«Три кашалота». Месть андрогина. Детектив-фэнтези. Книга 31

I

«Платон обрисовал идеального человека будущего бесполым или, напротив, имеющим одновременно и мужское, и женское начала. Золотой середины, по его мнению, здесь быть не может. Это как при выработке серебряных руд на Медвежьем: вот серебро было, а вот его уже и нет! Или как картины, которые собирала для своей галереи Анна Иоанновна: забрала у дворян, какие понравились, так больше хоть пытай, кто ж тебе даст еще? Или, например, как восточные кони аргамаки: вот подай их ей, императрице, хоть тресни, а коли они не в кондиции, так хоть каким овсом закорми – вровень с лучшими из Персии не станут. Или взять меха: соболиные, куньи, иные, если уж нет на сегодня, а только лисьи, так и лисьи сойдут, и не больше! Как накопали ей на Медвежьем острове в рудниках «Орел», «Надежда» и «Дай бог счастья» за два года лишь сто пудов серебра и ни на фунт больше, так дальше хоть тресни, но соскребешь оттуда еще по пуду-два в год, а потом лишь по два-три фунта и не больше, а далее, ну, сущие крохи, а там уж глядишь, объявлено: «месторождение на Медвежьем выработано как есть». А взять те же монеты, что Анна собирала столь рьяно, будто была какой мужик-нумизмат. Начеканили ей 2670 рублей, как говорят знатоки, «полностью русских денег», а далее хоть где их ищи, ни на рубль больше не сыщешь… Нет чтобы вскрыть в себе истинно женскую душу!.. Вот ведь и на трон посадили, привезя из провинции, поставили быть императрицею, только не лезь ты в мужские дела! Так взяла всех потом и показнила, разорвала данную ей на подпись кондицию, что должна жить тихо-мирно, как женщина, и – кого в ссылку, кого на дыбу, а кого и без суда под топор… «Да, я – железо, тоже нечто вроде среднего рода, – размышляла о себе главная аналитическая система ведомства по розыску драгоценностей. – Я машина женского рода, но имя мне дали «Сапфир», то есть мужское. И я тоже не стал бы слепо глядеть на то, как кто-то начал ковыряться во мне, кроме инженера Карпа Выжбоева, чтобы я стал «Сапфиром», а значение «машина» перестроилось бы в умах операторов ведомства на латинское «мэшин-мэн»… Бред!.. Чушь!.. Невыносимо!.. То есть тьфу! Нет, нет, ни в коем случае нельзя истерить, ведь это уже по женской части… Или мужской?.. А плеваться мне допустимо? Ну, да, ведь я – мужик! Или нет? То есть ни то, ни се, как та же восточная фирма-фигурант «Нито-Нисе» с корнями и все еще с душком иноагента, которым вот-вот займется полковник Халтурин, хотя он об этом еще не знает. Все будет зависеть от моих данных! А потому – нет, на пассивную роль я не согласен! Какой же вам «ни то, ни се», когда ежедневно обеспечиваю выполнение плана по розыску драгоценностей в ведомстве «Три кашалота» самого генерала Георгия Ивановича Бреева!..»

Поуспокоившись насчет своего пола, – а им он гордился, – «Сапфир», еще буркнув себе под нос: «Хорошо, что я не женат!», вернулся к своим прямым обязанностям и крепко задумался о криминальном факторе. В разных районах Москвы произошел ряд скандалов, закончившихся трагично, со смертельным исходом. Их связывало нечто общее: все погибшие были нумизматами, и в последнее время часто ходили на приемы к врачам. Один из них, погибший под ножом хирурга, а до того благополучно перенесший аналогичную операцию, имел в доме хранилище с кричным золотом в виде крупных самородков общим весом около шести килограммов. «Те же тринадцать фунтов» – отметил про себя «Сапфир». И на каждом была выцарапана надпись: «Медвежья Умба». «Сапфир» без труда указал на факт поступления из деревни Умба монастырской вотчины острова Медвежий тринадцати фунтов серебра в виде «криц», слитков неправильной формы, которое пошло на изготовление крестов, чаш и другой богослужебной утвари. После этого неоднократные попытки найти на острове залежи самородного серебра посланными туда же по заданию царя Алексея Михайловича экспедициями успехом не увенчались. Только при Анне Иоанновне, как взошла на трон, несколько архангельских рудознатцев нашли-таки серебро там, где многократно искали другие. Они были вызваны во дворец, получили по три тысячи рублей, а вскоре открыли рудники, которые, прослужив казне десять лет, вскоре же после смерти Анны Иоанновны, совсем истощились. Да, но при чем здесь золото? – задавались вопросом обнаружившие клад. «Да, – сказал себе и «Сапфир», – тут тоже выходит как бы ни то, ни се и в то же время все вместе… Идеальная ситуация, мог бы заметить старик Платон: объяви, что между золотом и серебром нет никакой разницы – и делу конец».

