«Три кашалота». Одаренный волей к жизни. Детектив-фэнтези. Книга 70

I

Майор Сбарский, покинув вахтовый поселок Райский в тундре в районе Чукотского моря, через пятьдесят минут вышел на связь. Он включил камеру «Скиф-навигатор», и собравшиеся в кабинете Халтурина могли наблюдать, чем он сейчас был занят вдали от Москвы, почти от стен самого Кремля, где располагалось здание их ведомства «Три кашалота» по розыску драгметаллов генерала Бреева.

На экране стал скакать почти лунный пейзаж, правда, быстро становящийся тускло-разноцветным, где более выразительными выглядели похожие на перистые, висящие одно над другим, как поднявшиеся куски тумана, очень длинные белесые облака; иные напомнили инверсионные следы самолетов, которые в поднебесье рассеивало сильное воздушное течение.

Большей частью картинка эта была похожа на ту, какую мог бы наблюдать шахтер, вставивший на каску с фонарем видеокамеру. Были слышны его прерывистое дыхание, временами свист ветра, скрип кожи и хрусткие шаги; когда голова опускалась ниже, мелькали и ноги, обутые в теплые чукотские унты и кисти рук в теплых перчатках.

– Сентябрь на юге – бархатный сезон, а там, того и гляди, выпадет снег!

Дорога вела будто бы наугад, по безлюдным местам, где могла не бывать нога человека, то круто, то плавно петляя, где можно было пройти, не споткнувшись о крупные камни и осколки мелких острых скал, местами торчащих из-под земли, будто намереваясь создать препятствие и даже нарочно зацепиться за обувь. Сбарский, как навеивал его настроение прибор «Аватар», спрятанный у него на груди, и позволявший автоматически передавать цифровую реконструкцию человеческих ощущений, почувствовал себя великаном в стране лилипутов, он двигался по территории ландшафта с очертаниями горных хребтов и кряжей, которые были от полуметра до нескольких метров высотой, весьма живописными, всюду с островками лишайников и скупой растительностью, пока петляющая дорога не уткнулась в ущелье, замыкавшееся двумя небольшими, уже не способными закрыть плоский горизонт, изрезанными глубокими трещинами коричневатыми взлобками; Сбарскому они сейчас отчего-то напомнили части двух караваев, на которых имелись складки после хорошего спекания в печи. В этот момент майор оглянулся, и все увидели идущего за ним, как раз перешагивающего валун, его спутника – сопровождающего офицера отряда охраны вахтового поселка Райского. Лицо его выражало большое любопытство, он озирался по сторонам, и когда посмотрел на майора, «Скиф-навигатор» переключил картинку, и глазам сотрудников ведомства предстала фигура Сбарского и его лицо, хмурое и сосредоточенное, но казавшееся осунувшимся.

– Ого! Сразу видно, намаялся Борислав Юрьевич! – подала голос старший лейтенант Брошина. – Хлеба ему замерещились.

– А тебе бы не замерещились? Пройти пешком несколько километров по такому ландшафту! Хорошо еще хоть, что их верст десять прокатили на квадроцикле.

– Отставить! – прервал разговоры офицеров Халтурин и обратился к начальнику отдела бинарного анализа и корреляции наноуглеродистых упорных руд «Байконур» капитану Верницкому: – Семен Семенович, начинайте!

– Слушаюсь! – ответил тот и, взяв пульт управления картинкой на крупном мониторе, приступил к анализу ситуации. – Как видно, внутренняя территория, – а размером она, кажется, с половину футбольного поля, – ни единым намеком не указывает, что под нею есть шахта, и в ней в течение нескольких лет проходила страшная жизнь группы попавших в ловушку каменного обвала заключенных. На данный момент нам известно, что однажды, выйдя наружу в тайне от властей, часть из них, являвшихся американскими гражданами, и несколько русских, наняли корабль и переправились на Аляску. А один из русских, наш главный фигурант Александр Жирадов, живший, словно бы, особняком, и получивший прозвище «короля золотых крысиных подземелий», остался на Чукотке. Это произошло несколько десятилетий тому назад, но только теперь следы его были обнаружены в Москве. То, о чем поведал он в своем письме на Аляску, случайно попавшем в поле зрения органов безопасности, указали на великие бедствия и страдания, которые пережили выжившие, всего около сорока человек. Как сегодня выяснилось, к чему нас подвигнуло изучение письма с анализом его текста, все американские граждане были переданы нашей стороне в период начавшейся перестройки в рамках программы обмена заключенными, так сказать, для ознакомления с условиями проживания в обеих странах, протянувших друг другу, как казалось в то время, руку дружбы.

