Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке

Кризис в Кокандском ханстве

Заключив договор с Кокандом и добившись лояльности Худаярхана, Кауфман тем самым значительно снизил вероятность солидарных антироссийских действий местных правителей, чего мог опасаться больше всего, так как воевать сразу на несколько фронтов было бы для россиян весьма затруднительно. Это позволило ему сосредоточить свои усилия на подчинение других ханств. В том же 1868 году Кауфман предложил бухарскому эмиру Музаффару заключить подобный кокандскому договор. Получив отказ, он начал военную экспедицию против Бухары, оправдывая ее необходимостью самозащиты. Бухара потерпела поражение, договор был заключен, к тому же были составлены «Дополнение к условиям мира» и «Секретное дополнение к условиям мира», согласно положениям которых Бухара за неповиновение должна была выплатить контрибуцию в 500 тысяч рублей и передать Российской империи города Самарканд и Каттакурган, из которых был образован Зеравшанский округ. В 1870 году российские войска взяли штурмом города Китаб и Шахрисябз, которые в результате бунта, поднятого сыном бухарского эмира, отложились от Бухары; после подавления бунта города были переданы под управление Музаффара. Россияне продемонстрировали, что их цель состоит не в ослаблении своего протектората и постоянном откусывании от него территорий, но в усилении бухарской власти при условии, что Россия полностью контролирует последнюю. Российская империя снимала с себя лишние заботы и издержки, связанные с самостоятельной борьбой с любым региональным сопротивлением, передавая эту функцию преданной ей Бухаре.

Не охваченными вассальными договорами теперь оставались лишь Кашгар и Хива. Мусульманское государство Кашгар, или Еттишаар (буквально «Семиградье», иногда – Алтышаар, или «Шестиградье»), было создано недавно, в результате восстания местного населения против китайской империи Цин, которая почти сто лет управляла этой территорией, носившей название «провинция Синьцзян». Во главе Кашгара оказался кокандец Якуббек, которого в 1864 году послал туда с войском для поддержки восстания кокандский военоначальник Алимкул. У Якуббека не было предков Чингисидов, поэтому он не имел ханского титула, а возглавляемое им государство не было ханством. Тем не менее, приняв почетный титул «бадаулет», означающий «счастливец», «благословенный», он сумел установить единоличный контроль над отделившейся от Китая территорией и получил признание у соседей и мировых держав, включая Османскую империю.

В 1871 году, опасаясь приближения Кашгара к российскому Семиречью, российские войска оккупировали Кульджинский султанат, маленькое владение, принадлежавшее Синьцзяну, и создали там Кульджинский округ. Россияне признавали китайскую юрисдикцию над этой землей и считали свою оккупацию временной мерой. В 1872 году Якуббек, не желая усугублять отношения с Российской империей, подписал с ней торговый договор с пятью пунктами, аналогичными кокандскому и бухарскому. Однако в этом случае принятая схема подчинения центральноазиатских государств Российской империи дала сбой. Якуббек не вошел в тесные неформальные отношения с Кауфманом и смотрел на подписанный документ исключительно как на коммерческое соглашение. В 1874 году он заключил похожий торговый договор с представителями Британской империи, уравняв статус России и Британии в Кашгаре, а также сблизился с Османской империей, продемонстрировав умение балансировать между конкурирующими империями, или, выражаясь современным языком, проводить «многовекторную политику».

Наконец, в 1873 году российские войска вошли в Хиву, с которой были заключены «Условия мира». Договор включал в себя ту же экономическую часть, что и в договорах с Кокандом и Бухарой, с добавлением пунктов о порядке разрешения споров, о передаче под российский контроль реки Амударьи и пристаней на ней, о выдаче друг другу преступников и отмене рабства. Отдельно в том же договоре оговаривалась выплата контрибуции размером 2,2 миллиона рублей с рассрочкой на 20 лет и передача Российской империи всего правого берега Амударьи – на этой территории был образован Амударьинский отдел. Договор также официально определял, что хивинский хан пользуется «покровительством» российского царя, признает себя «покорным слугою» императора, отказывается от ведения какой-либо внешней дипломатической, экономической и военной деятельности «без ведома и разрешения русской власти в Средней Азии».

Договор с Хивой первым юридически оформил статус протектората и не скрывал его под видом торговых соглашений. Теперь эта новая форма стала модельной, и в том же 1873 году по хивинскому образцу был перезаключен новый российско-бухарский договор. В последнем, правда, не упоминалось о «покорном слуге» и невозможности вести самостоятельную внешнюю политику, но говорилось о создании института уполномоченных – российского в Бухаре и бухарского в Ташкенте, что создавало официальный инструмент контроля со стороны России за внешней и отчасти внутренней политикой бухарского эмира.

