Второго я не убивал

Глава 3. Чужая куртка

Замок был новый, китайский, с широкой блестящей дужкой. Павел заметил его прежде, чем увидел саму дверь. Старый висел ниже, на другом ушке, и в мороз ключ приходилось греть в кулаке. Теперь прежнее ушко торчало из краски пустым; вокруг него кто-то обвёл кистью неровный квадрат.

Данила возился с ключами.

— Утром открыли без меня, потом зачем-то закрыли. Минуту.

Павел смотрел мимо него во двор. Раньше между мастерской и длинным складом стояли лодочные корпуса. Одни ждали ремонта, другие годами оставались под брезентом, потому что хозяева спорили, кому забирать. Теперь на этом месте лежали палеты с тротуарной плиткой, и из щели между ними росло тонкое деревце.

Двор казался меньше. По пути Павел боялся обратного: что пройдёт через ворота и окажется внутри того вечера, где любая вещь больше его самого. Но у склада провалилась кровля, на стене мастерской висел белый пластиковый короб вентиляции, а в бывшей сторожке сидел мужчина в наушниках и пил йогурт прямо из большой бутылки.

— Открыл, — сказал Данила.

Он придержал дверь, Павел вошёл следом и остановился.

В дальней комнате стоял Лев.

Всего на мгновение: светлая голова, плечо возле окна, серая куртка на руке. Потом мужчина повернулся, и Павел увидел незнакомое узкое лицо. Актёр был моложе Льва на той фотографии, которую вчера повесили в комнате Данилы.

— Доброе утро, — сказал он. — Я Илья.

Павел ответил не сразу. Данила взял его за локоть, но тут же отпустил.

— Сегодня только подготовка. Я предупреждал, будет дублёр на отдельные планы.

— Предупреждал.

Актёр перевесил куртку на другую руку.

— Давайте я пока уйду. Мне всё равно к Галине надо.

Он прошёл мимо, стараясь не задеть Павла, и исчез в соседнем помещении. От куртки пахнуло сырым шерстяным складом. Этот запах оказался гораздо сильнее сходства плеч и светлых волос; Павел невольно вдохнул ещё раз, прежде чем понял, что делает.

В мастерской за четырнадцать лет сняли перегородку. Остались два простенка и широкий проём между ними. Где стоял верстак Льва, теперь была голая стена с тёмными прямоугольниками от шкафов. Свет провели открытым проводом, лампы висели почти под потолком. Через заднюю дверь можно было выйти на узкую полосу двора возле пустого склада, но к самой двери пришлось бы пройти мимо прежней конторы.

Контору сохранили. Небольшое окно, подоконник с выщербленным углом, труба вдоль пола. Только обои сняли до штукатурки. Дверь открывалась внутрь, к левой стене; Павел вспомнил, как Лев велел переставить петли, чтобы из-за полотна был виден входящий человек.

Данила раскрыл на столе план.

— Нам сказали, перегородка шла вот здесь.

— Здесь.

— А шкаф?

— У этого простенка. Он дверь не загораживал.

Павел показал рукой. На плане шкаф стоял ближе к углу, делая проход уже.

— Переставим, — сказал Данила. — Галина, можно вас на минуту?

Из соседней комнаты вышла женщина в джинсах и длинном кардигане. За ухом у неё торчал карандаш, на шее висели очки на шнурке. Она держала серую куртку, которую только что унёс актёр.

— Если опять шкаф двигать, зовите не меня, а сильных, — сказала она. — Я могу постоять и покомандовать.

— Пока только уточнить.

Галина выслушала, сделала на плане стрелку и показала Павлу фотографию.

— Эта куртка похожа? Не цветом, по форме. Цвет по такой копии не поймёшь.

На снимке не было лица. Край плеча, пол, серая ткань, сложенная под головой за границей кадра. Павел задержал взгляд, хотя хотел сразу посмотреть на настоящую вещь у неё в руках.

— Похожа. Тогда карманы были повыше.

— Высоту карманов я не перешью. Куплена за тысячу двести, обратно не примут, — сказала Галина. — Рукав укоротить могу. Илья в ней совсем утонул.

