«Три кашалота». Ступени Пика светлячков. Детектив-фэнтези. Книга 23

I

Выслушав краткое сообщение начальника оперативно-аналитической службы «Сократ» полковника Халтурина, генерал ведомства по розыску драгоценностей «Три кашалота» Георгий Бреев встал из-за стола.

– Благодарю вас, Михаил Александрович, и, пожалуйста, присаживайтесь. – Он посмотрел в сторону окна с видом на Кремль и, разворачиваясь к нему, на ходу произнес в сторону одного из офицеров, который довольно вяло, однако первым поднял руку, согнутую в локте и ходящую туда-сюда как на расшатанных шарнирах. – Слово предоставляется капитану отдела оперативно-сравнительного анализа «Оса», временно исполняющему и обязанность начальника службы верификации расследований общедоступной категории «Оверлок» Жеванцову.

Капитан, уткнувшись куда-то перед собой, поднялся также довольно неспешно, перебирая бумаги на столе, и Халтурин, глядя уже в спину генерала, его поторопил:

– Прошу вас начать по возможности с главного, Сергей Миронович, мы все вас с нетерпением ждем!

– Слушаюсь!.. – Бумаги продолжали шуршать. Жеванцов, желая достать один листок, уже вынул его наполовину, потом передумал и, бросив его, выпрямился. – Скажу своими словами и не обещаю, что получится кратко! – начал он.

– Хорошо, хорошо!..

– Главным здесь, товарищ полковник, можно считать целый ряд аспектов. Это, как вы уже сообщили, поставленная перед нашим ведомством «Три кашалота» задача внести ясность в отношении ряда убитых граждан, которых объединенная цифровая система прокуратуры и следственного комитета обозначила фигурантами в прошлом уже сданных в архив уголовных дел. Если конкретно, то виртуально поднятые нашей «Осой»» дела выстраивают список фигурантов из энтомолога и сводника Шуршина, психически больной Хиждяковой, истязавшей себя ритуалами пирсинга и, в конце концов, как выясняется, убившей своего мужа. Сегодня в этот список мы вносим также убитого клирика Демьяна Муравьедова, в миру батюшки Доминиана. Первый, то бишь Шуршин, полгода тому назад освободившийся из мест заключения по «удо», то есть досрочно, на днях принял участие в состязании альпинистов-пауков, взобрался на «Пик светлячков» в Уграйских горах и там вдруг зверски себя растерзал, будто охваченный той же болезнью, что и Хиждякова, которая уже неоднократно в результате изощренного суицида поражала себя холодным оружием или принимала смертельные дозы опасных снадобий. Об этом мой отдел был проинформирован службой «Сократ». При этом мозг центральной цифровой системы «Сапфир» указал на то, что именно объединяет всех этих только что умерших фигурантов: жизнь каждого из них в разной степени, но имела явную привязку к так называемым пирсингам – украшениям и прикалыванию их к разным частям человеческого организма. Одни торговали своими ювелирными цацками и участвовали в бизнесе пирсинга, другие стали его пациентами или жертвами. Одними из жертв явились обвиненные в зале суда в попытке хищения коммерческих секретов, явившихся вещественными доказательствами в хранилище полицейского участка, жена и дочь убитого при задержании в своей квартире адвоката Валериана Крачковского. Сам он специализировался на защите обездоленных детей, а также подвергшихся ограблению или насилию выпускниц детских домов. Он имел имидж адвоката с кристально чистой репутацией, но при задержании оказал яростное сопротивление, ударился головой об угол своего письменного стола и умер. Жену и дочь увезли из зала суда, и больше их никто не видел. Однако «Сапфир» подозревает, что адвоката подставили, суд инсценировали, а жену и дочь, не подозревающих о подлоге, где-то содержат, как ссыльных либо заключенных. Как нам доложил товарищ полковник, – продолжал Жеванцов, – коллеги из следственного комитета заинтересованы в том, чтобы были найдены данные, реабилитирующие адвоката Крачковского. Поставив эту задачу перед «Сапфиром», мой отдел получил распечатку реконструированной цифровым мозгом отдела «Кит-Акробат» рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове. В одном из вариантов его жизнеописания, хранящихся в архивах, рассказана история спасения жены и дочери несправедливо обвиненного и подвергшегося опале соратника Петра I барона Гаврилы Осетрова. Он тоже умер по навету на него и вторжению в его дом сатрапов разгневавшегося императора, которые выволокли его во двор, где он поскользнулся о ледяную корку и ударился виском об угол крыльца собственных пенатов. Анализ аналогии, связывающей страсти времен, в которых в этом плане ничего не меняется, по мнению «Сапфира», может ускорить получение нами ответов на некоторые вопросы, разложив по полочкам отдельные нюансы прошлого и настоящего.

