«Три кашалота». В сени Вселенских соборов. Детектив-фэнтези. Книга 41

I

Они помнили, что были в вагоне все вчетвером, затем взмыли в небеса, а теперь опускались на гору. Покатой была она, и было видно, что была вся изрезана тропинками; их были тысячи, и многие, иссекая гору у подножия, затем, по мере того, как все они, вчетвером, опускались на землю, разбегались вдаль, казалось, к горизонту, где, будто только что воскурившись, чуть дымные, летели по небу облака, похожие друг на друга по форме и по цвету, кудрявые, золотистые и затененные снизу. Поднимаясь все выше, облака выстроились в вереницу, будто вознамерясь сопровождать катившееся на запад яркое солнце; меняющее ярко-желтый цвет на красный, когда четверо спутников опустились на землю, оно задело линию горизонта, и та мгновенно начала оплавляться; в это мгновение подножие горы и одежды многих паломников обрели красноватые блики, а уходящие в тень становились похожи на призраков.

Все четверо посмотрели друг на друга и увидели, что они были наги. Это более всего расстроило женщину, к которой жалась ее ставшая совершеннолетней дочь Вера. Она была более руса, чем белокура, но кожа ее будто отливала матовой белизной, была упругой и гладкой с красивым рельефом слегка выпуклых мышц, указывающих, что пешей ей подвластно преодолеть большие пространства. Третьим спутником был тот, кто старался держаться ближе к этой красавице, заглядывая в ее широкие и выразительные, с белками, отливающими голубизной, глаза. Это был молодой человек лет двадцати четырех, уже мужчина в расцвете сил, худощавый, атлетично сложенный, со смуглой кожей, рыжеватыми волосами, которые в лучах уходящего солнца, касающихся его красивой головы с невысоким лбом, прямым носом, волевыми скулами, полными губами и мягкой загадочной улыбкой, казались из бронзовых нитей. Зрачки его чуть сощуренных глаз под черными стрелами бровей странно затемнялись, будто кто-то в его голове включал и выключал их выразительный свет. Это было существо из малоизведанного мира – теозавр, имевший среди людей имя Теозар, и в мире людей он должен был выполнить свою особую миссию. Ему понадобилось оказаться в купе поезда, где он без труда заменил одного из четырех пассажиров, выпроводив его на станцию Уфа, так что тот и сейчас, – а это был агент московского ведомства «Три кашалота» по розыску драгоценностей генерала Бреева, специально внедренный в среду пассажиров купе, в котором ехал важный фигурант академик антрополог Прахов, – оставался в недоумении на перроне, совершенно не понимая, что ему делать в Уфе. Впрочем, на перроне он оставался недолго, и, проводив глазами поезд, зашел в здание вокзала, нашел полицию и, предъявив документ старшего лейтенанта, сослался на то, что случайно остался без связи, попросил телефон и соединился с сидящим у экрана монитора дежурным оператором, подключенным к порталу «Миассида». Система тут же позволила оператору увидеть уменьшенную фигуру агента, как в лучах голограммы.

– Что ты делаешь в Уфе, когда твой поезд ушел? – спросил дежурный.

– Совершенно не могу взять в толк! Меня «развел» какой-то аферист или шпион, занявший мое купе, а ведь я, – расстроенно пытался он отшутиться, – так хорошо поспал там от самой Москвы!

– Понимаю!.. – Дежурный набрал какой-то код, преодолел портал, заглянул в купе. – Дурак ты, скажу я тебе, проспал весь путь с такой девушкой!.. А твой «аферист» и «шпион», кажется, своего не упустит!..

В этот момент молодой человек, занявший место агента, вздрогнул как от электрического тока. На экране картинка поплыла и подпрыгнула. Его спутникам показалось, что весь состав поезда дрогнул на рельсах. По монитору побежали волны помех. Затем теозавр, как левитатор, стал приподниматься в воздухе, но, странно, это уже никого не обеспокоило, все сидящие рядом с ним были в состоянии гипноза. Теозавр был сильным экстрасенсом, которого дежурный «Миассиды» тут же принял за темного духа, хотя повидал всякого, когда агенты сталкивались с неожиданностями, переходя порталы «Атлантиду», «Гиперборею» и ту же «Миассиду» в качестве аватаров.

