Тот, кто тебя найдёт

Глава 6. Кого ждут дома

Полина приехала из Дзержинска в Нижний Новгород с папкой детских рисунков. Она прижимала её к груди, пока поднималась по лестнице, и остановилась перед Марком, словно собиралась сдавать экзамен. Куртка была расстёгнута, из рукава торчала нитка, на щеке виднелась тонкая полоска зелёной краски.

— Я не знала, куда их деть. В студии сегодня подменяют, а рисунки надо было везти на выставку. Можно здесь положить?

Он освободил стул. Полина поставила папку аккуратно, проверила, не упирается ли угол в стену, и только потом посмотрела на его руку.

— Вы поэтому отменили вчера?

— Да. Садитесь.

Она села, не снимая куртки. На улице похолодало, но в кабинете было душно. Марк открыл форточку и снова пожалел, что у него нет подходящего начала для таких разговоров. Лучше всего выходило сообщать, что работа закончена и дальше люди могут договориться сами. Остальное он годами откладывал на кого-нибудь более терпеливого.

— Полина, по двум обращениям, которые я вёл, произошли тяжёлые события. Люди погибли. Полиция проверяет обстоятельства, в том числе возможную связь с поиском. Я передал сведения о вашем заказе, потому что не могу исключить опасность для вашей матери.

Она слушала неподвижно. Потом спросила:

— Вы её кому-нибудь уже нашли?

Он не сразу понял формулировку.

— Нет. Я не знаю, где она сейчас.

— Но адреса кому-то говорили?

— Старые адреса из наших материалов будут у следствия. Имена людей, с которыми разговаривали. Посторонним ваш отчёт я не передавал.

Это было правдой. Дело ещё не дошло до той удобной точки, в которой хотелось написать посреднику «можно закрывать». Марк почувствовал облегчение и тут же устыдился его.

Полина расстегнула молнию куртки до конца. Под ней был свитер с маленькими цветными пятнами, оставшимися после стирки.

— Я не понимаю. Мама не преступница. Она обивала сиденья, потом работала у женщины, которая шила шторы. Как это связано?

— Пока не знаю. Мне нужно уточнить, как вы нашли Зубова.

— Через знакомых папы.

— Кого именно?

— Бушуева. Сергея Сергеевича. Он раньше с папой работал. Я написала ему, когда мама перестала нормально отвечать. Он посоветовал обратиться к Игорю и сказал, что поможет с деньгами. Не надо было?

— Не знаю пока, Полина. Кто предложил помощь первым — вот что мне нужно.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела на папку с рисунками. Похоже, только теперь её настиг смысл разговора. Марк видел, как она пытается заново соединить доброго взрослого знакомого, оплатившего помощь, пропавшую мать и бинт на руке человека, которого сама наняла. Между этими вещами ещё не было понятного моста.

— Папа погиб шесть лет назад, — сказала она. — Вы помните?

— Вы рассказывали. При передаче денег за похищенного человека.

— За Вадима. Белозёрова. Папа с ним с молодости, ещё машины вместе перегоняли. Мама потом перестала с ними общаться. Я — нет. Не понимаю, почему я должна была ненавидеть человека, которого держали взаперти. Он ведь не просил, чтобы папа погиб.

— А Бушуев?

— Помогал. Похороны, документы. Потом с мамой они поссорились. Я до сих пор не знаю, из-за чего. Она говорит: взрослые дела. Мне уже двадцать три, а там всё ещё взрослые дела.

В её голосе появилась злость, и Марку стало легче говорить. Злость указывала на что-то конкретное, с чем можно было работать. Страх пока делал всё одинаковым.

— В августе у матери случилось что-то необычное?

— Она спросила, помню ли я человека по фамилии Лыткин. Я не помнила. Потом стала ругаться, что я слишком много выкладываю. В смысле фотографии. Работу, где бываю, кто со мной. Но я не выкладываю мамин адрес. У неё вообще страницы нет.

— Она объяснила, кто Лыткин?

— Сказала, нехороший человек. Вы понимаете, как это звучит? Я всю жизнь слышу про нехороших людей. В детстве думала, они какого-то отдельного цвета.

