«Три кашалота». В манке аномалий. Детектив-фэнтези. Книга 36

I

Когда Марк подтянул хлястик ремня, похожего на портупею, в сотый раз взглянул на подсвеченную от батарейки шкалу индикатора, то понял, что наконец достиг километровой отметки. Он пробирался сюда несколько часов и теперь начал ощущать то, к чему готовился: страх, сомнения и поздние сожаления, что, может, взвалил на себя слишком уж непосильную ношу. В считанных минутах ходьбы отсюда, от горы Зарины, светлинские горняки пробили ствол шахты уже до пятикилометровой отметки, а у степного горизонта в столице золотодобывающего Кочкарского района города Пласта прошли, пожалуй, вдвое больше. В сравнении с ними он, бумажная душа, заведующий архивом соседнего города Бродного Марк Ершов был, считай, все еще на поверхности. И это позволяло ему надеяться, что в его спуске к бездне не было ничего безрассудного и даже экстремального, если, конечно, он не повредит ногу, не потеряет фонарь, не угодит в кольца удава или путь ему не преградит гнездо гигантского паука, о чем давно слагают байки и чем давно пугают тех, кто зарится на преисподнюю горы Зарины.

Впрочем, что значит сочиняют байки? Разве он сам, один из хранителей кочкарских архивных фондов, не читал свидетельства очевидцев и прямых участников схваток с горными духами, перебирая на пыльных полках старые пожелтевшие документы? Разве не прочел он прямое свидетельство о посещении горы Зарины великим золотодобытчиком Иваном Протасовым и о его встрече с великим заринским Зафиром, что, как джинн в своей лампе, спит в необъятной пещере, испуская свет и посылая вокруг себя по всем сторонам неотлучных якубов – спутников в виде золотых шаров или, лучше уточнить, шаровых молний? И разве не свидетельствовал он, Иван, когда его заковали в стальные цепи, что трогал он стены своего «зиндана», покрытые копотью, и, как горняк, химик или металлург, сразу узнал в ней порошок одной из самых красивых черных красок на свете? Не за ней ли теперь он, Марк, спустился сюда, чтобы добыть этой краски для своей любимой Каролы, вдруг проявившей, на его взгляд, яркую черту аутизма – беспрестанно заниматься своим внешним видом, часами прихорашиваться у зеркала, сурьмить брови и ресницы, перепробовав десятки видов туши и, наконец, пожелав только иссиня-черной, отливающей золотом, сурьмы с Зарины. Зачем ей еще и это?! Он дарил ей краску цвета сюаньцин, правда, с прилагательным «черный», чтобы избежать сходства в звучании с Сю-анье – личным именем цинского императора. В «Записках разукрашенной Джонки», кажется, вспомнив об этом, восточный драматург пожелал, чтобы этот цвет на его героине выглядел средним между черным и темно-пурпурным, и, вроде бы, поставленной пьесой сам остался доволен. Но он, Марк, знал, что в жизни цвет был все же иным: на свету он был серебрист, и Корола недаром забраковала его, не желая иметь лицо обманутой Джонки…

Погоди! – остановил себя Марк, – как ни сильна любовь, найди в себе сил признаться, что, прикрываясь романтической целью, ты, бродя по пещерам, хочешь попасть в завиток «Черной улитки» – чудесного длинного хода, по которому из подземелий выбирался на поверхность мой прадед Маркел. Какое, наверное, счастье должно петь в душе, когда из ловушки, пробираясь наощупь, ты вдруг оказываешься под синим небом, где светит солнце, или сияет единственно для тебя ночная луна. Но, быть может, прадед не бредил, когда утверждал, что наверх его вывел один из крохотных «лун», якубов, который он в подробностях описал…

Неуступчивый страх перерос в наваждение и, наконец, в горе, куда он долго, но довольно легко спускался почти без препятствий, в каждом ее выступе и каждой трещине он почувствовал следящее за ним существо с тысячью глаз.