В 1872–1873 годах переговоры Британии и России привели к соглашению, правда, не оформленному в виде договора, о том, что Центральнная Азия переходит под контроль Российской империи, Афганистан же остается независимым и нейтральным государством – буфером между Туркестаном и Британской Индией. Соглашение на время сняло вопрос о конкуренции мировых держав в регионе, за исключением Кашгара, и в то же время развязало руки России на территориях, расположенных севернее Афганистана. К 1873 году в Центральной Азии, помимо Туркестанского генерал-губернаторства, оформилось три российских протектората с ограниченным суверенитетом. Попытка создания четвертого протектората в Кашгаре оказалась неудачной. Своей целью россияне теперь видели усиление своих позиций в регионе и преобразование первоначальных торговых соглашений в политические, что и произошло в 1873 году с Хивой и Бухарой.

Теперь настала очередь похожей трансформации в Коканде. К 1874 году стало ясно, что торговый договор уже не может служить достаточной юридической гарантией подчинения Кокандского ханства Российской империи и необходима новая юридическая формула, которая более явно оговаривает условия такого вассального взаимодействия. Это означало, что российская сторона должна была вернуться к соглашениям с Кокандом и перезаключить их на новых основаниях.

Кауфмана стала сильно беспокоить возможность повторения Кокандом политической линии Кашгара, который сумел противопоставить России Британию и Османскую империю и показал пример лавирования между Россией и ее глобальными соперниками. Беспокоил российских чиновников и военных и возможный союз Коканда с Кашгаром. Якуббека уже называли «главой кипчакской партии» или даже «главой мусульман Средней Азии». Скобелев писал:

Якуббек был звездою первой величины на азиатском политическом горизонте; его победы над китайцами, вражда к русским, сношения с Константинополем и индийским генерал-губернатором, торжественные приемы миссиии Форсайта в Кашгаре, обиды, причиняемые купцам, и т. д., вполне оправдывали зоркое внимание, с которым наше правительство следило за Бадаулетом.

Сценарий, в котором Якуббек, пользуясь слабостью Худаяра, постепенно установит свою власть среди кыргызов и кипчаков, кочующих в горных районах к востоку от Ферганской долины, и все больше будет влиять на настроения среди кочевников и оседлое население долины, казался вполне реальным в тот момент и очень неприятным для россиян. Скобелев 1876 году писал: «Просуществуй еще несколько лет слабое правительство Худаяра, и все кочевое горное население нынешней Ферганской области, по обеим сторонам ферганского Тянь-Шаня, подчинилось бы Якубу».

Заключенный в 1868 году с Кокандом договор, хотя и ставил Кокандское ханство в зависимость от Российской империи, не гарантировал устойчивость созданной тогда конструкции неформальной зависимости. Россияне провозгласили своей ближайшей задачей учредить в Коканде должность постоянного представителя, взять под контроль назначение на важнейшие должности в ханстве, устранить автономию беков и централизовать управление, сократить кокандские войска и свести их к полицейским функциям. Один из российских экспертов по Центральной Азии Михаил Терентьев писал, что «выполнение нашей программы завлечет нас за пределы наших теперешних желаний», имея в виду введение войск в Ферганскую долину. «Рано или поздно это и случится», отмечал он в 1874 году, «включение Кокана в нашу территорию уничтожит черезполосность, спрямит границу и примкнет ее к снежному хребту, а это все весьма важные удобства». Тогда же Терентьев сформулировал, что Российской империи не стоит ждать повода для нового вмешательства в дела Коканда, «если бы мы захотели придираться, то из всякого ничтожного повода легко могли бы создать casus belli».

Примерно с этого же момента российская риторика в отношении Худаярхана меняется с плюса на минус: из одного из самых верных вассалов России он превращается в ее недоброжелателя и проблему. Кокандскому правителю были предъявлены претензии, что его корысть, желание собрать побольше денег в государственную казну и личный карман через увеличение числа налогов и повышение их ставки ведет к росту недовольства среди населения и вызывает, особенно среди кочевников, регулярные волнения и восстания, которые усиливаются из-за репрессий и жестокости наказаний. Следующий за этим вывод гласил, что Худаяр лишь притворно демонструрирует лояльность россиянам, а на самом деле не выполняет договоренностей, не желает следовать российским указаниям и советам, а следовательно, готовит почву к антироссийскому возмущению в Кокандском ханстве.