– Да, эти две истории в самом деле в чем-то близко схожи! – заметил Халтурин, постукивая жесткими пальцами по крышке стола, одновременно мелкой дробью барабанных палочек подгоняя Жеванцова.

– Так точно, похожи! – громко апеллировал не столько Халтурину, сколько в сторону генерала, стоявшего у окна, капитан. – Вторая главная сторона проблемы, – дальше говорил он, взяв листок и глядя в него, – это то, что в деле адвоката Крачковского фигурируют некие изъятые следствием материалы, свидетельствующие о теоретической и проверенной на практике возможности вернуть девушкам, подвергнувшимся сексуальному насилию, их девственную чистоту, а также старый ларец, инкрустированный драгоценными камнями и золотом разных цветовых оттенков и проб, также с украшениями. Подобные предметы фигурируют и в истории жизни золотодобытчика Ивана Протасова, причем как раз указанного периода, когда он принял участие в спасении вдовы и дочери опального барона Осетрова. Дочь барона Наталку ее преследователь, инспектор крепостей майор Бецкий долгое время содержал как наложницу путем шантажа, объявляя окружавшим его, что собирается жениться на этой девице, в то время как она любила другого, близкого соратника Ивана Протасова Луку Саломатина. В материалах Крачковского находим запись о возможности возвращения, так сказать, женского достояния в состояние девственного, в том числе благодаря некому снадобью каких-то чудесных пчел, а также ритуалу украшения с их расположением на человеческом теле, иначе говоря, благодаря тому же пирсингу. Далее… – Жеванцов взял из своей кипы бумаг очередной листок. – «Сапфир обратил внимание на то, что, как подчеркнуто в рукописи, одни самоцветы бывают потухшие, а другие живые… Акцентировал внимание на некоей энергии жизни и смерти и что ее несут в себе не только те камни, которые побывали в руках людей, уже ограненные и вызвавшие восхищение, зависть или ненависть, но также и свежие, только что добытые самоцветы! «Иной самоцвет или самородок, – сообщается в летописании одним из восточных владык Уграйской долины, которую во времена императрицы Анны Иоанновны впервые исследовал Иван Протасов, – живет среди людей столетия, и ему, как иному золоту, дана сила возродить в человеке утерянную силу и славу, дать младенцу путь мудреца, обратить старого в новорожденного, превратить поруганную невинность в девственность, а искалеченного судьбой – в полноценного человека! Я владею тайной и о том, – говорил владыка, – каким образом в любом потухшем и мертвом камне или золоте на царской короне возродить их силу, простолюдина превратить в дворянина, мечтающую о принце однажды представить королевой, а отравленному укусом змеи удвоить его энергию. Ибо каждый из нас, – внушал он Протасову, – хочет править судьбами, направляясь к вершине истин, либо врачевать и прослыть пророком, либо фиксировать события и явления мира так, чтобы свое имя прославить в веках! Однако при этом, – выделяет «Сапфир» из того же монолога, – корону на голову монарха надевает достойный священнослужитель, вознося прегрешения и грехи коронованного сквозь себя к небесам. Но если кто-то сам возложил на себя корону, миновав данный канон очищения самоцветами, тот рискнул наслать на себя многие беды!..»

– Сергей Миронович, вы все это посчитали важным изложить нам для того, чтобы нами сегодня была выполнена производственная программа по выявлению причин преступлений и поиску драгоценностей? – спросил Бреев, подойдя к Жеванцову и встав рядом.

– Виноват, – стоя ровно, повернул тот аккуратно и коротко остриженную голову на статных плечах, напрягая сильную шею, – но «Сапфир», как честный цифровой помощник, полагаю, не отказался бы разделить ответственность за результат работы вместе с отделом верификации расследований, да и с другими службами, ведь прежде всего именно он создает виртуальную ситуацию, которую все руководители затем вынуждены худо-бедно представить в анализе аналогичного свершенному наяву криминального фактора!