Агент в Уфе злился на нерасторопность оператора. «Ну, долго мне еще ждать информации и новых вводных?! – проворчал он. – Догонять поезд или возвращаться обратно в Москву?..» Он отправился на секретное задание сопроводить академика, незаметно для последнего, в Уграйск на раскопки курганов, в которых могли оказаться сокровища. А теперь возник форс-мажор: появился неизвестный объект, предъявивший билет и лишь силой воли заставивший его, агента, остаться на перроне, причем даже проводница сильно удивилась, отчего он возмущен, если он ехал до станции Уфа.

«Чертовщина!» – сделал он вывод и от досады, что выбыл из операции, топнул ногой.

Это было за несколько часов до того, когда все четверо, в сопровождении Теозара, коснулись земли в святой Палестине.

Теозар осуществил свою цель. Сейчас в улыбке его появилось выражение торжества. Он оказался человечнее многих людей. Он быстро привязался ко всем троим спутникам, он даже полюбил их и решил показать им то, чего они никогда не смогли бы увидеть и понять без его участия и его объяснений. Он помнил опасение ставшей веровать в бога женщины, матери девушки Раисы Павловны, что придут многие пророки и под видом Христа прельстят. Третий же его спутник академик Арнольд Вальдемарович Прахов был атеист и словно бы ортодоксальный еврей одновременно и тоже имел свой строгий взгляд на влияния всяких пророчествующих самозванцев. Девушка же не была крещена и в религии не понимала ровным счетом ничего. Но он, Теозар, и не собирался переубеждать их ни в чем. Он и сам еще колебался, не созрел до своей непоколебимой идеи, как это требуется любому уверовавшему существу. Ему казалось, что ему был бы ближе тот, кто был одновременно и Элохимом, и Христом, и Аллахом, а из пророков – кто соединял в себе качества и мировоззрения Моисея, Иисуса и Магомета. И он, если бы ему поручили, с энтузиазмом поработал бы над соединением всех религий в одну – неким «Новейшим заветом»; он знал, что ни одна из религий не пойдет на такой компромисс, уж больно много противоречий даже в самой монотеистической троице, хотя и иудаизм, и христианство, и ислам – все проповедовали Бога Единого. Однако же все было просто: надо было только созвать первый всемирный собор этой вот троицы, обсудить фабулу и сюжет новой и единой для всех боговдохновенной книги, которая бы устроила всех, а новые поколения верующих просто примут, как данность, то, что им оставят в назидание предки… Но, как бы там ни было, а уже сейчас этому несносному упрямцу академику Прахову он попробует внушить простейшую мысль, что веровать в единого бога или хотя бы в богов необходимо. И это нужно совершить, хотя бы, в знак благодарности ему за то, что выручил его, родив энергией нигилиста то, что, в конце концов, позволило вырваться от земного притяжения, из-под колпака мира людей, чтобы попасть в мир, о котором так много говорилось в его духовной академии теозавров.

Прахов был пожилым человеком лет около шестидесяти, чуть полноватый, но сбитый и живой, физически крепкий, с твердыми икрами ног, исходившими в жизни много в поисках древних захоронений. Он уже и теперь, паря в воздухе и ступив на землю, высматривал вокруг характерные для его наметанного взгляда взлобки земли, напоминающие курганы, и любые могильники с бренными костями усопших, и к их исследованию он был готов приступить немедленно. Нагота не смутила его, плохо было то, что он был без каких-либо инструментов – кирок и лопат, то есть, не считая умных мозгов, был безоружен.

Солнце вдруг побелело, на глазах быстро потускнело, небо стало синеть, и в наступивших сумерках вспыхнули повсюду тысячи зажженных свечей.

– Господи, благодать! – произнесла Раиса Павловна.

– Да, мама. Я вижу ангелов и долину цветов, во-он там, посмотри-ка в ту сторону! – указала она. – Она светится!..

Прахову тут же под ноги попались острые камни, он вскрикнул, но, присмотревшись, увидел, что многие фрагменты грунта напоминают осколки костей.

– Сколько же тут всего этого… для научного изучения, – восторженно воскликнул он, поднимая первый артефакт.

Теозар, усмехнувшись, твердо стоя на стройных ногах, приложил палец к губам.

– Вот, глядите!.. Ступайте сюда!

Он указал на возникшую будто из воздуха высокую арку на столбах красного гранита, с мраморными фигурами и с распахнутыми воротами, в которые они должны были войти. За ними стоял белый, как молоко, туман, он слегка клубился, и по нему пробегали разноцветные искорки.

