«Три кашалота». Вкус запрета. Детектив-фэнтези. Книга 32

I

В правой руке, на которую был надет браслет возврата из состояния аватара в реальность, капитан Карп Выжбоев из ведомства по розыску драгоценностей почувствовал вибрацию, словно бы покалывание. На его миниатюрном экране бегущей строкой он увидел сводку, которую теперь мог видеть любой оператор за своим компьютером. Он вдел в ухо микрофон и ознакомился с информацией: в своем доме под отвалившейся от фасада здания скульптурой Венеры был найден мертвым олигарх Меркульев-Пышницкий, довольно известный в Москве и особенно в Курске меценат. Беззаветно веря в сокровища «трехсотлетнего наследия» на содержание благотворительных приютов, будто бы оставленного первым золотодобытчиком России Иваном Протасовым, олигарх пытался найти это «наследство» в виде какого-нибудь рукотворного клада либо в виде залежей драгоценных металлов. В его кабинете в отдельном шкафу сохранялись многие образцы горных пород, а также строительных материалов, используемых им из местных карьеров, возле которых он выстроил свои резиденции, уделяя особое внимание внешнему оформлению зданий, скульптурам на фасадах, фронтонах и даже портиках над входами сооружений. Среди десятков скульптур и прочих фрагментов лепнины выделялись широко известные классические и «русские Венеры», Богородицы и Мадонны с младенцами на руках, а также стилизация в скульптурных изваяниях образов известных картин различных, в том числе и с мировым именем, художников.

– Вот и причина, чтобы мне задержаться по ту сторону реальности! – не раздумывая, сказал себе капитан Выжбоев. – Этот самый удачливый золотоискатель Иван Протасов в данный момент живет под именем купца Данилы Саломатина, пребывая в одной из своих резиденций-убежищ в городе Сибирская крепость! Моей миссией не является встреча с ним лично, она заключается в ином и, пожалуй, уже выполнена, но теперь стоило бы попытаться спросить у купца о его благотворительном фонде для брошенных детей, не имеющих средств к существованию одиноких женщин с их чадами на руках. Тем более сейчас он, Выжбоев, находится в данном городе, где развернулись удивительные события: прямо во время богослужения в честь провозглашения императрицей Елизаветой престолонаследником своего племянника, тринадцатилетнего Петра III, некий лейтенант флота Иван Рюриков подал в руки генерал-воеводы письмо, в коем назвал себя законным наследником, сыном Петра Великого, уже сейчас готового править державой. Генерал-воевода Сибирской крепости тут же отправил «вора» в тюремную камеру до выяснения обстоятельств. А поверенный в делах безумца капитан Эполетов выискивал себе в городе надежного сообщника, чтобы если и не освободить узника для тайной переправки во дворец к императрице, то хотя бы обеспечить сопровождение заключенного до столицы, чтобы он не прибыл туда уже мертвым. Как раз в эти минуты Эполетов вел переговоры с одним из молодых офицеров, прибывших из Санкт-Петербурга с известием о престолонаследии, с целью повидать отца с матерью и только что получившего чин поручика за исполнение своей миссии Юрия Икончева.

«Здорово же удивится Эполетов, – подумал Выжбоев, качая головой, – когда откроется, что Юрий есть сын протоиерея Памвона Икончева, славно служившего в храме Белева города, где родился, в Белгородье, а ныне вот и в главной церковной обители города Сибирская крепость. А ведь Памвон, насколько можно судить по содержанию летописи, был направлен сюда не кем иным, как помощником протоинквизитора Санкт-Петербурга, главой фискальной разведки графом Василем Павловичем Широковым!.. – Эх, – не унимался Выжбоев, – хорошо бы теперь же прийти на площадь и послушать, о чем они там, отчаянные заговорщики, договорятся! Но, увы, – трезвее рассудил он, – для этого, несмотря на то что я уже нахожусь в этом городе, в комнате супруги генерал-воеводы Александра Уткина, где мной найден важный артефакт и улика, переправленные на почту полковнику Халтурину, мне потребовалось бы вернуться к своим приборам в офис и только там, выстроив новые координаты, оказаться уже на соборной площади. Выходит, этакая головокружительная «нестеровская» петля! Мне ее надо?!.. Да и зимнего тулупа в моем служебном шкафу все равно не висит, а на дворе здесь, в Присибирье, суровая зима и, кажется, за окном все еще метель!..»