– Да, только американцы вскоре так ошалели от радости, что им чуть было в придачу к Аляске не отдали еще и Чукотку, что после распада Союза предпочли замять дело со своими пропавшими заключенными.

– Думаю, это были те их заключенные, которых они, оправляя, по их мнению, в русский «Гулаг», и не рассчитывали, что они выживут, и, возможно, очень быстро всех записали как погибших в «сибирской вечной мерзлоте».

– Похоже на то. Но продолжим!

– Так вот! – докладывал Верницкий. – Здесь, в упорных сернистых рудах находилось опытное производство для выработки небольшого, метров в сто, золоторудного тела мощностью до трех метров в диаметре, начавшееся с горизонта метров в шестьдесят и выклинившееся внезапным образом там, где стало резко расширяться метров до двадцати. Это, вероятно, произошло при сдвиге земной толщи, некогда сжавшей здесь с двух сторон и раздробившей кварцево-сернистую жилу, породив огромную концентрацию локальных рудных полей. Тектонический хаос создал в интрузиве и множество естественных щелей-штреков, а также пещер с узкими трещинами, выходящими местами как наружу, так и глубоко под землю, породив условия для подземных ручьев. Современная съемка, произведенная несколько дней тому назад, указала на наличие в этом районе разветвленной сети нор, похожей на сеть дорог в небольшом городке…

– Позвольте уточнить! – вклинилась Брошина. – В то перестроечное время было обнаружено лишь два богатых рудных поля, где работа, в принципе, могла бы вестись как закрытым, так и открытым способом. Общие минеральные ресурсы здесь уходят на глубину до трехсот метров, хотя на известном «Майском» месторождении золото добывают на глубине большей в три раза. По данным нашего отдела, когда робота по выработке подходила к концу, было объявлено о распаде Советского Союза. Начальство шахты выехало на совещание, затем произошел перебой с ротацией охранного подразделения, поступила команда шахту закрыть.

– Ну, да, и какие-то головотяпы, выведя наружу основную часть заключенных, не заметив отсутствия нескольких бригад, произвели взрыв заранее заложенной в нескольких местах взрывчатки. Все следы входа в шахту были засыпаны и подрывом сверху.

– Да, как там смогли выжить люди пока остается загадкой. Но Борислав Юрьевич, надеюсь, все нам вскоре покажет и расскажет. У него карта, созданная железным мозгом нашей вездесущей цифровой системы «Сапфир», к тому же место крысиной норы, выведшей пленников на волю, указала и аэрофотосъемка. Не ошибется.

– Я на месте! – после долгого молчания раздался голос Сбарского. – Вот здесь, – его вытянутая рука в перчатке показала на груду камней, – и находится вход. – Камера майора приподнялась, и между двух похожих на караваи взлобков показалось нечто вроде давным-давно заросших следов большегрузной техники. Их увидел и Сбарский. – Вижу подтверждение тому, на что указала аэрофотосъемка, – сказал он. – Похоже, за холмами и начинается дорога к морю, откуда сюда доставляли технику, чтобы открыть горно-обогатительный комбинат… Но погодите-ка!.. – воскликнул майор. – Смотрите! – Он подозвал спутника. – За обломками камней – следы деревянного сруба, похожего на охотничью сторожку… Да это же замаскированная землянка!..

– Значит, – сказал Халтурин, – в ней-то и находится вход и выход в шахту?

– Похоже на то, Михаил Александрович, – ответил Сбарский. – Сейчас начнем разбирать завал.

– Там работы на час, не меньше.