Если ему не мерещилось, это и были якубы, но пока потухшие золотые шары, парящий всевидящий разум, вспыхивающий лишь в свете лучей горного Духа Сафира. И как только проявятся их оболочки, запомнил Марк, с появлением в них тусклого света, значит, Дух Сафир уже близко. Здесь только ему одному принадлежало все, что скрывалось покровом горы: и контуры стен, и глории света, и его органы чувств – зрение, слух, обоняние, существующие в виде желтых шаров – инструмента исполнения его воли…

Как только он об этом подумал, рядом и в самом деле возникло тонкое и легкое очертание шара, похожего на мыльный пузырь, но более плотного, не совсем прозрачного; это был явно тот самый якуб. Он приблизился и, показалось, ревниво обнюхал прибор фиксации газов на поясе Марка, затем его самого, будто собака, желающая знать о цели его появления здесь. Однако Марк заподозрил, что мерцающий страж уже выудил тайну и о предмете его любви – Кароле, и о поселившейся в его, Марка, сердце, уязвленное ее равнодушием, боли.

Да, он, Марк, уже всерьез полюбил. И он, быть может, отошел бы в сторонку, если бы на предмет его вожделения не положил тяжелый взор коварный соперник… Нет, нет, не соперник, а чистой воды злодей, Веньямин Лоскутов. Он привез ей из Америки «лоуцзы дай» – карандаш «черной улитки» для подводки бровей. Но с тех пор китайский владыка изготовил его для невольниц, даря этот предмет, как чувствовал Марк, тем, кто был обязан подчиниться власти мужчины и беспрекословно исполнять его прихоти. Кроме того, это служило знаком раздора, так же как в свое время «черная улитка» рассорила соперниц гарема. И в этом также, подумал о Кароле Марк, могла заключаться какая-то коварная цель, потому что Карола в лечебнице жила под прессом претензий других пациенток, похитительниц ее косметических красок. И если ей, несчастной Короле, злодей показался сказочным принцем, то ему, Марку, важно разоблачить его сущность, для начала оградив жертву от злодея, представ перед нею с коробкой чудесного макияжа «от Зарины». Карандаш… имеющий оттенок индиго… Но из той сажи, которую он, Марк, соскребет с внутренних стенок гигантской подземной лампы с могучим джинном Зафиром. В древности здесь в Оренбуржье, – а тогда это был Восток, – делали краски более ценные, чем из индиго. Иначе бы по повелению императрицы Елизаветы здесь, на горе Зарины не пытались добыть этой сажи, чтобы ублажить ее царскую прихоть: быть самой красивой в России. Быть может, и в самом деле ради нее пытал здесь свое счастье легендарный Протасов. Ведь и до этой поры, как знал Марк, он поставлял двору красящий порошок раковин морского моллюска. Их окаменелости он нашел у Ильменского озера в долине Уграя, до нижних отрогов которого отсюда, от горы Зарины, как знал Марк, было не так уж и далеко. Полученная из этой находки краска «чрево моллюска» претендовала на аналог «головы птицы скопы», сходной с цветом «черной улитки», для получения иссиня-черных бровей. Он, Марк, тоже побывал в тех горах и привез оттуда Кароле этой самой косметики. Она, как всегда, была ему благодарна, но и только. Теперь он хотел надеяться, что, когда подарит ей «зарину», она, наконец, со скупою улыбкой удостоит его взглядом любви. Ведь единственно ради этого он, как Данила-мастер «каменного цветка», корпящий в неволе у хозяйки Медной горы, принужден был достичь горнила горы Зарины, где когда-то, возможно, полыхало пламя вулкана…

Искатели счастья минувших веков и ныне с пожелтевших архивных страниц утверждают, что добывали невестам чудесные краски разных цветов: от иссиня-черных и темно-серых до желтых и красных. А вслед за ними пошли вглубь горы мастера по керамике и глазури, создавая изразцовые печи, храмовые алтари и высокие терема!..