Марк записал фамилию. Не узнал её, но почувствовал, как Полина заметила движение ручки. Человек, которого мать называла нехорошим, впервые попал в чужую серьёзную запись.

— Она говорила, что он ей угрожает?

— Нет. Сказала, если увидит возле меня, убьёт. Я решила, опять преувеличивает. Мама… Она раньше вообще другая была. Очень смешная. Могла в магазине спорить из-за ерунды, а потом сама над собой смеяться. После папы стала всё делать правильно. Заранее покупать. Заранее звонить. Заранее знать, когда я вернусь. Я съехала не потому, что её не люблю.

— Вам не нужно передо мной оправдываться.

— Все так говорят, а потом спрашивают, почему дочь не знала, куда уехала мать.

Она отвернулась к окну. Марк вспомнил, как утром Нелли точно назвала то, что он думал о ней в августе. Профессиональная привычка оценивать чужие связи быстро и удобно теперь возвращалась к нему по очереди из каждой папки.

Полина показала переписку. Сообщения Влады становились всё короче: сначала объяснения о временной работе, потом «всё нормально», «не звони сейчас», «позже». Последний ответ пришёл три дня назад. Мать просила не обращаться к людям отца и обещала сама всё уладить. На вопрос, что именно, не ответила.

— Это вы мне не показывали, — сказал Марк.

— Три дня назад. Я вам отправила. Вы поставили сердечко.

Он открыл их разговор. Сообщение действительно было, а под ним стояла реакция, которую он использовал вместо слова «получено». Марк помнил, что увидел его между двумя звонками и решил вернуться вечером. Не вернулся.

— Да, — сказал он. — Простите. Я пропустил смысл.

Полина убрала телефон.

— Я уже заплатила. Не надо сейчас говорить так, будто вы из вежливости.

— Я говорю не из вежливости.

Дверь открылась, вошла Люба с чайником. Увидела Полину, остановилась и спросила, можно ли налить чаю. Девушка кивнула. Пока Люба ставила чашки, Марк коротко представил её и объяснил, что они работают вместе по поиску Влады. Полина спросила, была ли она у женщины, которая шила шторы.

— Была. Вчера утром. Ваша мама забрала расчёт в конце сентября. Сказала, что нужно к родственнице. Хозяйка дала мне номер, с которого та потом звонила насчёт оставленного инструмента. Номер уже не отвечал. Я передала Марку.

— У нас нет такой родственницы.

— Я поняла. Поэтому и не стала искать её по всей стране. Мы проверяем людей, с которыми она могла договориться о временной работе.

Полина держала чашку, но не пила. Люба присела на подоконник и стала расспрашивать о навыках Влады: с какими материалами работала, каких мастеров знала, к кому обращалась за тяжёлым инструментом. Вопросы не звучали как попытка разобрать семейную жизнь, и девушка отвечала охотнее. Вспомнила Анатолия, хозяина небольшой мастерской на Бору, которому мать иногда помогала перетягивать автомобильные сиденья. Фамилию не знала, зато нашла фотографию старого кресла и переписку, где мать обсуждала ткань.

— Я съезжу, — сказала Люба, глядя на Марка. — После того как согласуем с Натальей. Тебе туда сегодня точно не надо.

— Почему? — спросила Полина.

— Потому что ему вчера руку зашили. А он сегодня даже чашку старается поднять этой рукой, как будто мы не видим.

Марк хотел возразить, но Полина неожиданно улыбнулась. Люба заметила и продолжила обсуждать мастерскую, словно ничего особенного не случилось.

Перед уходом девушка достала один рисунок. Маленькая девочка изобразила дом с четырьмя дымовыми трубами; из каждой шёл дым разного цвета.

— Вот это я вчера должна была поправить. Она сама попросила: неправильно, у нас одна труба. А я не стала. Теперь думаю, надо было хотя бы спросить, чего она хочет вместо этого. Я просто решила за неё, что так красивее.

Она убрала рисунок в папку. Марк не нашёл подходящего ответа, а Полина уже застёгивала куртку. Она взяла у него номер Руденко и обещала сообщать о каждом новом контакте матери.