– Ну, пока не будем вам мешать! – сказал Халтурин. – Связь устойчивая. «Сапфир» все пишет. Потом, если что упустим, посмотрим в записи. Ждем новой информации!..

– Слушаемся, товарищ полковник!.. Ну, работаем дальше, напарник, – обратился Сбарский к спутнику, еще более изумленному. Он много лет проработал в вахтовом поселке, где все были убеждены, что на сотню верст вокруг нет ни единого следа человеческой цивилизации, а тут указывается на факт существования некогда богатого золотом засекреченного объекта.

– Честно, товарищ майор: пока сейчас не увидел все это своими глазами, не верил до последней минуты! Да нет, правда! Все это просто какие-то чудеса!..

– Ну, да! Сказка тысячи и одной ночи! Тогда, надеюсь, наше заклинание «Сим-сим, откройся», когда доберемся до скалы, на нее подействует!

– Вы же сказали, что последний, кто покинул шахту, попросту нежно прикрыл вход скальной плитой. Один. Значит, нам это тем более будет под силу!

– Разумеется! – довольным тоном отреагировал Сбарский. – Ну, а когда нора откроется, можно будет смело вызывать вертолет. Теперь-то не будете со мной спорить и ссылаться на дефицит топлива?

– Не факт! Тут нужен наряд на топливо не для квадроциклов, а на целое «энэло»! – шутил напарник. – Придется звонить на космодром «Восточный!»

– Не боись! Будет вам звонок из самой Москвы!

II

– Зачитываю, товарищ полковник! – сказала Брошина, получив право на свой выход. Встав с места и, опершись руками о стол, с опущенной головой, когда с обеих сторон лица ее выразительный греческий профиль скрыли упавшие пряди черных, как у цыганки, волос, она приготовилась к долгому чтению и с шумом набрала в грудь воздух. Перед нею лежал текст документа подозреваемого в двойном убийстве на прииске «Райском», куда выехал майор Сбарский. – Попрошу обратить внимание на те несоответствия, на которые я прежде уже указала: некая путаница в хронологии, и нигде ни строчки о похищенных драгоценностях. – Уточнив данную информацию, далее она не спеша, четко, отделяя одну фразу от другой, приступила к чтению. – Итак! От Жирадова Александра. Шуккерт Евгении. Мэшин-биг-стрит, пять. Уэйлс. Штат Аляска… «Гений, привет! Привет! Привет! В этом троекратном приветствии, адресованном тебе на всякий случай, если я в чем-либо перед тобой виноват, ты, надеюсь, прочтешь все мои извинения. Повторюсь: если я в чем-либо перед тобой виноват! Все-таки, ты женщина, чтобы теперь я ни думал о тебе, и ты можешь вбить себе в голову массу всяких обид, но – не надо! Пустое! Все же у тебя неоконченное образование психолога и большая практика работы среди грубых, неотесанных рудокопов, как говорится, «искателей счастья Клондайка»! Да, я не слал тебе открыток по случаю дней рождения, ни с новым годом, ни с рождеством. Я не стал искать тебя в Нью-Йорке после известных ужасающих событий. Да, признаюсь честно, я допускал мысль, что ты, мой друг, могла оказаться в одном из двух небоскребов международного делового центра, когда он рухнул после террористических атак двух самолетов. В первую же минуту, когда сидел у телевизора, как только нам всем дали прямой эфир. Думая об этом несчастье в течение нескольких дней, а потом лишь допуская эту неотвязную мысль о твоей страшной участи, я, время от времени посматривая на телефон, не раз заставлял себя позвонить тебе сию же секунду! И пусть даже поднять тебя с постели, если бы оказалось, что ты была не одна. Но все же мне более всего представлялось, что я непременно попаду в твою уютную спальню в неудобное время и повторю то, что уже было с нами. И ты еще больше возненавидишь меня, даже если на этот раз я этого не заслужил! Можешь быть спокойна! Объект твоих воздыханий для меня недосягаем, хотя это можно сделать и с помощью мышьяка! У меня с тех пор, как я покинул свою тюрьму, его много! Правда, если он, твой избранник, не та из крыс, которых не берет этот яд!..