II

Будучи с детства в походах с отцом, он, Марк, стал ненасытным исследователем горных пещер и старых шахтерских просечек. И это именно он открыл в одной из них, неподалеку отсюда, под новым городом Светлым, в чудесных пластах цветных каолинов пещеру с отрядом пограничной заставы из дюжины терракотовых барджидских воинов, видно, служивших Китаю, с изображением на их железных нагрудниках поверх иероглифов золотой масляной лампы, причем нанесенных так, будто на них кто-то грубой рукой, не заботясь о симметрии, как попало ставил свою золотую печать. Позже рядом с его, Марка, слов, тут же вспомнившего рассказ прадеда «о сорока конных китайцах», нашли и терракотовых конников, сопровождавших карету, в которой находилась богатая влюбленная пара; и воины были одеты, будто чиновники, в очень дорогие одежды, хотя и включающие в себя, в основном, три главных черных цвета – на коротких куртах оттенка юаньцин и на штанах оттенка в тон, но другого, оказавшегося историкам неизвестным. На предводителе был халат того же цвета, что и у воинов, но лишь со стеганой курткой из сжатого шелка, и золотом обшитая вишневая шапка. Красильщики, как вспомнил Марк, вглядываясь в темноту, сменяющую оттенки словно бы в такт его мыслям, использовали здесь и синий цвет, и оттенки «рыбьего глаза», а также темный «главный столичный», на фоне которого лучше всего оттенялось именно золото…

Как его занесло в штольню и рассечку в ней с дюжиной стражников, он точно не помнил, хотя позже все уверились, что знание о них также передал ему его знаменитый прадед Ершов, открыватель золотых рудников в древнем Уграе. Держа в уме и золотой шар, о котором рассказывал прадед, а теперь обнаружив рядом тонкий абрис якуба, Марк уже с нетерпением ждал, когда впереди вспыхнет зарево.

И, в самом деле, он вдруг увидел, что тьма впереди наконец обратилась маревом, будто в ней тихо зажегся газ, делая теплом все расплывчатым; затем тьма почти вся рассеялась. Сделав еще с десяток шагов, он осторожно замер у края пропасти округлой пещеры с гладкими стенами и ощутил себя словно бы внутри величественной лампы, в которой имелся фитиль. Внутри стены и впрямь закоптились, и ему теперь оставалось лишь сделать шаг в сторону и поскрести ее стенки, чтобы наполнить сажей фляжку из тонкой платины, изготовленную отцом собственными руками, и постараться целым уйти восвояси с надеждой попасть в кольцо горной «черной улитки».

Платина досталась отцу в трудное для страны время ее распада, когда после целого года работы с малой зарплатой ему наконец в компенсацию выдали премию – тонкий лист белой платины из заготовленной партии груза для химкомбината лабораторных изделий. Отец!.. По роковой и очень странной случайности, а может, и под молотом страшной силы – горного духа, он с шофером нового «Рафика» был сброшен с обочины в траншею геологов, для которых, являясь снабженцем, в ту минуту доставлял срочно понадобившийся им инструментарий. «Найти бы этого черного духа, да и отправить самого в преисподнюю!..»

В ту же секунду что-то подхватило его, будто сдавив за подмышками, приподняло и бросило вперед, – ему почудилось, что в то место, где в лампе должно было стоять фитилю, – и, отпустив, отлетело. Он почувствовал под собой пустоту, но быстро понял, что крепко стоит на ногах.

Тысячи мыслей пронеслись в его голове, даже о созванной ради него спасательной экспедиции. И первой мыслью была печаль о его бедной Кароле.