Бреев усмехнулся извергнувшемуся красноречию словно оправдывающегося экзаменуемого и покачал головой. «Не достает еще, – подумал он, – чтобы я предстал здесь банальным экзекутором с зачеткой в руках, вызывающим страх и панику, а не ускорение работы мозгов в заданном векторе поставленной задачи!..»

При этом ни один мускул на его благообразном мужественном лице не выдал ни на йоту мыслей сомнений или критики. Глаза его сияли кристальной чистотой, и прочитать в них было ничего невозможно. Он это знал, как и то, что, посмотрись он сам в это мгновение в зеркало, тоже не угадал бы ни единой собственной мысли. В своем хорошем камуфляже все они жили в нем очень глубоко, а на поверхность поднимала их только вынужденная мера руководить и обязательно добиваться только позитивного результата.

Он знал, что план выполнен будет, об этом знали и все собравшиеся на совещание руководители служб «Кашалотов». Но в каждом, казалось, жила надежда, что основной груз работы на себя возьмет кто-то другой, да хотя бы тот же капитан Жеванцов, за которым отстоять позицию за всех сразу – не заржавеет в любых обстоятельствах. Кроме того, он был въедлив в деталях и досконально пережевывал все попадавшие ему в руки материалы.

– Вижу, настроение с утра не задалось, а значит, рабочему дню быть трудным!.. – заключил Бреев громко, но спокойно. Никто не возразил. Был первый рабочий день после пережитого праздника золотой отрасли, тринадцатое число и пятница. – Ну, хорошо, так и быть, – приняв корпоративное настроение, принял он решение, – прошу сейчас всем разойтись по отделам и, вдумчиво подготовив отчеты, безо всяких там словесных ухищрений и не спеша переслать мне на почту. Я просмотрю…

– Не спеша, но и не мешкая! – строго добавил, послав по кругу каждому часть от своего, быстро состроенного сурового взора Халтурин… – Товарищи офицеры!..

Все встали и вышли из кабинета.

За дверью Халтурин задержал Жеванцова.

– Давай-ка, Сергей Миронович, на этот раз кратко… Объясните мне, как ко всему вами сказанному можно привязать роль убитого священнослужителя Доминиана Муравьедова? Какое отношение может иметь к пирсингу лично он?.. Да, у него пропал ряд украшенных камнями икон, но ведь и только…

– Никак нет! Речь идет об украшениях, которые в последние годы стало вновь модным приносить прихожанам в храмы, снимая с себя серьги, кулоны, кольца и прочее. Думаю, убийство напрямую касается тех, кто хотел похитить не столько драгоценные образы иконостаса, сколько те из украшений, которые в ритуале пирсинга проявляют свою сакральную силу.

– Этому тоже есть аналог в летописании о Протасове? – спросил Халтурин уже у лифта, где они должны были разойтись по своим кабинетам.

– После своего избавления от майора Бецкого, бежав из Причебаркульской крепости, вдова и дочь барона Осетрова, благодарно молясь в домашней церкви Ивана Протасова за избавление от несчастий, тоже сняли с себя имевшееся золото и каменья и повесили на икону…

– Вот что, товарищ капитан, – сказал Халтурин. – Пока что там да как, берите вновь эту рукопись о Протасове и проштудируйте еще раз, да как следует! Может, и впрямь это поможет нам быстрее прийти к искомому результату.

Жеванцов хотел было возразить, но Халтурин, предвидя это, устало отмахнулся и тяжело нырнул в неслышно открывшуюся перед ним дверь лифта.

II

Выйдя из лифта и пройдя по коридору к себе в кабинет, куда он зачастую приглашал коллег на совещания, Халтурин, памятуя, что встреча у генерала прошла несколько скомкано, еще раз прокрутил в голове утренний доклад и за неожиданной реакцией Бреева закончить совещание, по сути его не развив, усмотрел посланный в свой адрес серьезный укор.

Ему тут же, как недавно и Жеванцову, захотелось сослаться если не на «Сапфир», поскольку железный мозг снес бы обиду и от него, то хотя бы на то же затруднение быстро включиться в работу после праздника или на те же приметы тяжелого дня: тринадцатое августа и пятницу. Это, разумеется, вовсе не означало, что один раз в семь дней все должно идти наперекосяк, но все же в «несчастливые» дни, когда они выпадали в календаре, – хорошо, что довольно редко, – и впрямь казалось, что данная «рабочая смена» должна пройти труднее любой из обычных.