Верницкий вдруг сильно заерзал за столом, о чем-то сильно задумавшись.

– Может, вы хотите продолжить, Семен Семенович? Появились новые соображения? – спросил Халтурин.

– А?.. А, нет!.. Хотя… может быть!.. – пробормотал он, в уме развивая какую-то мысль. Но тут же услышал раздавшийся рядом ядовитый смешок Брошиной.

Халтурин подцепил своими крупными пальцами массивной руки тонкий карандаш и неудачно постучал им по столу так, что кончик грифеля переломился и выскочил. Халтурин с досадой бросил его в граненый стакан, где торчали, как иглы дикобраза, несколько карандашей и авторучек, некоторые тоже исковерканные.

– Вера Васильевна! – поморщился он. – Не мешайте работать! Личные отношения не должны служить помехой выполнению важной производственной задачи! У нас на Чукотке, возможно, тонны драгметаллов!

– А это, понимаете ли, не шутки! – тоже с «язвой» добавил Верницкий.

– Да, конечно, Михаил Александрович. – Виновата!.. Хотя, «может быть» – передразнила она.

Послышалось еще несколько смешков. Халтурин приподнял ладонь, как отмахнулся, и, видя, что Верницкий хочет еще чем-то поделиться, предложил:

– Вот что, Семен Семенович, и в самом деле откройте нам, что укрылось от нас за вашим недосказанным – «может быть»?

– Мне пришла мысль, – с готовностью начал капитан, – что местом, где Жирадов обитал отдельно от остальной замурованной группы, являлся участок золотомышьяковых пластов! А если так, он должен был первое время скрываться там, где лечился, у какой-нибудь местной шаманки-повитухи, способной снизить вредные последствия от мышьяка, или же в больнице, тогда можно было бы поискать записи о таком пациенте!

– Версия логична и принимается. Хотя… Что это нам может дать? Ведь мы теперь убеждены, что он скрывался где-то у нас на юге.

– Ага! Перебравшись с берегов Чукотского моря на Черное. Неплохо устроился. Миллиардер! – подала голос сидящая тихо, как мышь, начальник бюро сверки оптимизированных данных компьютерного анализа «Сводка» капитан Безменкулова.

– Пусть себе поправляется, лечится, наслаждается жизнью, Равиля Ахметжановна. Не завидуйте ему! Нечему! Подумаешь, миллиардер! Главное, поделился бы с нами краденым у государства!.. Ну, хорошо… – Халтурин повернулся к Брошиной, – теперь ваше слово!

– Благодарю!.. – картинно ответила Брошина. – Я продолжу письмо, мне нравится этот кусочек Жирадова!.. – И, забрав инициативу, она не без пафоса и с чувством зачитала: «…Наконец, только год спустя после описываемых событий ты, мой друг, позвонил сам, то есть, ты позвонила сама… Прости, никак не привыкну к обращению с женщиной, ведь целые годы я провел с крысами и мужчинами!.. В общем, я успокоился. Кажется, – громче продолжала знакомство вслух с загадочным письмом Брошина, – я тебе говорил о том, как я переживал? Но ведь и тогда я тоже, как и сейчас, обошелся без извинений. А вот тут самое важное: я никак не могу постичь: должен ли я извиняться? И должен ли извиняться, вообще, любой человек, если он одаренный, поцелованный в темечко. Если при том он пошел в ту христианскую церковь, которой позавидовал бы и самый искушенный протестант?! Нет, нет, ты ни в коем случае не подумай! В церковь хожу не я, а тот, кто теперь никогда не извинится. Не попросит прощения, а, значит, и не смирится, без чего о христианине забудь! И иного от такого не жди! Впрочем, ты лучше других и с первой секунды рождения знаешь, кто он… Кто он, от кого ждать этого отныне не приходится вовек! Да, ведь ты знаешь его характер!.. Но это – пока. И это – лишь к слову. Это главное для меня самого: для моих с тобой размышлений. Но, конечно, не для наших с тобой отношений! И не в свидетели этому новому моему и неравнодушному письму. Да, да, ты знаешь, что наши отношения отныне не лучше иных, когда два человека, испившие чашу любви, всю оставшуюся жизнь черпают из нее кто вдохновение, а кто лишь надежду. И если она, такая любовь, однажды удалилась от тебя всего-то за ничтожные пять-шесть верст, которые человек способен пройти неспешно за час, ты все равно уже никогда больше не воротишь ее: уже то ли избегая ее, то ли боясь ее, как кошмара. Ты говорила мне, мой друг, что, бывает так, что любовь не желает стать помехой счастью любимого, когда сама не в силах сделать для него в жизни столько, сколько может сделать другая! А твой новый избранник – он заслуживает ли тебя?! Он кто? Кто он такой!.. Да, я знаю, кто он есть в его подлинном свете, ведь я знал его душу и сердце, когда он рассказывал мне о своей незаживаемой ране, и так не заподозрив во мне, что я и есть тот, ради которого ты отказала ему!.. Ты прости, что я уже знаю, кто он! Впрочем, что значит, «прости»? Ведь это, как сказано, отныне совсем не про меня! И потому ты лучше простись с ним заранее. Такова моя воля – воля короля золотого крысиного мира!..»