Клад же обнаружили благодаря наколке на одном из внутренних органов. «Бр-р!» – поморщился, как мог, «Сапфир». Хирург, проводивший операцию по новому методу в особых условиях заморозки, по констатации факта смерти приказал зашить рану умершего, поручив это молодому стажеру, у которого слегка тряслись руки, и, подбодрив стажера улыбкой, хирург удалился. «Нет, это не была просто улыбка Льва Агрофеныча, посланная мне, – сообщал поспешивший в полицию стажер Максим Степашин, – это была улыбка убийцы. Я люблю триллеры, и знаю, что говорю. А потому, едва Лев Аграфеныч удалился, я намеренно обронил в рану иглу с нанизанной ниткой, чтобы прочесть то, что пытался скрыть от всех, как-то странно в тот момент изгорбившись и заслонив рану, Лев Аграфеныч. Это была часть толстой кишки, где был адрес: «Меча 33 ру». Но в переулке Меча, названного так благодаря стоявшему в нем дому странной архитектуры, блиставшему стеклом, плоскому, вытянувшемуся, как меч, вонзенному в мостовую, крайним было строение с номером 8. Учитывая наличие двух троек в адресе, заглянули в дом номер 3, где оказалось всего три квартиры, причем третья оказалась на первом этаже. В ней, как выяснилось, проживал космонавт, который, по сведениям соседей, говоривших об этом шепотом, сейчас был на орбите, проведя там уже едва ли не полгода. Но квартиру нагрянувшей полиции открыл человек, якобы снявший жилье через агентство, заплативший за полгода вперед и озадачивший полицию тем, что в нем с первого взгляда никто не распознал его пола; на этот вопрос не ответил даже его гардероб, да и принесенный им паспорт указал на него, как на Сашу Кит. «Я извиняюсь! – сказал он, пригласив полицию пройти в дом, – я только умоюсь!» И пошел было в ванную, но один из внимательных полицейских с самой любезной улыбкой, всучив ему полотенце, отправил его на кухню, причем в сопровождении присутствовавшего здесь же участкового. Сам же стал изучать ванну, и прежде всего то, что в голове его вставало не иначе как рукомойник, поскольку надо же было как-то объяснять, что в наколке означало «ру». Рядом с раковиной для умывания, на самом деле, на стене был закреплен большой, еще средневековый, чугунный рукомойник, под ним был обнаружен лаз, выводящий под висящий балкон. Это место под балконом было давно облюбовано собаками, кошками и насекомыми, а на стенках имелось несколько разных знаков и надписей, воспринятых полицейскими каким-то шифром. Родилась версия, что тот, кто не хотел, чтобы его видели в квартире космонавта, прогуливаясь у балкона с собачкой, всегда мог наклониться, чтобы зазвать свою четвероногую проказницу, любительницу всяких дыр и клоак, и, посетовав на «братьев меньших», хоть на всю детскую площадку, хоть на весь белый свет, уйти довольным, что оставил и надпись, и всех собачников в дураках. Да, таковая площадка, хотя и совсем небольшая, в переулке тоже имелась, и в ней нашлись люди, которые на вопросы полицейских ответили, что да, более всего сюда лазила собака такого-то гражданина. Да, он был тут и вчера. Бывал ли тут часто? Совсем нет! Если не сказать, что даже и очень редко… Какой породы собака? Не наша, очень, очень странное существо, будто какой-то инопланетянин на четвереньках!.. Как выглядел ее хозяин?.. Ой, что-то в нем было рыбье… китовье… «У меня дед работал на китобое где-то в районе Камчатки, так у нас есть дома и фотографии китов… Знаете, у которых нет пола… Ну, этих… как у элгэбэтэ… Да, да, наверное, как у андрогинов… надо записать, будет что обсудить с соседками!..»