Надев шлем за своим рабочим столом, капитан находился, как чудилось его мозгу, в комнате Марьи Романовны, где он и в самом деле уже выполнил свою миссию: проверил новый блок «Огневидный», подключился к порталу «Миассида», проверил отлаженную систему в действии и притом незаметно взял с комода, тем самым сканировав точные параметры броши с портретом императрицы Анны Иоанновны. После этого он должен был немедленно вернуться обратно. Но теперь, радуясь, что его новый цифровой блок сработал безукоризненно, он решительно набрал на своем браслете комбинацию знаков, тем самым обеспечив свое алиби за рабочим столом, и отметил, что имеет целых три часа времени для осуществления задуманного и пробуждения мозга, чтобы не оставить себя аватаром в почти летаргической спячке.

Находясь в чужой комнате и какое-то время оставаясь незамеченным для ее хозяйки, еще молодой, не достигшей и сорока лет женщины, постоявшей у зеркала и, не погасив свечей, отправившейся на нижний этаж распорядиться по хозяйству, он, выйдя от нее и ходя по комнатам, выглядывал в два противоположных, непривычно небольших узких окна. За ними еще хорошо угадывались городские строения, но наступавшее вечернее время грозило быстро покрыться туманной мглой и, как всегда зимой, быстро и незаметно превратиться во мрак. Пробравшись в чужое жилище как вор, Выжбоев соображал, где и у кого он сможет сейчас утащить тулуп, валенки и шапку-ушанку, чтобы, если в системе случится сбой, не остаться полураздетым где-нибудь среди сугробов и вьюги, что могло бы обратиться для него, изнеженного московской жизнью и не имеющего привычки закалять свое отнюдь не спортивное тело, самые тяжелые последствия.

Спустившись несколько неуклюже вниз по ступеням, он застал суетливую картину ожидания гостей. В окутанных снаружи первой волной потемок этажах дома воеводы всюду ярко вспыхивали окна; внутри зажигались свечи, которых сейчас, видно, всюду не жалели и попеременно сменяли их огарки на новые. Со слов шныряющей прислуги он понял, что гостей уже созвали. Генерал, приехав недавно, – а Марья Романовна так и не дозналась, откуда именно, – сидел в кабинете в глубочайшем раздумье и нервничал. Одни слуги не переставали беспрестанно точить лясы о том, что на литургии во время богослужения батюшкой Памвоном в честь оглашения будущего престолонаследника, внучка Петра Великого, привезенного с родителями из Голштинии, в храм вошел флота лейтенант, подал воеводе письмо и был немедленно же отправлен в тюремную камеру. Другие из челяди, смахивающие пыль, где ее не было, и поправляя дорожки, где они не имели ни единой складки, судачили, что расстройство генерала произошло оттого, что на соборной площади как раз в то время был убит один из его верных фискалов, зарезанный ножом одним из лесных разбойников раскольничихи Лизаветы Молокановой. Немедленно открылось следственное дело по розыску и наказанию беглого убийцы, в том числе с помощью гадания, ворожбы и даже колдовства.

Показалась Марья Романовна, уже успевшая побывать во дворе и задавшая там слугам трепки. Щеки ее пылали, в глазах, показавшихся слишком большими на кругленьком личике, как у детей, блистал лихорадочный торжествующий свет; кончики губ, однако, были загнуты книзу, что выдавало в ней тревогу и обиду. Странное дело! Вначале ее муж, Александр Михеич, наотрез отказал ей, жене, в объяснении и даже вдруг повелел отменить приглашения, разосланные заранее, но, конечно, сдался, и Марья Романовна облегченно выдохнула. Как она и грозила своей падчерице Хирите, которая, будто сговорившись с отцом, не желала вечера, она уже оповестила всех, кого намеревалась видеть на званом ужине, чтобы поставить точку в помолвке. В конце концов, пора выяснить, будет ли сын батюшки, прибывший из Санкт-Петербурга, блестящий поручик Юрий Икончев мужем их дочери или нет?.. Посыльный доставил письмо от батюшки с согласием его прибыть вместе с женой Евдокией, считая визит главным делом дня после оглашения престолонаследника, и это обнадеживало. Прочитав это, исполненное счастливых надежд письмо, Александр Михеич вдруг сдался. «Ладно, пусть приедут, – решил генерал, – все равно от главы храма в городе трудно что-либо утаить. Да и он сам не принесет ли с собой сороку, у которой всегда новые сведения на хвосте?..»