Но, конечно, среди этих мыслей не было, да и не могло быть той, что сейчас, в ту же минуту, о нем могли вспомнить в солидном ведомстве по розыску драгметаллов «Три кашалота» в самой Москве…

У генерала Георгия Бреева в его кабинете шло совещание, на котором приглашенный гость из НИИ «Секреткотлопрома» как раз развивал тему об открытии светлинских месторождений, где трудились специалисты Кочкаря, из города Пласта, и ненароком, если не с явной целью, вспомнил об аварии автомашины «Раф», о его, Марка, отце…

Не мог он знать и о том, что в том же ведомстве в отделе с названием «Симафор» старший лейтенант Светлана Мазурина, произнеся фразу «Сим-сим, откройся!», получила на экране монитора изображение текста летописания о первом влиятельном золотодобытчике России Иване Протасове. Секунду назад, окончив набор текста с запросом в главную информационную систему «Сапфир», она нажала на клавишу в надежде, что цифровой мозг выдаст ей на гора данные о посещении Протасовым горы Зарины под городом Светлым, являвшимся центром проблемы, ради освещения которой в «Кашалоты» из института «Секреткотлопром» золотой промышленности России прибыл ученый Эфросий Хейш.

Однако «Сапфир», словно сглючив, выложил текст, являвшийся продолжением повествования, которое было на время забыто Мазуриной, выполнявшей другие задания. Правда, в своем запросе она указала на возможность наличия в горах под Светлым ценных каолиновых месторождений и белой глины для производства фарфора, содержащих примеси золота. Иные фразы, как быстро сообразила она, явились ключевыми, чтобы вернуть к прежней теме, где речь шла о точно таких же месторождениях, только в городе Сибирская крепость. Как и о том, что дворовый слуга генерал-воеводы Уткина Егорка, шествуя домой под хмельком, подравшись с другим парубком Михайлой – слугой купца Данилы Семеновича, оказался в сугробе, потом провалился под землю и очутился в каком-то цехе с печами, где увидел пару десятков глиняных воинов, брошенных навалом, один на другого, как сваленный в кучу брак глиняной лепки и обжига. Под именем купца Саломатина пряталась личность Ивана Протасова, бывшего родом из краев, известных залежами ценных глин. Но что было всего более актуальным, это уже прежде заведенное и закрытое дело о преступниках на светлинских рудниках, которое коснулось событий как в Белеве, так и в Сибирской крепости, причем и истории начала интриг, приведших к современным преступлениям тоже. Чего только стоили события, открывшие правду на то, что купец Саломатин, он же Иван Протасов, и заключенный генерал-воеводой в городской острог лейтенант Рюриков, назвавшийся незаконнорожденным сыном Петра I, а значит сводным братом императрицы Елизаветы Петровны, – родные братья и, больше того, двойня!.. Чтобы спасти царского отпрыска во время попытки вербовки в число заговорщиков сына местного клирика церкви Памвона поручика Икончева, купец в решающую минуту, когда, казалось бы, все ударили по рукам, разыграл партию, от которой поручик пришел в бешенство. Явно насмехаясь над ним, выудив из души тайну его пристрастия к играм, о его карточном долге и решимости ради денег пойти на измену присяге, а также зная, что семья священника мечтала женить его на дочери воеводы Хирите, вдруг представил Икончеву театральную сцену, где из фарфоровой куклы в образе китайской невольницы Джонки, вся разукрашенная дальше некуда и почти обнаженная, вышла Хирита. Икончев бросился вон, вырвался из рук слуг купца и побежал к дому генерал-воеводы. Именно на этом закончилась главная часть повествования, не считая стычки бросившегося вдогонку слуги Михайлы с пьяным Егоркой, да того, как последний, не поверив своим глазам, обнаружил обращенных в глину, а до того хоть и убитых, но словно поющих солдат…

Мазурина, мысленно погрозив «Сапфиру, вначале хотела было заставить его исправить ошибку, но, хотя она и работала в «Кашалотах» недавно, она успела усвоить, что система не может дать сбоя, и если ею что-то «навязано» оператору, ему стоило бы взглянуть на вещи повнимательнее.

III

«…Пурга подняла пыльную тучу, -читала Мазурина, – попутно подхватила беглеца, и благодаря этому спустя несколько минут Юрий Памвоныч, уже на последних силах, достиг двора воеводы.

Он сильно колотил кулаками в ворота, и ему отворили. Оттолкнув стражника, он почти прохрипел что есть мочи:

– Генерала сюда!.. Измена!.. Разбой!..