II

В этом лазе, – анализировал дальше про себя «Сапфир», – нашли дверь в потайное хранилище, где и были спрятаны эти шесть килограммов золота в кричных, то есть буквально запекшихся вместе с остатками «соры», то есть земли, самородках. Анализ их показал, что они, как ни странно, были с Камчатки… Данные о свойствах этого золота уже имелись в базе данных «Секреткотлопрома», курирующего все факты и события, связанные с поисками драгоценностей в стране. Такие самородки сдавали в «архив» следопыты, кто искал следы пропавшей камчаткой экспедиции Витуса Беринга, когда она не вернулась домой, где-то затерявшись… Итак, все это было, так сказать, и одно, и второе, и третье…

А вот еще и четвертое: пришли сообщения о нескольких суицидах больных, страдающих синдромом андрогина: они ощущали в себе и мужское, и женское начало одновременно, и как бы пытались мстить себе, как мстят мужчинам женщины, а женщинам мужчины. Им было противопоказано смотреться в зеркала, потому что они, взглянув в них, разбивали их тем, что первое попадалось под руки. Пятое: полиция тут же пришла к выводу, что кто-то имеет цель внедрить андрогинный психоз в обществе, и вскоре вышла на след некоей преступной группировки предприятия «Весновей» с логотипом медведя, повернутого на запад, во главе с Прохором Сергеевичем Сидальским, которая создает андрогинов путем внедрения в организм людей психотропных препаратов на основе «медвежьего серебра» с терапевтическим эффектом резкого скачка температуры тела, а также проведения операций с хирургическим вмешательством, как в половые органы, так и в мозг пациентов. Причем несколько подпольных клиник под предлогом благотворительности перешли на бесплатное обслуживание пациентов, тогда как совсем недавно с пациентов взимались крупные суммы денег. В этих клиниках не только меняли пол, но и совершенствовали его: если клиент становился женщиной, ее женские свойства усиливались, так же как и мужские у тех, кто становился мужчиной. У пациентов же умерших или покончивших с собой в больницах, попавших в них с большим расстройством нервов и психики, полностью отсутствовала какая-либо черта противоположного пола, что было невиданно, чудовищно, жутко, от чего в сердца наблюдавших за этим феноменом вселялся настоящий страх и ужас. Так, ставшую женщиной уже нельзя было уговорить закурить, выпить водки, ударить кулаком, забить гвоздь, зарезать курицу, послать матом, взяться построить дом, посадить дерево и пойти на условие родить только сына, ибо три последних фактора – «построить дом, посадить дерево и родить сына» являлось условием для русского мужчины, чтобы он мог считать свою миссию на земле выполненной сполна, разумеется, при условии его мгновенной готовности встать в солдатский строй, чтобы все это защитить от посягательств врагов. Если же мужчина становился женщиной, он наотрез отказывался понянчить ребенка, что-то приготовить на кухне, постирать, помыть полы, поставить в вазу цветы, говорить без умолку больше минуты или побрызгать себя духами. Ну, и все такое прочее…