Пока не пришло благоприятного ответа от купца Данилы Семеновича. Дома его не застали, но приглашение ему было передано слугам.

Гости запаздывали. Александр Михеич, воспользовавшись этим, посчитал, что сами виноваты, и быстро собрал совещание, где обсудил детали поимки убийцы. Благо, уже были собраны первые материалы и даже обозначились более или менее отчетливые выводы: кем именно был разбойник, какую мог иметь воровскую цель и от имени кого совершил смертоубийство.

Ошеломляющим было то, отчего перво-наперво офицеры и настояли на срочном совещании: что эта самая раскольничиха Лизавета Молоканова, казавшаяся неуловимой в своих лесных дремучих скитах, куда и ступить-то не решались даже солдаты, по сообщению одного из разведчиков, проживавших со своей семьей среди раскольников, сама собралась вдруг да направилась в Сибирскую крепость. С какой такой целью так взбрендила, пока оставалось загадкой.

II

В четверть пятого в воротах показались первые сани, запряженные парой. Из саней вышел батюшка Памвон, широколицый и празднично улыбающийся, с ним матушка Евдокия, дородненькая, но с осунувшимся лицом, в соболях и коротких, с меховым отворотом, желтых сапожках. Она с удовольствием подставила свои не румяные, но чуть побелевшие от морозного ветра щеки навстречу Марье Романовне. Марья Романовна за несколько мгновений до того вышла на крыльцо с накинутым на плечи тяжелым серым пуховым платком и, наскоро расцеловав Евдокиюшку, удивленно пошарила глазами вокруг и в уже опустевших санях. Почему не видать Юрия Памвоныча? Что, ушел в город «по делу»? Какому такому «делу», вот еще новости! Да вот, отвечали Марье Романовне, сами хотели бы знать, по какому? Обещал в скорости возвернуться, да не возвернулся ни в скорости, ни к отъезду их, так что самостоятельно, должно, вот-вот прибудет. Об ужине оповещен и сгорает нетерпением увидеть прелестницу Хириту Александровну. Рассказывая, Евдокия, не заставив себя просить дважды, первой вошла в дом. Чинно следом прошествовал за нею и сам батюшка, в присутствии которого дворовая челядь, холопы и слуги склонились в пояс с почтением и любвеобилием, но и подобострастием. Он же небрежно, одним взмахом сразу на каждого, гуртом одарил их крестным знамением и машинально поискал перед собой святой воды, куда мысленно, видать, уже опустил кисточку, чтобы затем обильно облить челядь благодатным немокреющим дождем.

На дворе настало затишье. Откуда-то сбоку высунулся, будто кто пырнул тяжелое облако ножом, острый и будто чуть обагренный кровью кончик луны, но быстро скрылся, стирая следы; а вскоре она уже вся покачивалась в небе, хотя и ущербная, с отколотым больше, чем в половину, своим белым, как остывающая сталь, твердым куском. Покрыв землю снежным пирогом, небо в этот миг вдруг празднично прояснилось, как кулич: изюминами на нем высыпали звезды. Хладным серебром обметало все вокруг. Перламутром зажегся церковный купол, отразив свет и указав свежие следы двух человек, прошедших тут рядом, капитана Эполетова и поручика Икончева.

Генерал, распустив совещание в секретные двери, вышел, наконец, из кабинета. Встречая почтенного попа, он вновь по-дружески приветствовал его, усадил на широкий, с подлокотниками, обитый бархатом мягкий стул. Приличествующее сану священника почетное место посередине комнаты, видимо, само с нетерпением ждало его и приветливо приняло тяжелое массивное тело. Батюшка, еще сильный, немалый ростом, сел, немного поелозил, приноравливаясь к мякоти бархатной обивки, и, нашарив крест на груди, поправил его к середине. Затем он чинно принялся разглаживать обеими руками широкую бороду, достигающую, когда он поворачивал голову, его покатых предплечий чуть ли не до локтей. Помолвка помолвкой, но Памвону не терпелось узнать причину, по которой генерал покинул церковь в разгар церемонии, хотя и принял от офицера письмо, что кому бы то ни было во время литургий воспрещалось делать. Генерал стал не похож на себя, как прочитал его прямо на месте… Однако ж, ладно… И это пусть потом… Вовсе не затем они здесь с Евдокиюшкой, а решать судьбу старшего наследника. Так подумалось батюшке, и он с ласковостью поворотился к хозяевам.