– Его высокопревосходительство выехали, недавно отбыли, – преградили ему путь лица из стражи; но поручик попытался отмахнуться от них в надежде, что вот-вот на пороге появится какой-нибудь офицер.

– Зря вы так силы тратите, Юрий Памвоныч! Оденьтесь-ка лучше, нате вам! – сказал узнавший его и скидывающий с себя тулуп охранник. Раздетый, он тут же кинулся в помещение греться. Поручик обратился к другому. Другим был казак, и рядом стояла его лошадь, которую еще не успели отвести в стойло. Приняв во внимание, что поручик, по всему видать, только что спасся от разбойников, казак немедленно оседлал лошадь и выехал к дому священника передать все, что было поручено, и, главное, не говорить правды.

Наконец, как поручик и ожидал, из флигеля подбежали до ворот другие служаки, одетые и несшие с собой зажженные факелы.

– Что-о? Молчать! – властно опять закричал молодой офицер, когда ему путь заслонил другой расторопный и плечистый казачина, Митяй. – Давай, хоть Марью Романовну зови! А ну, ступай, живо! – приказывал Юрий, понимая, что дальше двора к дому пробиться будет никак невозможно.

Вышли, наконец, и два офицера и, введя в дом, стали расспрашивать. Один тут же поспешил тоже выехать, чтобы доложить обо всем генералу.

Послышалось, как быстро спускавшаяся сверху женщина на своем пути опрокинула что-то звонкое. С накинутой на плечи шубой показалась встревоженная шумом хозяйка. Тут же признав молодого поручика, уставшего и потрепанного, как после драки, она накинулась на него со своими вопросами.

– Боже!.. Не случилось ли какого несчастья?!.. Говорите скорей, что еще за беда?!.. – Марья Романовна схватила его за рукав. Он последовал за нею наверх, отирая на ходу еще более взмокшее в тепле обветренное лицо. Наверху он тут же усадил хозяйку на кушетку и сам возле занял позу рассказчика.

– Нет, не несчастье! И пока еще не беда, но выставлять ли то напоказ или нет, вам решать! Ибо тут, Марья Романовна, Илиада похлеще гомеровской!..

– Уф!.. Слава господу!.. Ну, говорите, как есть!.. Однако же, погодите, сейчас кликну Хириту!.. Хирита, Хирита!.. Слышишь ли?.. Сейчас же ступай сюда! – вдруг, точно почуяв неладное с падчерицей, закричала она, вскочила и решительно направилась было к ней в спальню. Но поручик остановил ее. Приблизившись к ее лицу, он стал нашептывать ей то, что показалось ей столь ужасающим, что она, подняв руку в сторону спальни падчерицы, вдруг обмякла и на какое-то время погрузилась в обморок. Юрий передал ее на руки поспешившей прислуге и спустился вниз. В дом вбежали, громко стуча сапогами, оповещенные о происшествии несколько служилых из офицерского флигеля, впопыхах не потрудившиеся даже застегнуть зимние полушубки; правда, тотчас сбросили их с плеч прямо на пол, едва переступив порог. Увидев поручика, они поспешили к нему, в ком проявилось столько решимости, будто он был готов брать Казань. Наперебой они забросали его вопросами.

– Ничего не могу сообщить секретного, кроме того, что раскрыт заговор! – сказал он им. Сверху раздался стон, все подняли головы. Хозяйка пришла в себя и, выбираясь из заботливых рук служанок, отдала им приказание:

– Все узнаете в свое время!.. Оставьте поручика!.. Сейчас же следуйте к генералу и защитите от посторонних мой дом!.. А вы, – зашипела она на слуг, – сейчас же отстаньте да подайте мне шубу!.. Ну, сказывайте, сказывайте, голубчик, Юрий Памвоныч, о каких секретах толкуете?!.. – вновь принялась она за поручика, когда тот принял от слуг шубу и валенки и принялся с помощью дворни поспешно надевать в них несостоявшуюся тещу.