— Это не моя куртка.

Она подняла глаза.

— Конечно. Ваша где-то в вещдоках, наверное, осталась. Эмма Георгиевна сказала, оригинал нам не дадут.

— Я про ту, на снимке. Она Льва.

Галина перевернула фотографию. Сзади ничего не было.

— А у меня написано «куртка Павла». Данила!

Продюсер подошёл, посмотрел на лист.

— Подпись из рабочей расшифровки. Исправьте.

— У вас потом всё так исправлять? — спросила Галина. — Мне вчера сказали четыре пуговицы, здесь пять. Я одну отпорола, а сейчас окажется, что она была нужна.

— Сколько было? — спросил Данила у Павла.

Павел посмотрел на куртку. Он помнил, как Лев застёгивал её на одну среднюю пуговицу, выходя покурить. Иногда не попадал в петлю, торопился и сердился на собственные пальцы. Сосчитать остальные Павел не мог.

— Не знаю.

— Вот и оставим четыре, — сказала Галина. — Всё равно под головой их не видно.

Павел почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Вы это сегодня будете показывать?

Данила убрал фотографию.

— Нет. Сегодня разметка, свет, примерка. Если вам тяжело, выйдем.

Павел хотел сказать, что ему не тяжело. Зачем-то это представлялось важным: прийти и выдержать, раз согласился. Но Галина уже отвернулась к актёру, который появился в дверях с бутылкой воды, и разговор ушёл от него без необходимости что-то доказывать.

— Надевай. Руки опусти. Не помогай мне, я так быстрее сделаю.

Она подвернула рукав и закрепила его широкими белыми стежками. Илья стоял, глядя в потолок, пока она прикидывала длину. На другой руке куртка пока закрывала половину ладони.

— У вас потом эти нитки останутся? — спросил Данила.

— Если меня опять дёрнут на шкаф, останутся. Если дадут полчаса, уберу.

Лиза Стрелкова вошла со двора, прижимая к боку сумку. Волосы были убраны под вязаную шапку, хотя день стоял тёплый. Она поздоровалась с Павлом, назвала себя и сразу спросила Данилу, когда здесь закончат стучать.

— Что стучать?

— То, что стучит. Через стену. Пятый раз за утро узнаю: сказали, на пятнадцать минут, прошёл час.

Данила выглянул во двор.

— Сейчас спрошу.

— Спроси ещё, можно ли иногда выключать музыку. Я понимаю, без неё работа не идёт. Но у меня с ней тоже не идёт.

Она поставила сумку на стол, вытащила небольшой прибор и посмотрела на экран. Павел спросил, всё ли это нужно для разговоров.

— Для разговоров достаточно телефона, — ответила Лиза. — Для фильма почему-то всегда нужно ещё пять вещей.

Она улыбнулась ему. Улыбка была короткая, рабочая; после неё не последовало ни осторожного вопроса о прошлом, ни предложения успокоиться.

Павел спросил, давно ли она с Данилой работает.

— Третий проект. Первые два были про людей, которые выращивают овощи. Спокойные, как выяснилось, люди.

— Овощи?

— Люди. Овощи я не проверяла.

Он усмехнулся. Лиза поднесла наушник к уху, послушала, поморщилась и снова стала перекладывать провода.

В соседнем помещении актёр снял куртку. Галина повесила её на отдельные плечики, к крючку привязала узкую бумажную бирку.

— Серая одна, — сказала она Даниле, вернувшемуся со двора. — Если будете пачкать раньше, чем скажу, второй не будет. Рядом висит моя, её не брать. Она другого цвета, но вы умеете не замечать.

Рядом действительно висела тёмно-зелёная куртка, чуть короче серой. Под вешалкой стоял большой чёрный чехол с белой полосой по боку, похожий на мешок для сложенной палатки. Молния была открыта, внутри виднелись свёрнутые отрезы ткани.

— Откуда мешок? — спросил Данила.

— Кирилл дал. Сказал, для паруса был. Удобный, только пахнет рекой.