У лестницы Полина остановилась.

— Если найдёте, не говорите ей сразу, что я испугалась. Она на этом поймает. Начнёт меня успокаивать, и мы опять не поговорим.

— Что тогда передать?

— Что у меня в субботу выставка. Я хочу, чтобы она пришла. Просто посмотреть, как я работаю.

После её ухода Люба поставила пустые чашки в раковину.

— Не надо ехать за ней, — сказала она.

— Я не собирался.

— До стола дойди сначала. Шатаешься же.

Марк убрал папку Полины в сумку к остальным документам. Список дел остался лежать на столе; напротив её фамилии он так ничего и не написал.

Глава 7. По другую сторону реки

Любовь терпеть не могла ездить на Бор по чужому срочному делу. Сама дорога её устраивала: можно было слушать музыку, смотреть, как меняется свет над рекой, и не отвечать хотя бы некоторое время на сообщения. Не устраивало слово «срочно», которое обыкновенно означало, что кто-то поздно подумал и теперь хотел занять её день целиком.

Сегодня спешка имела основание, и это раздражало ещё сильнее. Она отвезла Марка к Руденко и передала свою часть записей. Договорились, что Любовь поговорит с Анатолием и сразу сообщит, если узнает, где Влада. Марк остался у следователя, а Любовь поехала на Бор.

Анатолий встретил её возле мастерской с банкой шпатлёвки. Рукава толстовки были закатаны, на предплечье виднелась выцветшая татуировка — то ли птица, то ли самолёт. Он посмотрел на визитку и спросил, не из налоговой ли она.

— На визитке написано.

— Мало ли что написано. Мне однажды написали «партнёр», потом месяц дверь меняли.

Она объяснила, кого ищет. Анатолий выслушал и поставил банку на землю.

— С Владой что?

— Дочь давно не может с ней нормально поговорить. Мы помогаем найти. Вы с ней недавно общались?

Он пригласил её внутрь, оставив ворота открытыми. В помещении было тесно от сидений, рулонов ткани и автомобильных дверей. В углу стоял большой стол, на котором можно было разложить выкройку; сейчас его занимал наполовину разобранный диван.

— Неделю назад заходила. Работу спрашивала. Я сказал, возьми вот эти два салона, клиенты ещё летом договорились. Она не взяла. Ей на пару дней надо было, а тут надолго. Сказала, может, позже.

— Где остановилась?

— Не спрашивал. Она взрослая женщина. У меня не паспортный стол.

— Я тоже не предлагаю вам им стать. С кем ещё она могла работать?

Анатолий перечислил несколько знакомых и сам предложил позвонить одному. Любовь попросила пока не распространять сведения о поиске без необходимости. Он нахмурился.

— Если её кто обидел, говорите сразу. А то вы так вокруг ходите, будто я должен сам догадаться.

Она сказала, что есть основания для осторожности и вопросом занимается следствие. Анатолий посмотрел на улицу, потом прикрыл одну створку ворот, оставив другую открытой. Это простое движение показалось ей правильнее всех заверений.

— Она про мужа опять спрашивала, — сказал он. — Мы с Мишкой знакомы были. Давно. Она хотела узнать, не осталось ли у меня фотографий с тех времён. Я сказал, всё, что было, отдавал. После похорон.

— Каких фотографий?

— Рабочих. Машины, поездки. Мы ведь раньше всё снимали, чтобы клиенту показать: вот салон до, вот после. Мишка иногда людей привозил. У него знакомых было больше, чем у меня отвёрток. Она искала, где один человек в кадр попал. Не мужа.

— Фамилию называла?

— Диму. Дальше не помню. Широкий такой, стрижётся коротко. Раньше при Белозёрове вертелся.

Любовь не подсказала фамилию. Попросила описать человека и записала то, что Анатолий действительно вспомнил. Он устал от вопросов быстро и стал отвечать, продолжая работать: показывал старую фотографию на телефоне, потом тут же спрашивал, отличается ли на двух кусках оттенок серого.

— На правом теплее, — сказала она.