Впрочем, только теперь все четверо поняли, что и сами были будто сотканы из какой-то единой туманной материи единства пространства и времени, и потому нагота не смутила их.

II

– Пойдемте! – Теозар взял Веру под локоть.

Раиса Павловна уцепилась за локоть академика.

Они вошли в распахнутые ворота арки и увидели, как тут же чудесной мистерией распростерлась перед взором каждого из них панорама уходящей вдаль низко лежащей над землей бесконечной звездной канители, слегка колыхающейся и временами содрогающейся, когда в ней появлялись вспышки света, как от далеких молний, и в полной тишине.

Через минуту, как они вглядывались в это зрелище, оно потухло, и перед глазами предстала высокая и узкая, легкая, видимо, сплетенная из камыша или бамбука дверь. Над нею зависал на невидимых нитях зыбкий, однако в цвет радуги, транспарант с надписью «Бог и Любовь», составленной из стрел с остриями крылатых наконечников и оперением, которыми, вероятно, вооружались Амуры.

Дверь сама приоткрылась, из нее повеяло утренней прохладой. Но тут же появился римский стражник и громко и требовательно спросил:

– С Христом или с миром?

Здесь, очевидно, еще не признали в Иисусе мессию и спасителя. Это обещало какие-то дрязги, и первый пришедший в себя от чудес академик с вызывающим тоном, но и дипломатично переспросил:

– А нельзя ли Христа и мира, и на том порешим?

Но, наверное, он что-то испортил этим вопросом. Вложив в него смысл ненасилия, постаравшись быть вежливым, он, однако, нарушил какой-то код мыслеформ. Внезапно стражник исчез, подул вполне себе земной ветерок, рассыпав в клочья остатки тумана. Пелена схлынула, и открылись земные цвета; предметы приобрели твердые очертания; послышались звуки и шумы; было ощущение побудки ото сна, когда открылись глаза и вернулось сознание.

– Пойдемте, я знаю, что делать! – сказал Теозар и пошел по дороге, где впереди показалась одиноко удаляющаяся слегка сгорбленная, наверное, от усталости, фигура человека в старой одежде, потрепанной расстояниями и зноем дорог.

Вера шла ближе к матери, но, молитвенно сложив руки, в тревоге смотрела в спину Теозара. Он не должен их оставить одних и не даст им затеряться в этом неведомом мире. К счастью, Теозар был спокоен. Однако он не был уверен в академике, зная о несдержанности его всегда несколько заносчивого ядовитого языка. Он мог, как всегда, все вывернуть наизнанку и внести в события путаницу и хаос. «Но, впрочем, это уже неважно!» – сказал себе Теозар. Он шел, взяв себе роль ведущего, временами делая знаки не отставать. Все еще следуя за странником, они вместе с ним плавно свернули с дороги и оказались у новых высоких красивых сооружений – шести бронзовых столбов с тремя воротами, немного приотворенными, где сквозь щели исходил яркий, даже слепящий свет.

Но рядом оказались и четвертые ворота – ворота какого-то города, бывшие чугунного литья, держащиеся на двух резко и грубо выпирающих из земли скалах кварцевой породы, в которых струились жилы самородного золота. Эти ворота распахнулись, и внутри сквозь брызги отражающегося от скал солнечного света показались зеленые сады и виноградники, порхающие птицы и редкие прохожие, неспешно ступающие по своим делам и наслаждающиеся видом цветущей природы. Солнце было, однако, каким-то особенным, принадлежащим только этому миру.

У каменных столбов, но не снаружи, а внутри, в своем мире, нежились в прохладе несколько стражей в бронзовых латах с копьями, со щитами, прислоненными к стенам, но неодинаковыми, и были будто из разных войск, различаясь и по покрою одежды и лат, и по длине копий, которые не выпускали из рук.

– Пароль! – потребовал один из стражей, в острой шапке с легкой меховой оторочкой.

– Божественный замысел! – сказал Теозар, подходя.

– Единый творец! – сказал отзывом быстро отделившийся от нагревающейся на свету колонны второй стражник в медной начищенной, казавшейся охваченной огнем каске.

– Проходите и раздевайтесь! – сказал третий, видно, разбуженный, протирающий глаза. Его жесткая шапка из буйволовой кожи желтого цвета с облупившейся краской лежала на земле; ее он обронил, пока дремал.

