол и открыла шкаф.
Синее платье висело в чехле за зимним пальто мужа. Пальто оставалось там шестой год. Его можно было отдать, но всякий раз находилось более срочное дело. Сегодня Людмила сняла оба плечика, отодвинула пальто на край и повесила платье перед собой, чтобы проверить длину.
Карточка лежала белым прямоугольником под жёлтым светом.
«Сына называете Деней. В детстве боялся выходить к публике, поэтому на первом утреннике вы встали за последним рядом и улыбались ему, пока он читал стихотворение».
Людмила прочла это вслух. Потом ещё раз, без бумажного выражения «выходить к публике».
Она легко увидела мальчика перед рядом стульев, почувствовала, как надо чуть податься вперёд, чтобы он заметил лицо матери. Улыбка получилась сразу.
Некоторое время она смотрела на себя в тёмное оконное стекло.
Потом выключила верхний свет и пошла искать сумку, в которую платье можно было донести до Зои не помяв.
Глава 2. Биография на двух листах
Зоя положила перед ней две пуговицы.
— Эта родная. Эта почти.
Почти была чуть темнее и с другой дырочкой. Людмила взяла обе, приложила к манжете и подвинула ткань под настольную лампу.
— Если под таким светом будут разглядывать, я сразу скажу правду.
— Про что?
— Про пуговицу.
Зоя села к машинке. В её комнате почти не оставалось места, где можно было просто сидеть. На диване лежали три одинаковых жилета, на спинке стула висело детское платье с недошитой юбкой, под столом стояла коробка, из которой торчало золотое крыло. Второе крыло ждало ремонта за дверью. Людмила никогда не спрашивала, куда всё это делось бы, если бы Зоя однажды согласилась пожить для себя.
— Садись на табурет. И не на бархат.
Она подняла отрез, переложила его на подоконник. За стеклом мокли два оставшихся цветка герани. Зоя выставила горшок наружу весной и каждое утро с тех пор намеревалась занести.
— Ещё вчера в шесть обещали забрать жилеты, — сказала она. — Пока ни человека, ни половины денег. Ты сегодня когда заканчиваешь?
— К девяти. Там ещё дорога.
— Значит, заедешь завтра. Посмотрим зал на фотографиях.
— Лучше ногами. На фотографиях он всегда помещается целиком.
Зал им предложили в студии над небольшой мастерской. Прежде там учили детей рисовать, потом хозяева разделили помещение: в одной комнате остались занятия, в другой можно было устраивать чтения. Стульев было двадцать два. Людмила видела их на снимке и несколько раз пересчитала, надеясь найти ещё один за занавеской. Больше двадцати двух не получалось.
— Ты туда сколько человек собираешься посадить? — спросила Зоя.
— Столько, сколько придёт.
— А заплатишь за весь зал.
— Да.
Зоя перевела рычаг, машина коротко загудела. Она не любила спорить со словами, смысл которых собеседник и без неё прекрасно понимал. Людмила открыла в телефоне свою папку чтения.
Название пока было «Письмо, которое не отправили». Ей нравился звук, но всё больше не нравилась обещанная тайна. Получалось, что зритель придёт за чьим-то последним признанием, а она собиралась читать о вполне земных вещах: как человек не решился попросить, как написал ненужное объяснение, как потом встретился с адресатом и сказал совсем другое. В первой части было много женщин, во второй — неожиданно много денег. Зоя ещё не читала всего, только спросила, не плакать ли ей заранее.
— Я убрала стихотворение из начала.
— То, которое ты любишь?
— Именно поэтому.
— Зачем же тогда люди придут?
Людмила подняла голову.
Зоя продолжала шить, подавшись к ткани так близко, что прядь волос задела машину.
— Ты им всё хочешь оставить самое понятное, — сказала она. — А сама сидишь потом с видом, будто тебе по ошибке выдали чужой вечер.
Людмила закрыла папку. Вчера в кафе тридцать тысяч казались началом собственной работы. Утром она успела распределить их между залом, печатью, музыкантом, электричеством и обувью. Самостоятельность быстро обросла чужими счетами.
Зоя обрезала нитку.
— Надень. Руку подними.
Людмила переоделась за ширмой, которую Зоя поставила между шкафом и машинкой. Платье застёгивалось сзади; ей пришлось попросить помощи. В зеркале тёмно-синяя ткань выглядела строже, чем на плечиках. Она подняла руку, потом вторую. Подкладка больше не тянула.
— Хорошо, — сказала Зоя. — Не сутулься только, когда слушаешь. Ты вечно хочешь стать меньше человека, которому отвечаешь.
— Это профессиональное.
— Это позвоночник.
Они посмотрели друг на друга в зеркале, и Людмила рассмеялась первой.
В сумку она положила тонкий серый шерстяной палантин: вечером в такси бывает тепло, а потом всё равно приходится искать ключи у подъезда. Там же лежали очки в жёстком футляре, расчёска, помада, маленькая бутылка воды и два листа, на которых ей полагалось помнить чужого мальчика.