— Вот! А клиент говорит, одно и то же. Я ему вчера полчаса объяснял. Он: вы меня разводите. Да я бы рад развести, только у меня теперь две разные двери получатся.

Любовь присела возле стола. Анатолий нашёл папку с фотографиями, но нужного человека там не было. На одном снимке Влада стояла у ворот в рабочем фартуке, держа обеими руками велосипедное седло. Рядом смеялся Михаил. Живой, не торжественный, с неудачно подстриженными усами. Любовь задержала взгляд.

— Можно сохранить? Спросим дочь, есть ли у неё.

Анатолий разрешил. Потом вдруг сказал:

— Она тоже смеялась. Влада. Когда приходила на прошлой неделе. Вы не думайте, что тут всё время ходит чёрная. Села, чай выпила, меня отругала, что потолок не утеплил. Я ей сказал, найду миллион — утеплю. Она сказала, да тебе и миллиона мало, ты сначала новую музыку в машине купишь.

Любовь спросила, не оставила ли она вещей. Ничего, кроме небольшого набора инструментов, который и раньше хранился здесь. Анатолий показал ящик, не предлагая перерыть содержимое. Любовь не стала. Попросила передать Владе, если та свяжется, что Полина ждёт разговора и не просит немедленно возвращаться домой. Отдельно дала номер Руденко.

— Мой тоже оставьте, — сказал Анатолий. — Я могу ей сказать, если вы сами не дозвонитесь.

Она кивнула.

На обратном пути Любовь остановилась у небольшого магазина и купила себе кофе, который оказался почти прозрачным. Стояла возле машины, глядя на бумажный стакан, и думала, что Марк в такой ситуации непременно пошёл бы спорить. Ему нравилось устанавливать, кто что обещал и где именно не выполнил. Она же давно научилась выбирать, за какие тридцать секунд жизни стоит бороться.

Телефон зазвонил. Незнакомый номер.

— Вы ко мне приходили? — спросила женщина.

Голос был ниже, чем Любовь ожидала. Без приветствия, без попытки сначала узнать, с кем говорит.

— Если это Влада, то я была у Анатолия. Он вам сообщил?

— Вы зачем дочь пугаете?

— Она уже испугана. Я с ней разговаривала, она не знает, где вы.

— Пусть занимается своей работой. Я написала, что всё нормально.

— Вы можете сказать ей это голосом. Сейчас. Она ждёт.

— Не учите меня, что ей говорить.

Любовь поставила стакан на крышу машины. Женщина на другом конце дышала неровно, словно шла быстрым шагом. Где-то рядом с ней гудел двигатель.

— Хорошо, — сказала Любовь. — Я не буду. Но мы ищем по её просьбе. Если вы не хотите сообщать адрес, это отдельный вопрос. Нам важно понять, живы ли вы, в безопасности ли, можете ли разговаривать свободно.

— А вы умеете делать что-нибудь без отчёта? Просто сказать ей, что слышали меня.

— Да. Только скажите что-то, что она сможет узнать. И лучше разрешите ей самой вам позвонить.

Влада назвала кличку старой кошки, потом неожиданно рассердилась:

— Как будто это доказательство. Она везде её фотографии выкладывала. Вы же это должны понимать.

Любовь почти улыбнулась.

— Понимаю. Поэтому и предлагаю нормальный разговор.

Некоторое время слышен был только двигатель. Потом Влада сказала:

— Я позвоню вечером. И не надо сюда больше приезжать. Толе работать надо.

— Вы у него?

Связь оборвалась.

Любовь сообщила Руденко о звонке, а Полине написала: «Она обещала позвонить вечером. Я слышала её впервые, могу только передать слова». Затем набрала Марка. Он слушал молча, спросил о фоне и о том, насколько долго длился разговор. Любовь ответила, что запись не вела, но сделала заметку сразу после, пока помнила.

— Ты сейчас куда?

— Обратно. Потом у меня свои дела.

— Давай я…

— Не надо приезжать меня встречать. Вечером созвонимся.

Она убрала телефон, сняла с крыши стакан и увидела через дорогу мужчину возле серого фургона. Он махнул ей рукой. Любовь застыла. Мужчина махнул ещё раз, уже нетерпеливо, и мимо её машины прошёл грузчик с пустой тележкой. Вместе они принялись выгружать коробки.