– Ты что?! Разуй глаза! Не видишь, что мы и так совсем раздетые! Куда дальше-то! – взмолилась Раиса Павловна, только теперь начавшая чувствовать беспокойство и страх и ищущая вокруг, чем бы прикрыться.

– Ничего от земли, кроме души в оболочке тела, не должно быть на вас! – сказал, подходя и внимательно разглядывая женщин и мимоходом мужчин четвертый, видно, старший, объясняя требование третьего. – Вы разных верований, но верите в единого бога, и путь ваш един!

Пятый страж был занят своим в стороне. Он клал в котомку неведомому страннику, который опередил их ненамного и теперь был обласкан передышкой и вниманием, воду и хлеб, обращаясь к нему: «Почтеннейший Тарса Савл!»

– Погодите немного, – крикнул, обратив взор к группе Теозара, этот страж очень вежливо. – Я сейчас освобожусь. – И, обслужив странника как святого, быстро, будто подгоняя свои слова, пожелал ему доброй дороги:

– Идите, почтеннейший Тарса Савл, с миром, и желаем вам встречи с Иисусом, он в Эфесе у матери Христородицы, мы знаем, у нее сегодня важные дела…

– Спаси тебя бог, – тихо поблагодарил седой темнолицый странник и, отойдя в сторону, не мешкая, достал хлеб и воду и стал есть и пить.

– Простите за ожидание, – сказал, подойдя, освободившийся четвертый страж. Извинился и, кивнув в сторону незнакомца, пояснил: – Киликийский уроженец Тарса Савл, пришел издалека, из Малой Азии. Он был голоден и хотел пить, и я дал ему хлеб и воду.

Вынужденные выслушать исчерпывающие подробности терпеливо кивали, но и давали понять: хорошо, с этим ясно, но у нас свой путь. А страж продолжал, вероятно устав молчать у своих ворот. – И вот, он теперь ест и пьет!

Дальше ему было больше нечего сказать. И тогда сам незнакомец, поздоровавшись с компанией, пояснил:

– Я никогда не видел Иисуса и должен, наконец, его увидеть. Кто, как не я, это должен!

Страж подхватил, понижая голос, и как тайну добавил:

– В миру он давно известен, ибо однажды, признав Иисуса Христом, сыном божиим, уверовал в это больше других еще в то время, когда Иисуса считали простым человеческим сыном назаретского плотника и простой смертной матери. Сегодня, когда мир решил перестроиться, когда выясняются истины, кто, как не этот святой, должен разделить радость Иисуса, лучшим из лучших продолжить дело его!

Другой страж, который проснулся, тоже, сквозь зевоту, кивая на странника, добавил:

– Он, вначале гонитель учеников Иисуса с именем «бескомпромиссный Павел», отрешившись от не признавших Христа иудеев, сам стал проповедовать новую веру, обращая в нее даже язычников.

– Он, полагаю, не один верующий, господа! – сентенциозно возразил вдруг Арнольд Вальдемарович, считая, что настала пора продолжить путь. – И потом, знаете, это все-таки как-то странно, сначала хватать христиан, истязать, как этот ваш Тарса Савл, а затем объявлять, что он – первый из апостолов, хотя увидит Иисуса последним!

– Иисус в Галилее учил смирению, всепрощению, милосердию, и вы, уважаемый, простите Савла. В отличие от вас он не моралист, а лишь свидетель о боге! Пусть он еще не видел его глазами, но, однажды услыхав его глас, уверовал так, что стал основателем христианства!

– Подумаешь, есть и другие свидетели! И другие основатели самозванных религиозных течений! Я уже не говорю о тех, о ком предупреждал сам Иисус: придут под моим именем и прельстят, – о воинстве всевозможных сектантских «отцов»!

– Но Савл не сектант, он живет идеей создания великой всемирной церкви!

«Увы, лишь христианской!» – вздохнул про себя Теозар.

– И уже сегодня он, – продолжал страж, – основал свои общины в городах империи Рима Коринфе, Эфесе, Филиппах и Фессалониках, а вдобавок и в глухой провинции Галатии. Так ли, почтеннейший святой?

– Так, брат мой, – сказал тот, поднимаясь и собираясь продолжить путь. – Да, я возвращаюсь в Эфес, чтобы, наконец, увидеть того, о ком проповедовал!