Павел повернулся к окну.

Кирилл Гранов стоял возле белого фургона. Он был в рабочей рубашке с закатанными рукавами и разговаривал с мужчиной из сторожки. В волосах появилась проседь, лицо вытянулось, но широкое движение руки осталось прежним: он объяснял что-то, рисуя ладонью в воздухе длинный прямоугольник.

Павел отступил от окна, а потом заставил себя вернуться. Кирилл уже смотрел в его сторону.

Они встретились у наружной двери. Данила шёл следом, собираясь представить их друг другу, и вовремя остановился.

— Здравствуй, — сказал Павел.

Кирилл посмотрел на его лицо, потом на руки.

— Работаешь здесь теперь?

— Нет. В другом месте.

— Понятно.

Он перевёл взгляд на Данилу.

— Я склад освободил, как просили. До пятницы можете держать железо у меня. Потом люди свои катера загонять начнут, места не будет.

— Спасибо. Мы должны успеть.

— Ты и на прошлой неделе должен был.

Данила что-то ответил про перенос, актёра и аренду света, но Кирилл уже не слушал. Он смотрел через Павла на дверь конторы.

— Там дверь была другая.

— Полотно меняли, — сказал Павел. — Петли на том же месте.

Кирилл повернул голову.

— Тебя никто не спрашивал.

Павел почувствовал, как напряглись плечи. За четырнадцать лет он научился слышать, когда разговор ещё можно оставить. В прежней жизни ему всё время казалось, что оставить — значит проиграть.

— Хорошо, — сказал он и отошёл к стене.

Данила заговорил о съёмке общей встречи. Кирилл перебил:

— Вместе сидеть я не буду. Если вам нужны два лица в кадре, снимите отдельно и поставьте рядом. Вы это умеете.

— Я ничего не собираюсь подделывать.

— Пока.

Из помещения выглянула Галина.

— Кирилл, у тебя нет обычной отвёртки? Не этого шуруповёрта, который всё сносит, а отвёртки.

Он спросил какую, пошёл к фургону и принёс две. Галина выбрала плоскую.

— Только потом верни в ящик, — сказал он. — У меня они сами из карманов не выходят.

— Верну. И мешок тоже верну.

Кирилл кивнул. Павел смотрел на их короткий обычный разговор, на оставшуюся отвёртку в его руке, и вспоминал, как тот приезжал к Льву по пятницам: всегда что-нибудь привозил, забирал, ругался из-за неправильно сложенного инструмента. Кирилл принадлежал этому двору и без той смерти. Павел раньше почти никогда об этом не думал.

— Я могу на минуту? — спросил он, когда Данила отошёл к телефону.

Кирилл посмотрел на него.

— Можешь.

Павел не знал, как начать. Несколько раз в колонии он составлял письмо, потом рвал. Одно отправил через Эмму и не получил ответа. Сейчас всё, что он за эти годы придумал, звучало заранее приготовленным.

— Я писал тебе.

— Читал.

— Я не прошу…

Кирилл поднял руку с отвёрткой, остановив его.

— Паша, я не буду помогать тебе это произнести.

Павел замолчал.

— Все эти ваши слова про то, что не просишь прощения, потому что понимаешь. Я понял. Ты понимаешь. Мне от этого что?

С соседнего склада донёсся удар металла о металл. Кирилл раздражённо посмотрел туда, словно шум мешал ему закончить совершенно деловой разговор.

— У меня брат был. Он мне звонил, когда не мог понять, куда деньги с карточки делись. Я ему говорил: посмотри, что вчера покупал. Он сердился, потом перезванивал и смеялся. Ты не обязан это помнить, ты всего этого не знал. Только они теперь собираются про тебя два часа показывать, а Лев опять будет человеком на полу.

— Я видел фотографии. Ты дал хорошие.

Кирилл уставился на него.

— Хорошие?

Павел понял, что сказал, слишком поздно.

— Я не так…

— Не надо.

Кирилл убрал отвёртку в карман и закурил. Прикрыл огонь ладонью, затянулся и отошёл на шаг, выпуская дым в сторону от двери.