– А где же наша павушка, Хиритушка Александровна? – сказал Памвон, кругло, наконец, раскрыв рот; но его густой басок внес в неполный уют пока еще тихой комнаты атмосферу соборной строгости. – Да где ж она, я спешу принять ее объятия, подать ее скорей! – Чувствуя, как все невольно поежились, он громко и ненатурально хохотнул, нарочно жадно шаря глазами по сторонам.

Тяжелое портьерное серебро дальней двери заблестело, распахнулось по обе стороны, и на пороге предстала в блеске наряда генеральская дщерь.

– Так вы не забыли свою проказницу? Вы простили ее? – затараторила она, кокетливо наклоняя голову с тщательно уложенной невеликой копной светло-русых волнистых волос, сверкая жемчужными зубками, несколько заостренными с боков и оттого опасными, уже протягивая на ходу алые губки для поцелуя. – Вот вам мои объятия, батюшка, примите же их! – Она просто и ласково обвила шею попа, прижалась к волосатой и мягкой щеке, оставив на ней легкое прикосновение помады.

Марья Романовна кого-то впускала в переднюю, и Хирита вдруг вздрогнула; она прищурилась, остро всматриваясь сквозь черные подрагивающие ресницы, ожидая в дверях увидеть кого-то, от кого зависела ее дальнейшая девичья судьба и о чем уже знал капитан Выжбоев, не первый день перелистывающий страницы повести ее отношений с первым золотодобытчиком России Иваном Протасовым, ставшим купцом Данилой Семеновичем Саломатиным. Но мачеха от дверей вернулась одна: оказалось, она говорила там со слугами. Тогда Хирита подошла к матушке Евдокие, подставляя открытый чистый лоб и в ее теплые руки.

– Какая изумительная вещь, – проговорила, взяв девушку за виски, Евдокия, целуя ее в волосы и уставившись на заколку в золотистых локонах невестки. – Ах, Марья Романовна, – воскликнула она, – избалуете дочь, а нашему голубю станет трудно ей угодить.

– Ну, полноте, матушка, – сказал Памвон. – Тебе-то что до этих безделушек?

Александр Михеич взирал на всю эту сцену по-прежнему с задумчивостью и отрешенностью. Гостям было видно, что что-то все никак не дает ему успокоиться. Памвон повернулся к нему и прибавил:

– Молодые нынче не спросят, когда приблазнит им какая прихоть. К тому же Хирита Александровна такая пригожая. Так угодно ли, матушка, жаловаться, что девушка показалась вся, какова есть, и в дородстве своем и в богатстве?

– А и наш наследник в этаких штуках толк знает, как не знать… как не знать, знаа-ает! – зачем-то сказала матушка.

Нарочито вздыхая, свое слово сказала и Марья Романовна:

– Да, что тут поделаешь: дородство и возраст как раз на выданье. Сама себе хозяйка скоро будет.

– Коль скоро-то? – отозвалась Евдокия. – Так отчего ж мы об этих сроках ведать не ведаем? – жеманно всплеснула она руками, показывая свою истинную природу и изучающе поглядывая на девушку, гуляющую по комнате с золотой в алмазах заколкой. – Да вы, поди, нас разыгрываете, дорогая Марья Романовна, – сказала весело и подмигнула хозяйке преподобная. – Но что до возраста, это правда… Девочке-то вашей, – как всем хорошо известно, – уже девятнадцать отметилось.

– Вот, вот, и разве не самое время! Не челядь, чтобы с семнадцати лет стать матерью! И погулять же надо, помечтать о принце! Вы же видите, какая она у нас пригожая. Но коль принц рядом, то хоть завтра под венец. Только что-то его все нет!.. – Здесь мачеха мстительно глянула на падчерицу: «И поделом тебе, вот теперь поволнуйся!.. Думала, что управляешь ситуацией? Ан нет! Вздумала отвернуться от верной партии, так, гляди, проторгуешься, да и будешь кусать белые-то свои локоточки!»

Генерал кашлянул и строго поглядел на супругу.

Она, не понимая причины этой строгости, все же пошла на попятную:

– Правда, есть маленькое обстоятельство: на большом расстоянии чувства могут и не обостриться, а стихнуть.

– Я вас понимаю, – важно отвечала матушка. – Дочка стала пригожа, гладка, и изродной невесте надобен подходящий кавалер. Но тот, что был до сих пор у нас один на примете, – кивала она назад в дверь, уже сама беспокоясь, – он не таков: сказал слово – и сделает!