– Это что, в самом деле так важно его лицезреть? – спросил Прахов с усмешкой. Или вы, как Фома неверующий, пока не потрогаете своими руками его глубокие раны, не уверуете, что он есть?!

Видя, что тут появился невежда, третий страж взмахнул рукой, в которой держал копье, и прокричал:

– Ступайте, да не забудьте, что туда, куда вы идете, нет ничего от земли! И ничего, кроме души в оболочке тела, не должно быть на вас!

– Хорошо еще хоть тело оставили, большое спасибо! – сказала Раиса Павловна.

Прахов согласно проворчал. Вера давно обмирала со стыда, загнанно озиралась и краснела всякий раз, когда кто-то обращал взгляд в ее сторону. Она ждала какой-то поддержки от Теозара, но он пока ничего не предпринимал.

Оглянувшись напоследок и видя эту сцену растерянности, негодования и смущения, Савл сказал:

– Не стесняйтесь, добрые миряне. Нет тут уже ни эллина, ни раба, ни свободного, нет ни мужского пола, ни женского, ибо все вы одно во Иисусе Христе. – И, произнеся это, вошел в город.

III

– Внемлем посланию апостола, – сказал Теозар. – Он знает, что говорит: все испытания от господа. И я первый, как настанет минута, укажу вам пример, ибо из всех свидетельств, принятых в канон Евангелия, только послания Павла возникли на Востоке, а значит он обращался к будущим мусульманам. – И он тише и наставительно добавил: – Сейчас каждому из нас необходимо выбрать любую веру, иначе нас не пропустят в город. И лучше, если мы будем в трех ипостасях, поскольку придется миновать кварталы разных религий. Я подаю вам пример. Мне, видимо, придется избрать для себя ислам. Итак, решено, я – мусульманин!

– А я, так и быть, – иудей! И добавлю: первыми язычниками, обратившимися к христианству, были сирийцы, а в Сирию входила Иудея! – Прахов с этими словами подбоченился, довольный, что ему с такими аргументами будет дозволено ходить где угодно и собирать и изучать какие угодно человеческие останки.

– А я православная христианка! – сказала Раиса Павловна.

– А я не крещеная, – скромно сказала Вера.

На том и порешив, они ступили было на каменную, почти уже горячую от солнечных лучей мостовую, чтобы проследовать дальше по городской улице, как их вдруг опять остановили. Привратники должны были убедиться, что все из них имели какую-нибудь веру в бога, а кроме того, записать их имена.

– Христианка, какое тебе было дано имя при крещении?

– Евдокиня, но я не молилась, знаете…

– Мусульманин, какое имя давали тебе, когда ты родился?

Теозар ничтоже сумняшеся, решив взять имя, означающее «отец множества наций», но вкладывая в него понятие «отец множества религий», объединяющий их все в одну, гордо ответил:

– Ибрагим!

– Ты, назвавшийся иудеем!.. Академик, с каким именем вступишь в хождение по нашей вселенной?

– С тех пор, как я лазал под стол, я значительно подрос и стал атеистом. Я оставляю свое настоящее имя! – выразил свою позицию и будто отчеканил вердикт Арнольд Вальдемарович.

– Пусть же так и будет, – кивнули стражи и сказали Евдокине:

– Что решим с вашей дочерью? Надо что-то придумать, иначе девушка останется у нас!

Вера задрожала от страха. Но мать поспешила на выручку:

– Знаете, когда я стала тяжела и носила плод, я хотела назвать свою дочь Вероникой, а потом подумала, знаете…

– Хорошо, пусть речется она Вероникой, таковая найдется в христианском предании.

Появились ангелы и протянули два фиговых листа – для православной христианки Евдокини и правоверного мусульманина Ибрагима. Некрещеной девушке и старику-атеисту, пытавшемуся навести тень на плетень в божественной сфере, который, конечно, здесь никого не мог ввести в заблуждение, фиговых листов, видимо, не полагалось. Свой фиговый лист Ибрагим тут же уступил старшему, академику, и двое из четверых укрыли ими свою наготу.

Вероника стала прятаться от Ибрагима, но быстро убедилась, что он вовсе не рассматривает ее, в глазах его появилось, показалось ей, равнодушие.