Вот как характеризовал Худаярхана летом 1873 году дипломатической чиновник при туркестанском генерал-губернаторе Николай Стремоухов:

Он не задумывается в выборе средств для достижения своей цели, не останавливается ни перед насилием и обманом, ни перед убийством и жестоким преследованием, противодействий не терпит и держит своих подданных в постоянном страхе. Вся же цель его заключается в одном – наживе, наполнить свою казну за счет подданных. Обладая при этом чрезвычайно трусливым характером, он верит доносам <…> и дает палачам много тысяч (людей) для их деятельности. Алчность, зависть к благосостоянию других, подлая хитрость, безграничная жестокость и страшная подозрительность – суть главные характерные (не самые лестные) черты Худаярхана, настоящего владетеля Коканда. Близость русских его очень пугает, но вместе с тем, благодаря своей хитрости, он сумел найти в могучих соседях опору против всего кокандского населения, которое, если бы не боязнь ко вмешательству России в дела ханства, давно бы восстало против него и положило конец его деспотическому владычеству. Притворно выказывая покорность, дружбу и уважение к России, Худаярхан никогда и ни за что не уступит удобного случая, чтобы стать на стороне наших врагов и, по возможности, больше причинить нам вреда. Он придает очень мало значения своему представителю Мирзе Хакиму, совсем ему не доверяет и держит его только для вида, как бы для поддержания хороших отношений с Россией, которою он одно время дорожил, так как она служила ему охранною стеною против постоянных притязаний на Коканд бухарских эмиров. Теперь же, на самом деле, связь эта почти не существует. Худаяру важна не политика, а те богатства, которые он в огромных размерах выжимает из своих подданных и кладет себе в карман. Мирза Хаким служит ему ширмой для прикрытия его корыстолюбивых замыслов. Если со стороны хана и видны, изредка, некоторые проявления расположения к России, то это делается не вследствие его личного убеждения, а под влиянием совета нынешнего наместника ханства (наиба) Ата-бека, бывшего некогда коменданта города Пишпека и жившего после взятия этого города русскими в плену, в гор. Омске, где он успел оценить силу и могущество России. Между тем Худаяр, сделавшись скорее не ханом, а богатым купцом-миллионером, становится опасным соседом для России, который со временем будет в состоянии наносить большой вред. С деньгами можно сделать все: нанимать многочисленные войска, хорошо их вооружить, устраивать или на наших границах, или в наших пределах возмущения и т. д., а тем более, если при этом он найдет помощь в англичанах, которые с давних пор косятся и смотрят очень недоброжелательно на утверждение нашей власти и нашего влияния в Средней Азии. <…> Вообще хан в Коканде не любим, и если выносили его жестокое несправедливое правление, то только из страха вмешательства русских. Все вполне убеждены, что, если жители Коканда были бы уверены, что русские не примут сторону Худаярхана, владычество последнего продолжалось бы недолго.

Другой туркестанский чиновник Николай Петровский повторял те же аргументы: «буржуазный Худаярхан, Людовик-Филипп Кокана» «никогда не понимал и не любил» русских, «он терпел потому» их, «что они защищали его от Бухары и своею дружбой с ними поднимали его в глазах своего народа, и тем самым давали ему возможность обирать этот народ по своему усмотрению», на торговый договор «Худаярхан смотрел <…> как на некую любезность, сделанную в угоду нам, но которую он всегда может и взять обратно».

Донесениям чиновников вторила российская пресса. Газета «Биржа» в 1874 году писала:

Обозревая правление этого хана, которого почему-то совершенно ошибочно зовут русским вассалом, мы видим, что дружба наша с ним не принесла нам никакой пользы. Пользуясь нашим постоянным расположением, нами обласканный, он никогда не был нашим верным человеком и никогда не понимал истинных выгод сближения своего с нами.

Газета «Голос» утверждала, что Худаяр отстранил пророссийского советника Мирзу-Хакима и стал прислушиваться к антироссийской партии, произошла «перемена политического настроения в Кокане» и «дела идут весьма дурно»; он «ненавидит русских». Авторы комментария предлагали «помочь народу» Ферганы, чтобы тот увидел в россиянах не противника, а союзника, вместо Якуббека.