Кофе она допить не смогла. Вылила в урну, промахнулась и вытерла липкую ладонь салфеткой. На мосту включила музыку, но убавила звук: хотелось слышать, если снова позвонит Влада.

Вечером Полина написала, что мать позвонила. Две минуты. Сказала, что здорова, работает, домой пока не вернётся. Когда дочь спросила о выставке, ответила: «У тебя всё получится». Полина объяснила, что не об этом спрашивала. Мать повторила ту же фразу и закончила разговор.

Любовь перечитала сообщение на пороге помещения, которое собиралась арендовать. Хозяин ждал внутри, держа новый ключ и готовую улыбку. Он уже согласился починить дверь — если она внесёт задаток сегодня.

Она убрала телефон, вошла и попросила включить свет во всех комнатах. Ей нужно было хотя бы одно решение принять не из страха и не потому, что кто-то торопил.

Глава 8. Человек, который вернулся

Белозёров назначил встречу в кафе возле своего офиса и сразу предупредил, что больше получаса у него нет. Марк согласовал разговор с Руденко и взял с собой Любу. Та взяла в дорогу договор мастерской: хозяин наконец прислал его, и ей предстояло вычеркнуть то, что он щедро обещал исправить устно.

Вадим оказался сухощавым человеком с короткой бородой и внимательными, неприятно светлыми глазами. Он ждал за столиком у стены. Перед ним стоял нетронутый эспрессо и лежал телефон, который он перевернул, когда они подошли.

— Ремизов? Знаю. Игорь говорил.

Марк представил Любу. Белозёров кивнул ей с той деловой вежливостью, в которой ещё не было ни интереса, ни пренебрежения, и предложил заказать что-нибудь. Сам попросил воды комнатной температуры.

— Про Шатрова уже слышал. Про его сестру тоже. Сочувствую. Вы давно его искали?

— Неделю.

— Быстро.

— Вы знали, что его ищут?

Белозёров посмотрел на Марка внимательнее.

— Я знал, что сестра хочет найти. Егор работал у нас. Когда человек исчезает, родственники не только в полицию звонят.

— Помощь с оплатой шла от вас?

— От людей, которым было не всё равно. Сергей занимался. Бушуев. Мы тогда вместе работали, он лучше помнит сотрудников.

— Тогда — это когда?

— До того, как меня похитили.

Он произнёс это без паузы, словно заранее решил не отдавать собеседникам право вводить тему осторожным тоном. Люба достала блокнот и спросила, можно ли записывать. Белозёров пожал плечами.

— Вы же всё равно запомните то, что захотите.

— Я поэтому и записываю, чтобы не только то, что захочу.

Он впервые чуть улыбнулся.

Марк спросил о Шатрове. Автоэлектрик иногда подрабатывал водителем, чинил служебные машины, после похищения ушёл. Бурлак заведовал площадкой и помогал с перевозками. Лыткин какое-то время занимался охраной и сопровождением, потом перестал появляться. Белозёров перечислял людей спокойно, но на последней фамилии дважды повернул стакан.

— Вы с ним встречались после девятнадцатого года?

— С кем?

— С Лыткиным.

— Да.

Люба подняла глаза от блокнота. Белозёров заметил.

— В этом нет тайны. Он должен был ответить на несколько вопросов. Ответил плохо.

— Каких?

— Где он был, когда меня держали. Почему исчез. Куда делись люди, которые знали территорию. Вам знакомо желание получить ответы, когда официально их пока нет?

— Знакомо, — сказал Марк. — Оно не делает любые ответы правдой.

Белозёров откинулся на спинку стула. На его правом запястье виднелся широкий светлый след. Марк не стал рассматривать, но тот всё равно заметил.

— От часов. Не от наручников. Не надо дорисовывать.

В разговоре впервые появилась злость. Люба спокойно попросила официанта принести салфетки: на её чашке остался след кофе. Пока тот ходил, Белозёров взял воду и выпил почти половину.