– Ах, Марья Романовна, Марья Романовна! – с укором в голосе отвечал он ей. – Дочь ваша, как видно, отбилась от рук!

– Оставьте!.. Уж в этом потом разберусь!.. – Слуги вновь невольно отступили. – Не большая беда ее проказы и прихоти, – как опытная жена воеводы, заявила она поручику, – а беда, что в городе заговор!

– Но ведь в этом заговоре, Марья Романовна, – зашептал он ей ближе к уху, – как бы и сама Хирита не стала прямою участницей!.. Мало того, что вышла из кокона как наложница китайского императора, так ведь и чуть не смеялась! Лучше бы…

– Боже мой!.. Что же делать?!..

– Ладно, скажу больше, деваться тут некуда, – добавил он тише, – речь идет о дворцовом перевороте!

Сообщив это, Юрий приготовился принять хозяйку дома на руки во второй раз, но она, напротив того, еще более решительно глянула в сторону двери, показав, что в минуту опасности готова даже на безумный поступок. Ради сохранения своего положения она готова была, быть может, отдать на заклание даже и падчерицу. И даже опасность распространения слухов по всему Присибирью, было похоже, Марью Романовну остановить не могла. Покусав чуть ли не до крови фалангу пальца, она кинулась опять наверх, уже в покои Хириты, прокричав Юрию на ходу:

– Скачите, голубчик, к Александру Михеичу! Без меня!.. А я решу, что делать с дочерью!..

«Тут же еду к Даниле!.. Вот ему покажу!.. Чуяло мое сердце: не все с ним чисто! И падчерица хороша… Превзошла все худшие ожидания… Сумасшедшая… Дома уже не ночует… А я-то, а я-то – как лишенная глаз… А слуги?!.. Все, все заговорщики!..»

В комнате Хириты Марья Романовна открыла ящики шкафа для дорогого белья. «Так и есть, так и есть!» – прошипела она, видя их пустыми. Все, показалось ей, перевернулось вверх дном. Ей хотелось действовать, и ей, как она и задумала, хватило характера выйти из дома. «А вот и я! Где экипаж?..» – Затем она кликнула казачка:

– Эй, Митька! Поди сюда! Бери кого попроворнее, кому языки дороги, да в сани их, живо. И трогаем! – Пытавшемуся ее удержать тут же возникшему перед ней адъютанту решительно возразила: – Дело семейное и попрошу в него не встревать! Сейчас же отправляйтесь к Александру Михеичу!.. Давайте бумагу, напишу ему записку!..

Отправив адъютанта, она бросилась в сани. Рядом в них разместилось еще двое слуг.

– Ну, так трогать? – спросил возничий.

– Ну, не дурак ли? Езжай, говорят!..

«Ой, глупая, ой, глупая! – шептала она, думая о Хирите. – И ты тоже, господин женишок, ну, не глупый ли?.. Так ничего и не понял. Что чужие государственные тайны! То-то и беда, что проступок дочери генерала может быть пятном на его карьере. А что, если и впрямь государственный заговор?!.. Ой, не это ли цель вероломного купца, что прижился средь нас, как змея у миски с парным молоком, заставил нас вложить деньги в коммерцию – построить гвардию из фарфора, а как вернулся из Китая и увидел, что работа подходит к концу, пожелал избавиться от партнеров и сам представить эту гвардию императрице! «Что ж, посмотрим, чья возьмет!.. По слухам, претендент на трон после Елизаветы Петр III бредит фарфоровыми солдатиками, вот и представим эту гвардию из глины Сибирской крепости в подарок наследнику!.. А там, глядишь, дадут мужу пост губернатора!.. И стану я губернаторшей!..»

Она увидела, что вопреки ее приказаниям за ее санями выехало несколько всадников, затем один обогнал сани и первым помчался к хоромам купца.