III

– Он что, сумасшедший? – спросила капитан отдела первичного анализа реконструкции оптимизированных мер «Паром» капитан Рикошетова. – Товарищ полковник! Мы должны сразу же ответить на этот вопрос. Иначе можем пойти по ложному следу!

– Вы правы, Фаина Абрамовна. Но мы ничего другого пока точно не знаем!

– «…Вот так и мы с тобой, – продолжала Брошина. – Думаем друг о друге, наверное, постоянно, как все нормальные люди, расставшиеся с самыми любимыми и дорогими сердцами на свете. И вот, мы оба страдаем. Мы слишком настрадались в разлуке. Мы все еще вынуждены страдать и теперь, хотя, как и все несчастные люди, по-разному. Одинаково живут только счастливые люди! Да, да, это когда-то сказал тобою любимый Толстой! Погоди! Кажется, в «Анне Карениной»! Да, да, той повести о счастливой и одновременно несчастной любви, закончившейся накатом тяжелых железных колес на нежное тело несчастной заблудшей!..»

– Он точно, когда убивал, был не в себе! И мы, я думаю, – подала слово Безменкулова, – имеем все основания считать, что он убил не только ее бывшего американского зэка Шуккерта, чью фамилию она носила целый год, но и ее саму!

– Это, Равиля Ахметжановна, разумеется, возможно. Мы и исходим из этой версии, но у нас пока нет точных доказательств утверждать это даже в отношении Шуккерта, тело которого, в отличие от нее, в их доме, пусть и не сразу, но в пепелище нашли! Продолжим, пожалуй!..

– «…Так вот: я, как и тогда, когда ты впервые мне изменила, когда мне пришлось принять меры и ты выехала с Чукотки в Америку, не извиняюсь за содеянное и посейчас. Слава богу, привык без этого! Но ты, мой гений Евгения, должна мне все простить и меня понять, что если я и не позвонил, то лишь потому, повторяю, что в моей душе ничто не екнуло о тебе, и, значит, с тобой в то время не могло произойти никакой неприятности. Ну, посуди, мой друг, сама: разве может сравниться любая твоя неприятность с тем, что я испытал в своем сердце, когда ты была в объятиях другого! Я поклялся, что обращу его сердце в пепел! И ты скоро узнаешь, что я выполнил то, в чем поклялся себе! О, твоя участь будет иной! И, я знаю, что моя интуиция, как у крысы, что живет в мышьяке, не подведет меня и теперь. Ты, мой друг, пока еще жива и здорова. С тех пор, как мы заработали первые миллион долларов, и ты сбежала в Америку, я же, не избежав заключения, питался жирными крысами. И только потому я жив до сих пор!.. Подумать только: прошло больше четверти века! Ровно в три раза больше, чем вначале мне дали в зале суда, когда, как ты хорошо понимаешь, доказать мою вину можно было только оговором и ложью. Но все позади, и все, кто был виновен в моих злоключениях, как ты знаешь, на сегодня убиты. Осталась лишь ты одна, мой незабываемый друг. И я бы простил тебя, если бы был на это способен. Но, это, как ты уже, должно быть, хорошенько усвоила, – пошло бы кому угодно на пользу, но только не мне!