— Я сорок два часа не видел лиц, — сказал он после паузы. — Слышал голоса. Машины слышал. Один кашлял. Потом мне показывают фотографии: этот? Не знаю. Может, этот. Голос похож? Похож на сотню других. Я предприниматель, а не специалист по голосам. В какой-то момент всем стало удобнее считать, что я и сам что-то недоговариваю.

— А вы недоговаривали?

— Про деньги — да. Про похищение — нет.

Он произнёс это с вызовом. Марк не ответил сразу. Вадим хотел, чтобы он занял одну из привычных позиций: обвинял или сочувствовал. Оставаться между ними было труднее, зато полезнее.

— Влада боится Лыткина, — сказал Марк. — Вы знаете почему?

Белозёров посмотрел в окно. За стеклом женщина парковала машину и никак не могла выровнять её между разметкой и соседним бампером.

— Она считает, что он убил Мишу. Давно считает.

— Вы?

— Я считаю, что кто-то из своих объяснил посторонним, сколько у нас денег и как нас заставить их отдать. Лыткин мог быть этим человеком. Шатров мог знать больше, чем говорил. Бурлак тоже. У меня половина жизни теперь состоит из слова «мог».

Люба спросила, общался ли он с Бурлаком этим летом. Белозёров не ответил сразу.

— Один раз. По телефону.

— О чём?

— Он хотел денег.

— За что?

— За сведения, которые должен был сообщить бесплатно. Я отказал.

Марк видел, как у него напряглась челюсть. Вадим говорил не всё, но торопить его сейчас значило остаться и без этого.

— Вы ведь понимаете, почему я спрашиваю, — сказал Марк.

— Понимаю. Человек попросил денег, потом умер. Значит, я. Следом умер второй — тоже я. Очень стройно. Только вы забываете, что я сам полтора месяца после освобождения учился входить в лифт. Можете записать. В машине ещё мог ехать, если окно открыто. А в лифт не мог.

Он подвинул чашку к краю стола, как будто хотел убрать между ними предмет, который мешал говорить.

— Я не собираюсь вас убеждать, что хороший. Не хороший. Но если бы знал, кто убил Мишу, не нанимал бы людей ходить вокруг старых фамилий.

— Каких людей? — спросила Люба.

Белозёров понял, что сказал лишнее. Впервые за встречу отвёл глаза.

— Тех, кто может узнать.

Марк не стал давить. Попросил сообщить об этих людях следствию и объяснил, что несколько параллельных поисков уже создают опасность: за одними и теми же людьми ходят разные наблюдатели, никто не знает, кто чей. Белозёров слушал с закрытым лицом.

— У вас есть дочь? — спросил он.

— Нет.

— Тогда не буду приводить пример. Обычно все приводят детей, чтобы выиграть спор. У меня тоже нет. А человек, которого я похоронил, был другом тридцать лет. Это не стало легче от того, что у нас нет подходящей фразы.

Люба закрыла блокнот. Полчаса уже прошло, но Белозёров не смотрел на часы. Марк спросил, когда можно поговорить с Бушуевым.

— Позвоните ему. Он обычно отвечает даже тогда, когда лучше бы не отвечал.

— Вы сейчас работаете вместе?

— Нет. Остались общие обязательства, старые договора. Доли разделили. У каждого своё.

— Мирно?

Белозёров усмехнулся.

— Вы видели хоть один мирный раздел, в котором есть что делить?

На прощание он дал визитку и попросил передать Полине, что готов помочь. Люба сказала, что девушка сама решит, нужна ли ей помощь. Он кивнул, будто такого ответа и ожидал.

На улице Марк остановился, чтобы поправить повязку. Ткань тянула кожу, и он неудачно задел шов.

— Болит? — спросила Люба.

— Нет, наслаждаюсь.

— Перестань улыбаться. У тебя лоб мокрый. И послушай: он деньги Бурлаку дал.

— Думаешь?

— Думаю. Но из этого пока ничего дальше не следует.

Марк посмотрел через стекло кафе. Белозёров всё ещё сидел за столом и держал стакан двумя руками. Официант подошёл с терминалом; Вадим не сразу его заметил.

— Он боится, — сказал Марк.