— Хочешь что-нибудь сделать — не рассказывай, что вы оба тогда потеряли жизнь. Он потерял. Ты сейчас здесь стоишь.

— Я этого не говорил.

— Значит, не говори.

Он пошёл к складу, а Павел остался у двери. Через несколько минут музыка за стеной выключилась. Лиза показала из окна большой палец, не зная, кого благодарить.

До обеда они передвинули шкаф и стол, отметили прежнее место верстака. Павел помогал, потому что иначе не знал, куда себя деть. Галина закончила рукав и выдернула белые стежки, наматывая нитку на палец. На обшлаге остались маленькие отверстия.

— Теперь только не трогать, — сказала она и снова повесила куртку отдельно.

Павел спросил, можно ли посмотреть на фотографию ещё раз. Галина дала ему лист, взявшись за самый край.

Снимок был обрезан тесно. Голова Льва оставалась за границей изображения, но Павел всё равно знал, в какую сторону повёрнуто лицо. Куртка лежала под ним сложенная, воротником наружу. У стены виднелся кусок плинтуса и тёмное пятно, которое на плохой копии могло оказаться чем угодно.

Он помнил куртку на крючке. Не каждую складку, не положение рукава; помнил, как задел её плечом, уходя. Что произошло дальше, знал только из чужих слов и этих изображений.

— Это вам Данила дал? — спросил он.

— Эмма принесла пакет. Данила выбрал, что нам нужно. Я лишнее не смотрела.

— А подпись кто сделал?

Галина пожала плечами.

— Распечатали мне уже так. Хотите, сейчас ещё раз исправлю?

— Нет. Вы исправили.

Он вернул фотографию.

Лиза собирала провода. Ей наконец дали записать тишину помещения, и теперь она была заметно добрее ко всем присутствующим. Павел спросил, зачем записывать то, чего нет.

— А вы послушайте, — сказала она и протянула ему наушники.

Он надел. Сначала ничего не изменилось. Потом зашуршало что-то совсем рядом, низко загудело, вдалеке хлопнула дверь. Павел обернулся, хотя дверь на записи хлопнула несколько минут назад.

— Видите? — сказала Лиза. — Здесь своей жизни полно. Просто вы её обычно не слушаете.

Он снял наушники. В голой мастерской шумело и без них: шевелилась плёнка на окне, по двору шли люди, кто-то уронил гаечный ключ. Из конторы появился Данила с телефоном у уха и попросил всех подождать.

— Борис завтра приедет, — сообщил он. — После обеда. Основное интервью в четверг, как договорились, а завтра хочет кое-что показать.

— Что? — спросила Галина.

— Пока не сказал.

Лиза застегнула сумку.

— Люблю людей с сюрпризами. Особенно когда всё уже разложили.

Павел увидел Кирилла в дверях склада. Тот слышал сообщение, но ни о чём не спросил. Повернулся, взял с земли тяжёлую бухту верёвки и унёс внутрь.

Глава 4. Слова Бориса

Борис привёз нож в обувной коробке.

Поставил её на стол, снял крышку и вытащил сложенное кухонное полотенце. Павел увидел деревянную рукоятку, и всё, что он собирался сказать при встрече, исчезло.

— Не тот, — предупредил Борис. — Такой же. У меня комплект был, ещё с рынка. Я вспомнил, что один остался.

Данила взял его за запястье прежде, чем Борис успел развернуть полотенце.

— Убери.

— Что ты хватаешь? Я показать привёз.

— Показал. Заверни и убери. На площадке это не нужно.

Борис посмотрел на него, потом на Павла и медленно завернул нож. Положил обратно в коробку, пригладил сверху полотенце и накрыл крышкой.

— Сразу бы говорил, что вам правда не нужна.

— Нам на столе не нужен настоящий нож, — сказал Данила. — Это разные вещи.

Галина забрала коробку, не дожидаясь продолжения, и спросила, где Борисова машина. Он недовольно протянул ключ. Через минуту она вернулась, положила ключ перед ним и сказала, что коробка в багажнике.