IV

На дороге ранее, тому минут как пятнадцать, упорный Михайла с не уступающим ему в силе Егоркой бились одинаково упорно и долго. Но последний был больше пьян и скорее размяк, а под конец так ухнул ничком в сугроб, что не сразу очухался; а очухавшись, все же нашел себе приключений, повидав мертвых, из глины, гвардейцев, кое-как выбравшись обратно наверх, и, вспомнив о долге, начал всюду шарить Михайлу…

Михайла же, желавший остановить поручика и привести обратно к хозяину Даниле Семеновичу, добежал до самого дома воеводы и, услыхав поднявшийся во дворе шум, а затем и то, как поручик оседлал скакуна, понял, что безнадежно подвел хозяина. Однако он затаился. Тем временем на лошадей вскочили несколько офицеров и казаков; туда-сюда бегали солдаты; проверяли посты караульные. Михайла вытащил из-за голенища большой кривой нож, но затем спрятал его и вынул из-за пазухи пистолет.

Когда им уже был взведен курок, то выехавший из ворот изменник-поручик поскакал, к изумлению Михайлы, не в его сторону, то есть сторону хозяина Данилы Семеновича, а, на счастье, в другую. И расслышал, как тот звал за собой своих спутников: «Кто со мной, тот – в острог! К генералу!..»

Михайла заховал пистолет обратно и, понимая, что времени принять свои меры такому человеку, как Данила Семенович, хватит на все, припустился назад. Он крестился и благодарил бога за избавление от смертоубийства и за спасение своей грешной души, поскольку, застрелив поручика, был бы и сам тут же схвачен или немедленно убит. Пробежав до угла и свернув на проторенное, он опять встретил Егорку. Тот, набычившись, как зверюга, шел ему наперерез и нес в руках ненастоящую фузею, отнятую у фигуры фарфорового гвардейца. Михайла тут же признал в фузее ее происхождение, поскольку не единожды спускался с хозяином в потайной цех мастера Иоакима. Но знать о цехе можно было не всем. Каким образом в него забрался Егорка, Михайла гадать долго не стал. Расправив плечи, чтобы обхватить Егорку покрепче и доставить к хозяину вместо поручика, Михайла увидел его улыбку, похожую на оскал, а также направленное на него глиняное оружие, и сам засмеялся, но затем различил за своей спиной топот коней, звон колокольчиков от саней конной пары и крики. Тут уж, отмахнувшись кулаком от Егорки, он бросился мимо него, но тот, почуяв скорую помощь и имея чудесный трофей для генерал-воеводы, задел им плечо Михайлы, сделал отчаянный прыжок и едва не схватил его за ноги. Михайла же, увернувшись и потирая плечо, побежал без оглядки; но, поняв, что от всадников не убежать, вдруг юркнул в дыру узкого темного проулка. Егорка, вскочив с четверенек, хоть и шатаясь, поволок свое тело вслед за утекшим. От хором купца их отделял здесь всего-то соседский двор. Михайла быстро оказался на другой улочке и на ходу уже считал клети забора купца. Но с той стороны, угадав его хитрость, навстречу мчалась конная пара, а за нею бежал орущий народ с чем попало в руках. Тогда загнанный меж двух огней Михайла, как угорелый, юркнул в другую щель между двух изб, где под высоким навесом стоял зарод с соломой и сеном, но оттуда его немедленно вытравил выскочивший, как пуля, огромный зверь, с лаем жестоко куснув в руку. Но вот собака взвизгнула, кувыркнулась на своей толстой цепи, упала и засучила лапами, разбрызгивая по снегу черную дымящуюся кровь. Михайла обтер свой нож и, дыша все тяжелее, вновь засунул его куда-то за пояс. Затем он упорно полез в дыру копны, где уже понемногу выбирали солому, желая дальше пробить себе ход, упереться в забор купца и там уже перелезть его, чтобы спастись. Но как раз здесь сильная рука отрезвевшего Егорки достала его, схватила за ворот, да дернула так, что вынула парубка из дыры и опрокинула навзничь. Михайла изловчился, ткнул в Егорку ножом, высвободился и, боясь нападения сзади, уже сам, как затравленный зверь, выпрыгнул обратно на улицу и вынул пистолет, готовясь стрелять.