Поводом для критики стали волнения среди кочевников на востоке и юге Ферганской долины и появление новых претендентов на ханский престол, среди которых были племянник Худаяра Назарбек и внучатый племянник Абдулкеримбек, а также дальний родственник, внук Алимхана – Пулатхан. Причиной выступлений называли не соответствовавшие шариату и непосильные налоги, которыми обкладывал население Худаярхан, нуждавшийся в деньгах на содержание армии, бюрократии, на строительство и проведение празднеств. В частности, российские и местные кокандские источники упоминали повышение обязательного налога закят на скот кочевников и налога на горные садовые участки, составлявшие важных доход у кочевников. Скобелев в шутку утверждал, что ближайший советник Худаяра Иса-авлиё якобы даже предлагал разрешать мужьям всего дважды в неделю сочетаться с женами, а за нарушение закона установить особую подать. В 1873 и 1874 году волнения следовали одно за другим. Кокандскому хану удавалось успешно справляться с восставшими, но проявление недовольства снизу спровоцировало конфликты и противоречия в кокандской верхушке. Начались казни и репрессии, что больше вносило сумятицу в повседневную жизнь ханства.

Сведения о волнениях в Фергане, приумноженные слухами, что в Фергану якобы вторглись отряды из Кашгара и что восставшие захватили Андижан или Наманган, порождали у российской стороны нервозность. Некоторые группы повстанцев обращались за помощью к россиянам или переходили на российскую территорию, спасаясь от преследований. Российские власти обсуждали ряд сценариев вмешательства. Первый, самый предпочтительный, заключался в укреплении власти действующего хана Худаяра по аналогии с бухарским эмиром Музаффаром и хивинским ханом Сейид-Мухаммед-Рахимом. Для этого требовалось, чтобы кокандский правитель более последовательно придерживался пророссийской позиции, удалил из правительства антироссийски настроенных чиновников, установил более централизованное управление регионами и проводил более гибкую налоговую политику. В случае необходимости, опять же по аналогии с Бухарой и Хивой, россияне могли помочь Худаяру военной силой удержать власть. Второй сценарий – менее желательный из‑за усиления неопределенности в Коканде, но вполне вероятный – допускал, что, если элита восстанет против Худаяра или он откажется выполнять все российские требования, хан будет низложен, бежит или погибнет, чему не стоит препятствовать, а, напротив, следует наладить хорошие отношения со следующим правителем и пришедшей к власти партией. В таком случае желательно было способствовать приходу к власти сына Худаяра Насриддина, который, как отмечал один из чиновников, «вполне предан нашим интересам». При этом не исключалось, что престол захватит другой претендент, который откажется от исполнения договора с Россией, и в таком случае потребуются «понудительные меры и вооруженное вмешательство». Оба варианта предполагали сохранение и даже усиление вассальных отношений России с Кокандом при сохраниии «как будто тени независимости», а также возможность проведения военной операции для укрепления позиции вассала и демонстрации российской силы. Наконец, в крайнем случае допускалось завоевание Коканда и включение его в состав Российской империи.

Несмотря на понимание того, что скоро что-то придется предпринимать, в том числе военными средствами, ни Кауфман, ни Петербург не имели четкого плана, на какой из сценариев ориентироваться: поддерживать Худаярхана или найти другого претендента на роль правителя, в том числе Насриддина, вводить войска в Фергану или не вводить, обеспечить дальнейшее существование Кокандского ханства или ликвидировать его. К лету 1875 года Кауфман как будто определился: он намеревался усилить давление на Худаярхана, потребовать от него действовать более решительно, но проявлять гибкость и внимательнее относиться к российским требованиям.

Посольство Вейнберга

13 июля (все даты далее даются по старому стилю) 1875 года в Коканд прибыла российская делегация. Ее возглавлял дипломатический чиновник от Министерства иностранных дел при туркестанском генерал-губернаторе коллежский советник Аркадий Вейнберг. Последний уже был в Коканде за год до этого, у него остались от поездки мрачные впечатления, и он был сторонником более активного российского вмешательства в дела ханства. Задачи нового посольства формулировались туманно: «Передача словесных внушений касательно образа действия его [Худаярхана] с подвластными ему кочевниками, народом и отношений его к России», «передача неудовольствия за нелюбезный прием и невнимание, оказанные им в зиму 1874 г. русским чиновникам, приезжавшим в Коканд». Речь, видимо, шла о желании присмотреться ближе к тому, что происходило в ханстве, одновременно продемонстрировать моральную и даже военную поддержку Хударяхану – для этого делегацию сопровождали два десятка вооруженных казаков, – а также обсудить дальнейшие возможные шаги россиян, необходимые для укрепления позиций хана. Кауфман выделил 20 тысяч рублей на подарки хану и его приближенным.