— Там и оставь, — добавила Галина. — Я детям тоже не даю трогать, хоть все уверяют, что только посмотреть.

Борис хотел ответить, но в это время вошла Надежда.

Павел слышал её шаги, пока она ещё шла через двор. Узнал по короткой остановке у двери: Надежда всегда проверяла, не цепляется ли сумка за ручку. Она была в длинном тёмном пальто, с убранными назад волосами; у виска виднелась седая прядь, которую на фотографии в Тонином телефоне он прежде принимал за свет.

— Здравствуйте, — сказала она всем сразу.

Павел ответил вместе с остальными. Надежда взглянула на него, не улыбнулась и не отвернулась. Просто отметила, что он здесь, и подошла к Галине узнать, куда можно повесить пальто.

Борис поднялся.

— Надюш, сколько лет.

— Мы виделись весной.

— Так я про здесь. Здесь сколько лет не виделись.

Он развёл руки, но она уже снимала пальто. Пришлось опустить их и сесть обратно.

Данила представил Эмму, Лизу, актёра Илью, хотя почти все уже знали друг друга. Кирилл должен был подойти позже; с утра у него разгружали лодочный прицеп. Павел помог Надежде повесить пальто, потому что крючок оказался высоко. Она сказала спасибо так, как сказала бы любому мужчине, стоявшему рядом.

Борис разложил на столе фотографии. Снимки были разного размера, некоторые с датами в углу, другие отпечатаны совсем недавно. На одном Павел узнал себя возле лодочного мотора. Он сидел на корточках, придерживал рукой кожух, а Лев стоял за его спиной и что-то говорил. Павел не помнил, кто их снимал.

— Вот, — сказал Борис, постучав пальцем по снимку. — Нормальные люди были. Работали. Ничего такого не видно.

— А должно быть видно? — спросила Надежда.

— Я к тому, что никто не ожидал.

Она не ответила. Взяла другую фотографию, где Тоня стояла возле доски с шахматными задачами, и перевернула лицом вниз.

— Эту не берите. Она просила.

Данила кивнул Галине, и та отложила снимок отдельно. Борис потянулся за ним.

— Я же не для плохого. Тут ребёнок с грамотой.

— Всё равно не берите, — повторила Надежда.

Павел хотел поддержать её, сказать, что они уже договорились, но Надежда справилась без него. Борис убрал фотографию в свой конверт и раздражённо загладил отогнутый угол.

Лиза попросила всех по одному сказать несколько слов. Борис сразу начал рассказывать, где работал в одиннадцатом году. Она остановила его: пока только проверяли звук.

— А, — сказал он. — А я уже начал.

— Я заметила.

Он усмехнулся и стал ждать, постукивая пальцами по столу. На среднем пальце у него был большой сустав; когда рука раскрывалась, палец не выпрямлялся до конца.

Павел помнил этот палец. Борис когда-то прищемил его створкой ворот, потом всем показывал, как тот плохо сгибается, и требовал открыть за него бутылку. Сейчас это воспоминание пришло так ясно, что Павел на секунду перестал видеть нож в коробке. Перед ним сидел знакомый человек с привычной мелкой жалобой, постаревший и располневший, но вполне живой.

Данила сел за камеру и объяснил, что сегодня они поговорят предварительно, а завтра снимут каждый рассказ отдельно. Никого не собирались сводить в споре нарочно. Борис посмотрел на Павла.

— А зачем тогда все здесь?

— Чтобы уточнить порядок, посмотреть фотографии, решить, кто на что согласен.

— Это можно было по телефону. Вы же хотите, чтобы мы вспомнили.

Данила помедлил.

— Хочу. Но если кому-то нужно выйти, он выходит.

Надежда сразу выбрала стул ближе к двери.

Борис рассказал, как по вечерам закрывал склад, как Лев иногда оставался после работы. Говорил с удовольствием, обстоятельно, постоянно возвращаясь к тому, что люди теперь забывают прежний порядок. Тогда, по его словам, каждый знал каждого, а если кто-то приходил во двор чужой, его сразу спрашивали к кому.