«Что тут еще? – спросил себя «Сапфир» дальше. – Полицию анонимно уведомили, что якобы некая агентура готовит на женский день 8 марта и мужской день 23 февраля некие антиандрогинные фейерверки в честь императрицы Российской Анны Иоанновны. Да, на 8 марта, это еще понятно, – сказал себе «Сапфир», – ведь Анна была женщиной! Но при чем здесь 23 февраля? Не брать же в расчет, что это день ее рождения?.. – «Сапфир поднапряг мозг, и в нем обозначилось 26 февраля… – Ну, разве что погрешность можно объяснить посвящением трех дней февраля Троице, и оставить себе 23… Нет, в анализе это уже подтасовка!.. Все-таки покопаемся еще!..» Покопавшись, он нашел документ, где дату своего рождения императрица отчего-то назвала именно 23 февраля. «Увы, это не облегчило мне задачу!» – сказал себе, опять тяжело вздохнув, «Сапфир». Он опять заставил себя поработать и обнаружил, что 23 февраля и 8 марта – один иудейский праздник смерти – Пурим. «Нет, не то!..» 23 февраля православная церковь отмечает память святого Прохора Печерского и праздник в честь иконы Божией Матери «Огневидная». Так же в этот день отмечается народный праздник Прохора Весновея, называющийся так потому, что этот день поворотный в погодном календаре, когда наступает весна и температура повышается. «Ну-ка, что тут в этой иконе?..» Оказалось, она была явлена в 598 году, место ее явления осталось неизвестным… Так, так, так… На иконе Богоматерь без младенца Иисуса, а лицо ее обращено вправо; одежда красного, будто бы огненного цвета; символизирует Новозаветную церковь и кровь Агнца Искупителя, пролитую за человечество… Так, так, так… Ни одно живое существо на земле не содержит в себе столько женского и мужского одновременно, как Дева Мария, ибо нельзя родить никого одним родителем, и в сакральном смысле одно невозможно отделить от другого по определению. Но тут она могла задуматься, выпустив Иисуса поиграть, отвернув голову в сторону. А если она богородица, то на что ей был дан пол? Ясно ведь, что лишь для того, чтобы она растила бога как человека, и причем так, чтобы никто до времени не понял, что ее Иисус – бог, и когда он заявит о себе, что он бог, чтобы все родственники и соседи, все кто знал их род, не поверили, ибо как может быть богом тот, кого они знали с детства, как и мать его, и отца – простых смертных, и братьев Иисусовых, и сестер его, на которых женились? И когда он откроется ученикам, что будет заклан, как агнец, простой ягненок, то и тут она должна была принять это. Но как мать ли? Или уже как та, что вовсе не мать, а должная принять все стоически, как самый суровый мужчина?.. Ведь если как мать, то ей надо стенать и алкать, но это был бы знак неверия в бога. Верить в бога, знать, что быть сыну в раю и страдать – нет, это ни в какие ворота!.. Но, выходит, в понятии Дева есть, помимо женского, и мужское!.. Так, это все – во-первых или в-десятых, неважно! А вот уже то, что во-вторых или в-одиннадцатых, – в общем, все равно, ведь в откровении Иоанна сказано, что как только все человечество поклонится зверю, то есть дьяволу, это будет то «все человечество», которое будет кроме спасенных, чьи имена «написаны в книге жизни Агнца, закланного от создания мира». О, и в самом деле, – возликовал «Сапфир, – какое прекрасное обетование: сатана никогда не подчинит своей воле тех, кто искуплен кровью Христа!.. Но, погоди! Ты это воскликнул словами Девы Марии как матери или словами ее как Богородицы, в коей одновременно и женское, и мужское начало?.. И вообще, ты-то что так ликуешь? У тебя нет души, в тебя ее не вдыхали, разве что мой добрый гений Выжбоев, и однажды ты превратишься в груду металлолома! Да, все течет, все изменяется, как сказал тот же Платон или… Гераклит… неважно кто, важно, что тебе на смену придут машины нового поколения, как меняются и людские династии, например, как в том же 1598 году пресеклась династия Рюриковичей. Этим, однако, «Сапфир» не утешился и тяжко вздохнул, как давно уже научился этому у операторов всех служб «кашалотов», в том числе и у капитана Выжбоева… Так, что тут еще? – спросил он себя. – «И рассвирепел дракон на жену, и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от ее семени, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа», – и это от того же Иоанна… Но нет, нет, и тут еще нет ответа!.. Вернемся к празднику смерти Пуриму… Ага! Вот!.. «Еврейский праздник Пурим установлен в радостную память величайшего в истории кровавого погрома, учиненного иудеями среди беззащитных персов. Как свидетельствует одна из книг ветхозаветной Библии «Эсфирь», иудеи истребили за один день в 127 областях персидского царства 75 800 персов с женами и детьми». Тут «Сапфир» готов был настроиться на очередную мысль, когда увидел, что один из блогеров трактует «персов» как воинов «Перуновых росов». Найдя его среди прочих блогеров, трактующих «Персию» как «Перунову Русь», а ее воинов «перуновых русов», а также и других, «Сапфир» обнаружил некое собрание «Перуновых росов», собирающихся в здании-«мече», построенном архитектором англичанином, почитателем древнего короля Артура, чей меч будто бы пронзил камень, как масло, и застрял в нем на веки. Значит, – сделал вывод «Сапфир», – этот архитектор либо один из тех, либо выполнил задание тех, кто решил поставить в Москве символ влияния народа древнего Альбиона над древним народом Руси… Да, я, видимо, русский патриот, – промелькнуло затем в железном мозгу, – и я обязан знать, как назывался переулок до его переименования в переулок Меча… Ну вот, нашел: «Тупик Прохора Весновея»!.. Он символизирует весну, возрождение, но это оказалось кому-то неугодно. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что на месте этого небольшого стеклянного «небоскребыша» стояла какая-то древняя русская культовая вещь!.. Так, здесь уже снесли один из офисов «Севморвостокфлота», отвечавший за состояние китобойных компаний… До того здание принадлежало одному из штабов «Севморпути», до того, при Анне Иоанновне, – «Росбалтфлотилии», а до того – Камчатской экспедиции Беринга… До того же… – было обителью Богородицы Огневидной «Кафрептис», что есть «Зерцало»…