При всем этом генералу следовало бы учесть, что с вечера он отправил в «Сократ» одно задание, а с утра попросил срочно подготовить офицерский состав к совещанию по совершенно иному делу… Хотя… кое-какая связь между ними уже обозначилась. Да… Вот поэтому-то Бреев, вероятно, и остался недоволен работой, справедливо посчитав, что объединить вчерашнее и сегодняшнее уголовные дела по условно общим признакам можно и за час… Странно, но отчего же сам он, Халтурин, не заметил в этих делах общих нюансов?!..

Итак, что тут имелось общего?..

Он со вздохом пододвинул к себе сложенную в тонкую кипу пачку цифровых документов, расшифрованных умной программой компактного принтера, и представил, как бы его компьютер, сделав ему такой подарочек, язвительно произнес: «Примите, Михаил Александрович, со всем почтением! Назвались груздем, так полезайте в кузов!»

– Ишь, груздем! Еще и умничает! Не хватало, чтобы искусственный разум диктовал мне тут, что да как! Тоже мне, нашли студента!.. Погоди!.. Груздев… Ах, ну да!.. – Он взял верхний лист с краткой описью тем в ворохе принтерной распечатки. Дело о злоупотреблениях в тюрьме полковника Роберта Груздева из системы исполнения наказаний «Светляки» со вчерашнего вечера являлось главным и казалось неординарным и ярким. На зоне отбывали сроки исключительно бывшие работники засекреченной стройки. Каждый из них засветился на правонарушении по своей статье, но в отдельную проблему были выделены дела будто бы сошедших с ума осужденных матерей. Кто-то продал ребенка злодеям для вывоза их за границу, кто-то даже в сексуальное рабство, а кто-то для опытов в лабораторию тому самому садисту энтомологу Михелю Шуршину. Мало ему, что он проводил опыты с насекомыми, наблюдая, как пауки пожирали друг друга в банке, так еще мучил детей, как какой-то дикий папуас, закаляя их болью от укусов всякой ядовитой ползучей мелюзги!..

Да, да, это тоже входит в то общее, что роднит вчерашнее и сегодняшнее дела, – согласился Халтурин. – Ведь тот же любитель пауков и тараканов связан с бизнесом массажно-лечебного пирсинга, привозя из-за границы украшения экзотических стран и разных членистоногих; их сажали людям на разные точки их членов, заставляя впиваться, как это делают во время пиявочной терапии. И видов этих пирсингов уже десятки! Для ушных раковин, губ и бровей, носа, языка и подбородка, щек, пупков и стыдно сказать еще чего!.. Тьфу!.. Мерзость!.. Представишь, и уже пробирает! Тошно!.. Но хуже всего, когда такой вот, с позволения сказать, массаж с пирсингом, приправленным пиром вампиров, используется в целях не только сексуальных услуг, как допинга к страсти, но и управления психикой, развращения чистых сердец!.. Да, да, да, именно!.. Именно это является причиной гибели адвоката Крачковского, специализировавшегося на защите обездоленных и подвергшихся насилию выпускниц детских приютов… Цепочка соединяется!.. Но это не все: адвокат умирает от укуса невесть откуда взявшегося в его портфеле опасного гигантского паука!.. Засовывает руку в портфель, разражается воплем, трясет окровавленным пальцем, брызгает кровью и на глазах изумленной публики оступается на скользком полу и от удара виском об угол письменного стола умирает. Свидетели, бывшие при задержании адвоката, увидели, как по телу несчастного полз крупный бледно-желтый скорпион!.. Анализ показал, что его яд не был смертельным, а значит, убивать его не хотели, но склонить к смене адвокатской позиции явно могли. Запугивали, видимо, не раз. И, наверное, неслучайно с помощью насекомых, с которыми у него, возможно, были давние счеты, может быть с детства, когда нанесенная травма остается в душе ребенка на всю жизнь… Но это слишком, слишком!