– Нет! Он явно того! Ку-ку! – не унималась Безменкулова.

– Вашу позицию, Равиля Ахметждановна, разделяю! – констатировал Халтурин. – Это вот все, Вера Васильевна, – также больше не выдерживая, заявил он, – надеюсь, когда-то да закончится?!

– Сейчас заканчиваю! – ответила Брошина. – Ты же знаешь, – пишет далее Жирадов, – что даже сейчас, когда ты думаешь, что ты в безопасности, в моем несчастье было мало вашей вины! Утром объявили дефолт. Мы не смогли отдать даже первый кредит. И мне тоже в то время казалось, что мы с тобой ни в чем не виноваты, и что нас оставят в покое после первого же заседания в зале суда. Правда, теперь я точно знаю, чего им было нужно от нас и что удалось бы избежать того приговора, если бы я отдал судье то, что тогда еще у нас с тобой оставалось. Возможно, я бы не выдержал и отдал: он ждал моего ответа до последней минуты. Но ты, мой гений, на заседание суда не явилась. И тогда мне в душу закралось сомнение: а так ли я был ни в чем и ни перед кем не виноват? Но это в прошлом, как и жизнь судьи, испарившейся в газ, прошедший специальный катализатор, чтобы стать углеродом и несколькими каратами алмаза, ради которого отнял жизни у тех, кто хранил их, чтобы, обретя свободу, подарить своим матерям, женам и детям…

– Не исключено, товарищ полковник, – тут вставил слово Верницкий, – что в результате тектонического давления на месторождении, над теми участками вспузырившейся земли, которые сейчас хорошо угадываются по результатам аэрофотосъемки, образовались и небольшие алмазы, может даже, в создавшихся благоприятных условиях кристаллизовавшиеся постепенно.

– Принимается!

– Читаю дальше! – не попросила, а словно потребовала Брошина… «Ты тоже можешь не извиняться, – также театрально и с чувством, проникновенно продолжала она. – Это странно, но после того, как передо мной перестал извиняться самый близкий мне человек, мир стал для меня другим. Я, то есть то, кем я был, он утерял веру в добро. А ведь он все еще ходит в церковь, в надежде, что это все мог попустить ему бог? Сделав его орудием провидения, как сделал его в образе Монте-Кристо! Он подарил нам с тобой самое ценное – жизнь, нашу любовь и, как минимум, по два варианта каждому нашему шагу. И если ты споткнулась и раз, и другой, то ведь и ответ за твой каждый поступок от бога – заслуженный! Но ты, гений, моя божественная Евгения, как называл свою возлюбленную Варению Спартак, хорошо продумываешь каждый свой шаг, и в этом ты могла бы служить примером. Ты могла бы стать прекрасным психологом-практиком, но ты занялась фармацевтикой, изобретением добавок к кормам людей и животных, составлением формул легких и сложных эфиров! Ты назвала своим именем «Евгения Шуккерт», не сомневаюсь, возбуждающие подсознание духи! И только потому я отложил твою казнь! Да, она неизбежна! Но тебе уже нечего извиняться! В том вины твоей мало! Ведь никто не мог предположить, что в Кремле однажды не окажется золота, и там эту проблему решат за счет нас, кого надолго забудут, чтобы вспомнить только теперь, когда началась специальная военная операция на Украине! О, да! Теперь, когда американцы поддержали лозунги украинцев вернуть им от них нами отделенные земли, теперь и мы получили право начертать лозунг вернуть нам Аляску! И я уже изучаю маршрут, откуда в Россию было отправлено зарытое там «золото майя» – древнего чукотского племени майя, проживавшего там, где ныне стоят знаменитое месторождение Майское и чуть поодаль новое – Райское, где я лечился у знаменитой шаманки, хотя и сам своими лекарствами излечил всех несчастных узников, участью которых была лишь лютая мучительная смерть. И где рядом с ними в десяти верстах от Райского я и провел свои ужасные несколько лет заключения, вместе с гигантскими крысами, укрощенными мною, и, в конце концов, принесшие мне гигантский… нет, нет, я бы сказал, баснословный доход!..