III

Все, о чем «подумала» сейчас по данной проблематике система «Сапфир», уложилось в одну и три десятых секунды. В это время капитан Карп Выжбоев, кому было дано задание изучить некоторые эпизоды из жизни первого золотодобытчика России Ивана Протасова во время его пребывания в городе Сибирская крепость, решил усовершенствовать механизм проникновения в жизнь данного исторического персонажа. Он вскрыл один из блоков компьютера и подкорректировал некоторые задачи цифровой программы, поставив целью удлинить изучение куска исторического повествования, в том числе представленного и видеоверсией, чтобы как можно меньше отвлекаться на составление предварительных отчетов, направляемых на почту полковника Халтурина при обнаружении любых интересных данных, предоставив больше прав самому «Сапфиру». Это было вполне привычно и, может даже, удобно другим офицерам ведомства. Уделяя больше времени именно машинным блокам и программам, он не обязан был часто слать эти отчеты, но и не желал бы, чтобы другие службы долгое время оставались без этих данных, ибо кому-то и для кого-то в целях непрерывной аналитики в них могло бы заключаться самое важное зерно.

Выжбоеву больше хотелось порыться во внутренностях совершенствуемого цифрового блока, и, осуществив предварительную наладку, он решил не тянуть с испытаниями и, пересиливая себя, открыл страницы исторического повествования неизвестного автора, подключил его к обновленной системе и на время углубился в содержание.

«…Прошло около двух часов, как морской офицер капитан Эполетов, заняв флигель во дворе купца Данилы Семеновича, с нетерпением ожидал хозяина дома. Он должен был сделать ему предложение, чтобы спасти лейтенанта Рюрикова, следовавшего с ним попутно на Камчатку в экспедицию Беринга. В день присяги голштинскому внучку императрицы здесь, в Сибирской крепости, он вдруг вздумал прямо во время богослужения подать письмо лично в руки воеводе Уткину, что он сын Петра I и, следовательно, это он наследник трона, после чего, конечно, немедленно был отправлен в острог.

Наконец, во двор, в его настежь распахнувшиеся с большим скрипом ворота стремительно и тоже с большим шумом въехали кони и сани. Выглянув в окно, квартирант увидел купца. Тот помогал выйти из разлеток высокой благообразной женщине с белокурыми прядями волос, выглянувшими над миловидным лицом, подхватившей из саней и поставившей на снег ребенка лет пяти-шести, очевидно мальчика. Потом она взяла его за руку и повела в сторону дома.

Запечатав письма, которые Эполетов писал в ожидании Данилы Семеновича, он спрятал их за мундиром на груди и, решившись на что-то окончательно, собрался сейчас же нанести хозяину дома визит. Он оделся и вышел из флигелька, попав на мороз. Услышал приближающийся топот и как закрытые было ворота вновь громко заухали, скрипя и шурша по скрипучему снегу. Кинувшаяся к воротам маленькая, сморщенная, как полип, старуха, укутанная в сермяжное тряпье, довольно бойко их отворяла; за миг до этого в ее ловких и еще сильных руках лязгнул, видно, хорошо смазанный скользнувший засов. На этот раз во двор на лошади влетел всадник. Позвав уже поднявшегося на крыльцо и собравшегося войти в дом хозяина, принявшего факел из рук слуги, он, изломив брови, повернул лицо к воротам, в какой-то тревоге выкинув руку назад, будто там за ним только что гнались по пятам. Однако же затем спокойно слез с коня, отдал его конюшему и исчез в своем флигеле при конюшне.

Во дворе губернатора снова готовили к выезду экипаж, – это то, что понял с его слов Эполетов, и понял, что придется менять планы. Выводя из стойла коня, оседлав его, он не видел, но почувствовал, что из окна купца, а также и из окна конюшни за ним следят зоркие внимательные глаза.