Халтурин себя осадил и, взяв ручку, стал чертить схему связей всех фигурантов, включая персонажей минувших веков с похожими ситуациями в их реальной и, в определенной степени ввиду реконструкции и симуляции событий, также виртуальной жизни. Но затем он скомкал бумагу и, велев сделать схему самой программе, увидел следующую, связующую события и ситуации картину. Крачковский имел ларец самоцветов, которые, вероятно, несли в себе не только дорогие караты и чистоту уникальных сингоний, но, возможно, имели также сакральную силу; о таковой говорил Ивану Протасову Абдулкарим хан.

Цифровой мозг «Сапфира» очень быстро связал самоцветы Крачковского с украшениями, похищенными из храма вместе с иконой. А затем связал и гибель отца Доминиана, считавшегося убитым случайно из-за иконы в своей обители, с неким, пока неизвестным, но виртуально нашедшим свое место на цифровой схеме «Сапфира» заказчиком его убийства.

На схеме вышедшие от батюшки стрелки вдруг пошли к заключенным; но храм стоял в Уграе, и, значит, Доминиан окормлял секретное заведение отбывания наказаний. На исповеди от заключенных он мог узнать то, что насторожило, даже испугало убийцу и заставило его немедленно действовать.

Тут Халтурин, что-то вспомнив, покопался в бумагах и вынул листок, где информировалось о том, что в тюрьме некоторые женщины, которые были настроены против детей и тем более родов, вдруг стали беременеть и рожать… Этот фактор объясняли воздействием проповедей батюшки на душу и женское подсознание… Подняв голову на экран, Халтурин увидел, что «Сапфир» связал это явление с тем, что первоначально на женщинах имелись украшения с камнями, которые имели свойство воздействовать на их психику так, что в детях они видели преграду к собственным удовольствиям, но потом, кто продал либо обменял их, освободился от этого недуга и излечился; а кто-то взамен утерянной ювелирки приобрел такую, которая, напротив, вызвала инстинкт материнства.

Наконец, «Сапфир» сделал вывод о том, что те и другие свойства заключали в себе самоцветные и полудрагоценные камни лишь в определенном районе Уграя, на границе с которым работало секретное предприятие по изготовлению из кристаллов изделий для крупных часовых механизмов подземных военных шахт. На симптом загадочного психического расстройства работников предприятия, когда жены переставали любить детей и проявляли агрессию к своим супругам, как порой и мужья к женам и детям, внимания не обратили. Фактор неизбежности семейных преступлений, как и злоупотреблений на производстве, зиждился на банальной статистике. И в прежние времена в Уграе на приисках случались кражи и самородков, и драгоценных камней, и случались очень громкие, на всю страну, показательные суды. С упором на эту статистику, где уже никто не мог проверить всей истины, на одном из совещаний на заводе ее представил приглашенный главный врач созданной десятилетие назад ведомственной региональной тюрьмы Фазиль Арутюнович Толкунов. Была она небольшой, за все годы, как проверил Халтурин, в ней отбыло наказание всего около трехсот человек с десятков предприятий всего Урала. Правда, сам Толкунов служил в учреждении не так уж и долго…

– Ты намеренно ввел людей в заблуждение! И все бы тебе могло сойти с рук, господин Толкунов, – сказал Халтурин, рассматривая на экране портрет круглолицего узколобого человека с густой рыжей челкой, белесыми бровями и узкой твердой ухмылкой, – если бы сейчас наш «Сапфир» не указал на твою явную связь с черными адептами сакрального пирсинга. Ты использовал эту связь для проведения экспериментов, как психиатр. Но вот случайно ли в твоей тюрьме, имевшей два корпуса, были зафиксированы злоупотребления офицеров надзора, когда за деньги они по ночам отправляли мужчин к женщинам, а женщин к мужчинам… О, нет! Дело тут, как чует мое сердце, – мысленно воскликнул Халтурин, – отнюдь не в одной лишь наживе! Во всяком случае не для главврача Толкунова!..

Вскоре оказалось, что «Сапфир» связал стрелками уже указанных фигурантов с новыми, и Халтурин, вздохнув еще глубже, устало положил свои крупные тяжелые ладони с толстыми пальцами на кипу бумаг.

– Какая такая сила позволяет всем вам, негодяи, всплывать наружу из уже отработанных уголовных дел?! – возмущенно произнес он. – И ты тоже хорош! – проворчал он в адрес «Сапфира», не видя его, но подразумевая под ним всю главную информационную систему «Кашалотов». – Ладно бы еще, если бы напоминал о живых, так ведь, как господь, являешь на свет божий и тех Лазарей, которые навсегда должны были сгинуть в своем темном прошлом!..