Подлетевший ангел указал на узкую улочку, которая вскоре обрела крышу и как бы представляла собой длинный тоннель; когда они миновали его, на выходе также увидели стража, но развалившегося на траве, полураздетого, в набедренной повязке и с мечом, который был прислонен к толстой виноградной лозе. Он ел гроздь винограда, выплевывал косточки прямо в большой муравейник и наблюдал за муравьями, которые в сравнении с его миром казались ему ничтожными и даже едва ли достойными его любопытства существами. Он вяло оглядел вновь прибывших из другого мира.

– Един он и всемогущ! – заговорщически шепнул Ибрагим этому стражу, словно дал взятку, тот махнул свободной рукой: мол, ступайте с богом, куда пожелаете. Они пошли, но он тут же их окликнул.

– Эй, не туда! Вот сюда, – указал он в самую гущу зеленой рощи. – Э-эх! – Он нехотя поднялся. – Вы что же, без проводника? Ты, – указал на Ибрагима, – ты обратился ко мне как мусульманин, иди сюда, дам тебе ангела… Эй, Ханиф, – позвал он. Из вод сводов одной из многочисленных арок, сплетенных из металлических прутьев и овитых длинными ветками виноградных лоз, спорхнул на землю черноволосый кудрявый ангел-подросток. – Во-он, видишь ту гроздь винограда? Сорви-ка мне ее. Так!.. Вот твой господин, теперь иди с ним, слушайся его во всем… Можете идти, он вам покажет дорогу. – И с чувством выполненного долга страж, посмотрев на Веронику и о чем-то вздохнув, вновь лег на траву и уставился в муравейник с новой гроздью спелого винограда, не подозревая, что тысячи мелких глаз оттуда уже тоже вожделенно разглядывали ее, как свою новую добычу, когда она будет сплюнута сверху.

– Не беспокойтесь, у меня на каждый случай есть свой пароль, – бахвалясь, сказал Ибрагим, он же Теозар, следуя за проводником, вступившем прямо в колючий куст алых роз, и ласково глядя на свое крылатое приобретение. – Теперь мы найдем дорогу, и она не так длинна: ведь все семь вселенских соборов, на которых утверждались основы христианского богословия, происходили исключительно на Востоке: в Никее, Константинополе, Эфесе, Халкидоне, снова в Константинополе и, наконец, снова в Никее.

– Куда же вы нас ведете, Теозар… то есть, простите, Ибрагим, – спросила девушка, внимательно осматриваясь, будто из-за каждой зеленой заросли или куста цветов кто-то мог внезапно выскочить и напугать ее.

– Как это куда? Туда, где какие-то дела у матери-христородицы и где сегодня должен быть с нею рядом ее сын Иисус. Вы что, забыли, что именно туда и поспешил Тарса Савл.

– Но с чего вы взяли, что мы попадем именно в Эфес? – усомнился Прахов.

– Ханиф, – позвал Ибрагим, – ты куда нас привел? Мы не в городе Эфесе?

– Нет. Мы нигде. Вы не сказали, куда вам надо.

Ибрагим тут же хотел выговорить неаккуратному в выполнении обязанностей мальчишке, который, может, заранее назло выказывал характер, чтобы не понукали. Но он еще совсем не знал большого отзывчивого и веселого сердца этого маленького создания. Ибо как раз в следующую минуту Ибрагим услышал радостный возглас академика.

– Смотрите! Я узнаю его – храм Артемиды эфесской. Это одно из семи чудес света! – Он первым стал подниматься по каменным ступеням, и остальные пошли за ним. – Идите, идите, о, чудо! – воскликнул ученый. – Боже, смотрите!.. Что это? Да это же Герострат, узнаю его почерк! Он несет факел!..

В храме находился, возле несущего опасный факел, чтобы поджечь его, еще один человек; фигура его была знакомой. Мелко семеня рядом, он, кажется, умолял злоумышленника не совершать злодейства.

– Нет, и не проси! – отвечал Герострат. – Ты с Христом – основатель церкви, вы оба прославитесь в веках, и я тоже увековечу свое имя! – И, сказав это, упрямец в богато расшитой серебряной канителью белой тунике с хохотом ударил горящим факелом в длинную портьеру под сводами глубокого зарешеченного окна. И золотая ткань портьер, облитая горящим маслом, вспыхнула, посылая к потолку растущие языки огня, и под конец родила широкое и буйствующее пламя, которое охватило всю обшивку богато расписанных стен и начало поглощать все дорогие предметы храма. Пожар ликовал. Ликовал и Герострат. Затем тень коварного преступника одиноко исчезла в потайной двери.