– Алмазы!.. Золото чукчей-майянцев!.. Точное указание координат золотых залежей!.. Да, кое-что правдоподобно и уже доказывается, как говорится, «с колес», но вот крысы, словно бы, способные привести к первому миллиарду, или чудо овладения целительскими способностями вместе с открытиями неведомых лекарств!.. Неужели все это правда? – задалась вопросом Рикошетова.

– А иначе, Фаина Абрамовна, чем объяснить, что все они выжили? – в ответ задался вопросом Халтурин. – За исключением, разумеется, тех, кто погиб из-за своих алмазов, о которых говорит Жирадов?!

– Все, дочитываю последний кусочек! – сказала в нетерпении Брошина. – «…Это письмо я пишу тебе потому, – зачитала дальше она, – что на днях я закончил строительство русской бани, что ставит точку в обустройстве моего семейного гнезда, в котором я проживу остаток дней в сожалении о содеянном с вами, но удовлетворенный исполненным долгом! Правда, оттого что с тобой не случиться попариться рядом, окатить камни водой из ковша, чтобы увидеть, как ты жмуришься от жары, ценность сооружения уменьшилась вдвое. Но ведь все проходит, как писал наш незабвенный поэт, «все уйдет, как с белых яблонь дым!»

Я мог бы похвастать и своим скромным домиком на острове Борнео, о котором мечтал, представляя свой выход на волю и возможность крутнуть Земной шар по своему усмотрению. Там, я слышал, бывают превосходные черноволосые цыганки, что ходят в море вместе с моряками, и одна из них в моих снах напоминает длинноволосую Гуттиэре, а, может, и Мерседес, хотя иногда я вижу в той и другой лишь Кармен, которую я обязательно зарежу ножом, но уже после того, как открою ей страшный секрет: что подсыпал ей в питательной серной добавке порошка мышьяка! Поэтому я не приглашаю тебя принять обратно российское гражданство. Однако, позволь пригласить тебя в гости помыться со мной в русской бане, просто как старого друга, ибо я не уверен, что, увидев тебя, я смогу разглядеть в тебе женщину, потому что сам стал, как крыса, и, когда бы мы подняли с тобою бокалы, не уверен, что расслышал бы в нем мелодичный хрустальный звон нашей прежней звенящей любви. Впрочем, что я знаю о ней, о любви, то есть, о том, что казалось реальным, но, может, есть лишь действительно «химия», которой ты пытаешься обмануть саму себя, убеждая, что любовь в тебе еще существует. А. Ж.» И – «PS. Адрес, который ты найдешь в этом письме, это адрес моего друга писателя. Он живет на Борнео. Он мечтает поймать там на удочку большую местную акулу, нечто вроде «рыбы-меча», и это ему, в общем, под силу, хотя Хемингуэем, скорее всего, станет его собственный сын, насколько я понял, весьма одаренный молодой человек. И если каким-то невообразимым путем ты заглянешь в те солнечные края, ты найдешь его на местных пляжах, где он ищет себе вдохновение. Я уже подсказал ему сюжет, как Пушкин Гоголю его «Мертвые души», не забыв поведать часть истории из моих злоключений в аду. Кстати, он знаком с твоим пасынком, сыном твоего, увы, сгоревшего Шуккерта. Но однако я вновь заболтался, и забыл, что твоя участь отныне навек мною окончательно предрешена. И, возможно, подсознательно я еще даю тебе шанс отдохнуть от северных широт, и позволить себе не мучиться от яда и лезвия острого кинжала, а умереть мгновенно, свесившись с лодки вниз головой прямо над пастью ужасной акулы, угодившей в мною заранее расставленные сети! И где на дне океана твои останки лягут точно на оставленный мною драгоценный клад! Потом в полицию я сообщу эти координаты, чтобы, в конце концов, опознали и тебя и зафиксировали твою окончательную участь». У меня все! – отчиталась Брошина.