Но что это мне еще за подарочек!?.. При чем здесь главный судья города Марта Худая?!.. Неподкупная, не замеченная в необъективности и вполне себе красивая женщина! – вперился в ее, близкое к миловидному, но слишком серьезное лицо своим удивленным взглядом полковник и невольно чуть отшатнулся, встретив во встречном пронзительном взоре искушенного в разборе дел визави. – Что?!.. – невольно тихо воскликнул он. – Она вела тайную запись разговоров и малейшего шепота присутствующих в зале суда? Велела записывать все, что касалось ее клиентов задолго до процессуальных собраний и слушаний?!.. Да, это странно… Хотя у каждого в голове свои тараканы, особенно у тех, кто увлечен учеными степенями, карьерой, роет, ставит эксперименты, анализирует и выводит гипотезы…

А какова твоя версия на этот счет? – спросил Халтурин себя самого. – Хм!.. Если бы ей в этом ее тяжелом случае можно было бы пользоваться какой-либо личной секретной программой, то всегда можно было бы многое спрогнозировать и дать более точное заключение. Если, конечно, за этим не стоит нечто большее, чем тайный бизнес, корысть, должностное преступление или безумство. Такой, как Худая, с такой тайной властью и надетой на себя броней неподкупности ей легко можно было бы как сформировать, так и развалить любое уголовное дело, как разбить сердца двух влюбленных, так и их осчастливить. Если, конечно, вообще возможно построить счастье на чьем-то несчастье и горе…

Халтурин уже встал из-за стола, чтобы поразмыслить у окна, до которого было несколько шагов, чтобы, подняв жалюзи, впитать в себя свет последних дней московского лета, когда вдруг в наблюдаемой им системе с монитора раздался тихий сигнал, и на экране предстал еще один персонаж из прошлого: фармацевт, ставший бизнесменом, торгующим целебным медом, Войцеховский с прозвищем Алекса Македонского. Он являлся поставщиком своей продукции для медицинской части тюрьмы, в прошлом его товар фигурировал как снадобье, возвращавшее девственность…

Ком фигурантов и версий пока только нарастал, чтобы однажды сдуться, как проткнутый иглой, либо жалом пчелы или скорпиона воздушный шарик. Подумав об этом, полковник посмотрел на внезапно пролившиеся по стеклу капли дождя и, поморщась, возложил надежду на капитана Жеванцова; тот по его приказу должен был копнуть глубже в аналогиях прошлого и, быть может, наяву, в этой реальности, спасти чью-то жизнь, любовь или ребенка… Ни один мотив преступления, даже вполне оправданного адвокатом, не стоил ни капли слез невинной души. Как, разумеется, и тех слез, которые, быть может, сейчас проливали увезенные неизвестно куда прямо из зала суда жена и дочь адвоката Крачковского. Впрочем, взятая из приюта дочь с именем Хирита, – что тоже вдруг показалось неслучайным, – фигурирующая как увлеченная альпинизмом и закаленная в невзгодах, к слезам могла иметь иммунитет. Хотя это не должно служить утешением, – сделал вывод Халтурин и философски заключил: – Мир не стоил бы своего создания, если бы в нем не пролилось ни единой невинной слезы!..

III

Капитан Жеванцов, открыв старую рукопись, подготовленную для него системой «Кит-Акробат», углубился в текст ее современного перевода.

«…За тысячи верст от Санкт-Петербурга, – растекались слова и фразы, все ярче рождая зримые образы, – лето покатилось к концу с ярким признаком осени – чередой долгих холодных дождей, луж, слякоти, а порой даже и стужи – преддверием недалекой зимы. Лука вдруг со всей остротой ощутил, что отстроенная отрядом искателей счастья крепость в горах Уграя стала ему тюрьмой.

«Нет, нет, – попытался он себя успокоить, – господь даровал мне только судьбу, и я не имею права уныло роптать. Это – грех. Я должен быть благодарен судьбе, что жив и на воле. Я не в могиле и не в тесном тюремном склепе, откуда, казалось, больше не суждено будет увидеть любимой, потерянной из виду Наталки».