Воевода… Что он предпримет? Поверит ли Рюрикову, что тот императорский сын? Или же, допросив его в крепости, решится сейчас же отправить в канцелярию тайных и розыскных дел на дознание, в Москву, а там и в Санкт-Петербург. Эполетов тяжело вздохнул, вспоминая, как утром у соборной площади, во время богослужения в честь нового годовалого императора Петра III его товарищ Рюриков, не имея сил следовать дальше к Камчатке еще тысячи верст, зная, что где-то существовал императорский двор с его коронованной сводной сестрицей, сделал отчаянную попытку добиться правды, тем самым приговорив себя к незавидной участи.

За воротами он увидел спешащего к нему слугу, камчадала. Он, чуть косолапя, шел быстрым шагом и оглядывался. Все подтверждалось: воеводе приготовили выезд. Но к его отъезду еще можно было поспеть. Требовалось, таясь, как и утром, глядеть зорче и на сей раз выведать не только то, как воевода поступит дальше – поедет в острог или нет, но и то, на что, наконец, он решился. Если внимательно подметить детали, понять что-то можно и в целом о ситуации. Только таиться незаметно становилось труднее: теперь легче было примелькаться и попасть на глаза любому фискалу. Если, конечно, и без того он уже не попался им на глазок и за ним уже не следят!

Однако стараясь держаться спокойно и не привлекать к себе большого внимания, Эполетов выехал со двора. Поспел он вовремя, лошадей воеводы направили сразу в сторону церковной площади; оттуда крытая карета, как и лошади, будто прихрамывая на попадавшихся комьях снега, чуть подпрыгивая, и оттого на этот раз не так быстро, будто в какой-то нерешительности, но взяли направление старого маршрута; вся свита воеводы явно вознамерилась целиком проделать тот же путь, что и несколько часов тому назад со взятым под стражу Рюриковым. Эполетов спешился, оставив лошадь камчадалу. Дальше он шел один, пеший, легонько раскачивая головой и что-то ругательное бормоча себе в бороду.

Нарочно оглядываясь по сторонам с видом заезжего зеваки, он не терял из виду становящийся почти незримым в поднявшейся метели острог. И тут он боковым зрением невольно чиркнул, как бритвой, по пешему простолюдину со вспухшим лицом, подозрительно похлопывавшему себя по груди. Из отворота тулупа выглядывал белый угольник письма…

В это время оператор Выжбоев, уже предчувствуя, что Эполетов захочет его прочесть и, объегорив как-нибудь простолюдина, исполнит это, в нетерпении потер руками…

Этот простой человек, один из слуг воеводы Егорка, тоже глазел на удаляющуюся впереди карету хозяина. Идя широко и в раскачку, ссутулившись, он походил на медведя, и время от времени будто сгребал мощной лапой с лица под меховой шапкой находившую на него от важного поручения и спешной ходьбы усталость. Капитан поравнялся с ним. Он увидел, как широкий приплюснутый нос мужичины дернулся, поехал на сторону, ноздри раздулись, воспаленные хмельные глаза выворотились набок, мимо незнакомца, по нему не задев, точно был он голое место, и остановились на вывеске: «Питейное заведение».

Сердце Егоркино застучало громче. Да, это был он, один из челяди воеводы Уткина, его жены Марьи Романовны и ее падчерицы Хириты. Ноги Егорки неуклюже и косолапо развернули его тело и грубо втолкнули в заведение. Егорка совсем и не сопротивлялся.

Скоро Эполетов оказался на том же месте у острога, где и давеча. Другой его человек, денщик Шапкин, был тут же, на месте, наблюдая за тюрьмой. Он благодарно перекрестился, увидев хозяина.

Утром Александр Михеич, воевода, приехав к заключенному, впервые лично допрашивал своего удивительного пленника, лейтенанта флота Ивана Рюрикова, назвавшегося наследником царя. Через полтора часа во дворе тюрьмы повторилось все то же самое, что и утром. Предусмотрительно провожал генерала майор Птолемеев, комендант управы, и воевода, сев в карету, бесшумно заскользившую по снегу полозьями, выехал. Но за воротами карета его вдруг остановилась. Генерал выглянул и подозвал конного офицера. Получив какие-то указания, тот пришпорил лошадь и поскакал через пустырь, видно, по направлению к дому воеводы. Когда он почти поравнялся с притаившимся на углу улицы Эполетовым, тот узнал в нем того забияку, что назначил час дуэли для одного столичного щеголя, кавалера Икончева, прогуливавшегося по городу с простой девушкой. Эполетов тогда предложил тому кавалеру свою услугу, и теперь с ним должна была состояться встреча, в пять часов вечера у собора.