– Так он дал тебе слово, Хиритушка? – с деланным изумлением спросила Марья Романовна.

– Да полноте, маман, – бросила Хирита, бледнея. – Что это вы так вдруг про замужество спор затеяли? Ни к чему это сразу так… Мы еще слов друг другу не дали!

III

Ответив решительно, она, в попытке скрыть истинные чувства, шурша шелком, подошла к окну.

– Кто-то едет, – обронила она, теснее прижавшись лицом к стеклу, пытаясь за одно мгновение, чтобы не выдать своего состояния почти полной растерянности, во дворе разглядеть, кто же это приехал.

– Это, наверное, Юрий Памвоныч! – встала навстречу хозяйка с подчеркнутым уважением к его родителям. – А вот, мы его сейчас приголубим. – Уходя, она бросила еще один взгляд на Хириту, но девушка быстро отвернулась и прошла в угол, где, сидя за вышиванием, будто застыла Варвара, так и не дождавшаяся поповской воспитанницы Маланьи. Была Маланья точно прислугой, но только по дому, и к ней пожилая чета Икончевых относилась куда как более внимательно и даже нежно, чем к остальным из домашних. Варвара в генеральском доме тоже была обласкана больше других и взяла себе на ум за равную только Маланью. Через минуту Варвара, быстро и слишком уж раздраженно, отложив вышивание, вышла из комнаты.

Вошел лакей и сообщил:

– Барин-купец Данила Семенович!

Марья Романовна столкнулась с купцом в дверях.

Он был еще в шубе. Фигурой и выражением лица очень значительный; не слишком высокий, чуть повыше стройной хозяйки; но копновидной формы меховая шапка, как у боярина, готова была задеть притолоку, просыпав с маковки снег. Поэтому он появился сильно наклонившись, да и у порога встал как бы еще слегка приседая. Потолки после езды на воздухе под луной показались слишком уж низкими, хотя пространства над головой было хоть отбавляй, и над столом свисала довольно массивная хрустальная, неподвижно застывшая в воздухе ледяной белой глыбой дорогая люстра. Быстро и зорко оглядевшись, купец раскрыл руки с деланным восторгом:

– Марья Романовна, хозяйка наша, вы, как всегда, ради гостей – впереди своих слуг. – Она невольно отшатнулась от холодного и шумного гостя. Он должен был раздеться в сенях, но был строптив, своеволен и оригинален, и, глядя на него, оставалось только смеяться. Сбивая с воротника шубы снег снятой рукавицей прямо на пол, где уже застыла с тряпкой в руке прислужка, готовая подтереть лужи, купец стряхнул шубу движением широких сильных плеч в руки лакею; бросил, повернувшись, ему же обе рукавицы и, сделав два шага вперед, сейчас же наклонился к протянутой руке хозяйки, которая терпеливо дожидалась, пока он на ходу оботрет о другую постеленную сухую тряпку свои сапожки и поостынет. Но этот гость, как все знали, был не из молчунов.

– Такой радушный прием не везде нынче встретишь, – сказал он, с хитрецой заглядывая исподлобья в глаза обладательницы белой стройной слегка пухлой руки. Он оставил на ней поцелуй холодных губ и выпрямился. – Да-а, не всякий генеральский дом купцу такую милость окажет, – расточал он свою благодарность. – Даже на востоке, где, как известно, гостеприимство возведено в закон, и то не чувствовал я себя столь счастливо, как у вас… ваше высокопревосходительство…

При последних словах купец уже крепко пожимал руку генералу, замечая в ней мелкий озноб, а в глазах воеводы смурную озабоченность.

– Что-то вы бледны, Александр Михеич, уж занездоровилось ли сегодня?.. Нет? Все тут в норме?.. Гм… А-а, а вот и сам батюшка!

Данила Семенович, подойдя к священнику, приложился щекой к его протянутой длани и отошел.

– Ага-а! А вот и славная Евдокиюшка! – Он поцеловал руку и у нее, правда небрежно.

Все молча ждали, пока он покончит.

– Ну, теперь осталась юная красавица наша, Хирита Александровна, – говорил он, поспешествуя, наконец, к окну, где, уже глядя на него, она обрела опору, опустив обе руки к подоконнику. Морозный дух веял на каждого от его, быстро таявшей в тепле, черно-рыжеватой красивой бороды. Он протянул холодную руку. – Вы кого-то высматриваете тут, у окна, Хирита Александровна?.. Наверное, принца!