Телефон дрогнул. Полина прислала адрес встречи и следом сообщение:
«Катя после десерта уедет раньше. С Денисом согласовано, не удерживайте её и не придумывайте при гостях, почему. Если спросят — дела с дорогой».
Людмила ответила: «Поняла».
Ей хотелось спросить, почему сестра не может объяснить собственный отъезд сама. Но вчера она уже задала достаточно вопросов, чтобы Полина начала каждую следующую фразу с «мы же договорились». Невесту сегодня знакомили с семьёй, и Людмиле предстояло удержать разговор в пределах этой нехитрой задачи. Чужие расписания можно было оставить их владельцам.
— Ты кольцо возьмёшь? — спросила Зоя.
— Нет. У Елены давно отдельная жизнь.
Она произнесла чужое имя спокойно и лишь после заметила, что Зоя перестала улыбаться.
— Я про твоё.
— Оно дома.
Зоя кивнула и убрала со стола лишнюю пуговицу. Родную пришила к манжете, почти такую же положила в маленький пакетик.
— Запасная. Только не забудь, где лежит.
* * *Полина снимала две комнаты на втором этаже здания, в котором на первом продавали крепёж. Чтобы попасть к ней, нужно было пройти мимо коробок с дверными ручками и подняться по лестнице с низким потолком. Вчера Людмила представляла себе встречу в кафе. Здесь всё выглядело рабочее и от этого убедительнее: на столе сохли кисти, у стены стоял свёрнутый баннер с чужим юбилеем, молодая женщина считала белые салфетки, перекладывая по десять.
— Проходите, — сказала Полина. — Денис сейчас поднимется.
— Вы уже исправили возраст?
— Да. Училище после рождения сына. Потом преподавание. Никаких двух лет до свадьбы.
Она протянула новый лист. Людмила сравнила первые строки со своим. Имя, отчество и год рождения теперь сходились. Слова «всегда поддерживала интересы сына» остались.
— Что у него за интересы?
— Он расскажет.
— Здесь написано, что я всегда их поддерживала.
Полина на секунду закрыла глаза.
— Людмила Сергеевна, вам не надо сдавать экзамен по его жизни. У нас сорок минут, чтобы познакомиться. Потом поедем.
Молодая женщина у салфеток незаметно улыбнулась. Людмила увидела, как та отвела глаза, и тоже улыбнулась ей — без обиды. Видимо, она уже успела стать трудной артисткой, а это было знакомое положение, из которого при желании легко вырастала целая роль.
Снизу хлопнула дверь. На лестнице раздались шаги, потом мужчина сказал кому-то: «Спасибо, донесу». Денис вошёл с картонной коробкой. На фотографии он казался выше; в комнате плечи выглядели шире, а лицо — моложе. Он не сразу нашёл, куда поставить коробку, и Людмила подвинула свою сумку со стула.
— Нет-нет, я на пол. Добрый день.
Он протянул руку и тут же отнял, заметив на пальцах полоску тёмной пыли.
— Сейчас.
Полина дала ему влажную салфетку. Он вытер руки, скомкал её, посмотрел в поисках урны.
— Под столом, — сказала девушка.
— Спасибо.
Только после этого они поздоровались. Ладонь у него была тёплая, рукопожатие осторожное. Людмила почувствовала короткое облегчение: человек, умеющий не сдавить пальцы незнакомой женщине, уже позволял начать разговор без защиты.
— Вы прямо как в записи, — сказал он.
— Обычно мне говорят обратное.
— Я не в этом смысле. Я вас узнал.
— Это хорошо. Сегодня придётся узнавать несколько раз.
Он засмеялся, опустил глаза и сел напротив. Полина придвинула к ним стулья, сама устроилась с краю. Девушка взяла стопку салфеток и ушла во вторую комнату, оставив дверь приоткрытой.
— Сначала простое, — сказала Людмила. — Как вы меня представляете?
— Мама. Елена.
— С отчества не надо?
— Елена Сергеевна. Вам так привычнее, да?
— Мне привычнее Людмила Сергеевна. Но я справлюсь.
Он посмотрел на Полину.
— Я понимаю, что это странно.
— Пока только понимаю, — ответила Людмила. — Сегодня вечером проверим.
Полина положила перед ним карточку и показала пальцем первую строку.
Денис стал рассказывать. Отец, Константин, давно на пенсии, прежде занимался оборудованием на производстве. Сейчас родители живут отдельно, но без большой ссоры, просто так удобнее. Сестра Екатерина работает в Петербурге, приехала на несколько дней. Дядя Лёва помогает Денису в деле, поэтому его знают все, кому вообще известно, чем Денис занимается. Про отца лучше не говорить «у тебя всё время завод»: тот работал в разных местах и не любит, когда его сокращают до одной проходной.