Коснувшись широкой кисти купца со сложенными в ней крепкими пальцами, где она заметила едва приметную дрожь, Хирита, как от холода, чуть вздрогнула. Но, как и он, в ту же секунду взяла себя в руки и ответила несколько рассеянно. Высматривает ли она кого во дворе? – отвечала она ему взглядом. – А кого ей там высматривать? Если принца, то зачем во дворе? А раз он, Данила Семенович, здесь, то она больше никого и не ждет. При этом она бросала вызывающие иглы взора на мачеху. Затем окинув несколько лукавым взглядом и попа с попадьею, чтобы воспринимали их с купцом слова за игру, засмеялась:

– Принца? А, пожалуй, и принца, чтобы хоть глазком взглянуть на него: каков он мне предназначен?!

Все казалось шуткой, но все, однако же, опять несколько озадачились.

Попадья ткнула мужа в бок: «Ну, доиграется наш сыночек, отмахнется от него невеста!»

«Погоди, пока еще не помолвлены, если что пойдет не так, так не стыдно, нечего и стращаться!»

Генерал издалека, вложив в свой взор строгость, отправил жене свое послание: «Чего это вы опять с дочкой не поделили?! Что она еще теперь хочет выдумать? Так и жди от вас новых сюрпризов!»

«А ты сам не сюрприз ли устроил: не пойму по твоему виду, доволен гостям или нет!»

«Погоди, узнаешь, только наберись терпения!»

«Терпения!.. Нужна, наконец, и ясность! Ты там с государственными делами, а мы тут, прямо, едва не с чертями водимся. С такими вот купцами, с гадалками, с домовыми… Посмотри-ка внимательней, полюбуйся на свою невесту. Перед кем хвостом завертела!..»

От Марьи Романовны уже ничего сегодня не ускользало. Она видела, что творилось с падчерицей, когда купец приблизился к ней. Навязчивые, страшные, безумные мысли одолевали ее, она сжала кулаки, но спохватилась и взялась разряжать обстановку.

– Да как же ты неловко, голубушка, ах, как неловко сказала! Ну, чисто проказница! – И к почтенной чете: – Ах, простите, батюшка, простите матушка… Сама, видно, не ведает от задетой гордости, что говорит. Нет вашего сына, вот и блажит!

– Да уж, языкатит! – проворчала едва слышно Евдокия.

– С удовольствием прощаю эту малую шалость, хозяюшка, – сказал Памвон. – А бог и подавно простит. – И он широко и с отеческой заботой окрестил девушку вместе с окном, задев мимоходом, не жалея от божьего, и вставшего рядом купца. Данила Семенович засмеялся и в ответ поклонился батюшке. Девушка тоже слегка поклонилась, подставляясь под крестное знамение, как под благословение, искоса все же глядя и на Данилу.

– Да, – сказал громко, но и как бы с недовольством генерал, – мы, конечно, с нетерпением ожидали еще и Юрия Памвоныча! Да где же он, в самом деле?!.. Ведь военные-с!

– Митька… Эй, кто там, за дверью? А ну, глянь-ка за ворота, нет ли кого на дворе? – машинально приказала Марья Романовна.

Супруг и тут не удовольствовался, опять неодобрительно посмотрел на нее и даже поморщился. Она опять это заметила и беспокойно стала не только теряться в догадках, но и почуяла какие-то невзгоды.

Тень отделилась от Хириты.

– Юрия Памвоныча? Вот как! – Воскликнул купец, направляясь к попу и подсаживаясь рядом. – Так он, стало быть, вот-вот из Санкт-Петербурга?! Вот приятная новость! Ах, ну, да, господи, так это же он наш герой?!.. Ведь это он прислан к нам с манифестом о новом престолонаследнике? Кавале-ер!.. Высоко летает наш сокол ясный! Да где же в таком случае он и в самом-то деле? Не испарился же, как тут толкуют о бесах, что вылетают в дымовые трубы!.. Давно я хотел вступить с вашим сыночком в близкое знакомство, батюшка… Да и ему от этого одна только польза, а уж ради него я бы приложил все старание!

IV

Памвон изучал хмурое лицо генерала, а купец повернулся к попадье:

– Вот уж скоро три года, как я здесь поселился, а не удосужился быть вашей душе представленным… Вот и в первый-то раз, как он, достопочтенный сыночек ваш, приезжал обнять вас, свою матушку, вы его от меня утаили…