Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке

Вейнберга в поездке сопровождал кокандский посол в Ташкенте Мирза-Хаким-парваначи*, представлявший в кокандской элите пророссийскую партию и считавшийся эффективным посредником в переговорах России и Коканда. В Ташкенте Мирзу-Хакима звали Карлом Карловичем Умидовым. Кауфман вспоминал, как тот сопровождаал его в Бухарскую и Хивинскую кампанию и отмечал, что Мирза-Хаким «всегда был очень полезен и своим знанием Азии, и своими необыкновенными свойствами духа, своею верою в нашу силу, которая от него передавалась своими путями всем азиатцам». Чуть позже имперский историк Терентьев дал ему такую характеристику: «не то предатель своего отечества, не то верный слуга русского царя, не то глубокий политик, провидевший, что всеспасение враждующих разноплеменностей ханства заключается в подчинении их твердой и могучей русской власти, не то простой сарт, радовавшийся избиению кочевников».

По мнению американского дипломата Юджина Скайлера, более десяти лет прожившего в России и хорошо информированного о положении дел в Туркестане, россияне готовили военный поход в Кашгар, и миссия в Коканд преследовала своей целью получить разрешение на передвижение части войск через Ферганскую долину. Поэтому в посольстве находился флигель-адъютант полковник Михаил Скобелев, целью которого было, по официальной версии, получение разрешения от Худаяра на путешествие по Ферганской долине с рекогносцировкой маршрутов в Кашгар и дальнейшей миссией к Якуббеку. Впрочем, похоже, что Скобелеву было предписано вместе с топографом подпоручиком Руднёвым изучить пути и расположение кокандской армии в долине для будущих возможных передвижений российских войск. Во всяком случае, за неделю пребывания в столице ханства полковник успел изучить ее топографию на предмет возможного штурма города. Современник-офицер, писавший под псевдонимом К. Трионов, считал, что Скобелеву была предназначена роль будущего российского агента при кокандском хане.

Российская делегация разместилась в доме Мирзы-Хакима, который первым в столице ханства обустроил свое жилище в европейском стиле: в доме были окна, мебель, европейская посуда и керосиновые лампы. В своих воспоминаниях Скобелев писал: «Въехали в Коканд мы вечером и остановились в доме Мирзы Хакима-парваначи, который встретил нас крайне радушно и гостеприимно. Правда, кормили сальным азиатским пловом и изюмом, но в шампанском недостатка не было. Город Коканд произвел на меня волшебное впечатление: дворцы, сады, мечети, богатейший базар, – все это ставит Коканд в ряду лучших азиатских городов. Коканд не уступает Самарканду». И добавлял: «Ничто не предвещало близость грозы».

Вместе с посольством в Коканд привезли 16-летнего внучатого племянника Худаяра Абдулкерима, которого незадолго до этого противники хана провозгласили своим вождем и кандиатом на престол. Его выдача демонстрировала готовность россиян помочь Худаяру справиться с внутренними врагами.

Сохранились воспоминания Скобелева о встрече с Худаяром, которая произошла 15 июля:

Абдулкерима везли на арбе, и бедный мальчик грустно смотрел кругом, убежденный, что дядя немедленно прикажет его зарезать <…> Когда мы вошли, Худаяр играл четками и, не спуская глаз с Корана, шептал молитву. Как было установлено, мы с Вейнбергом сели, не ожидая приглашения хана, что, видимо, было ему неприятно, засим Вейнберг, передав хану письмо генерал-губернатора, объяснил ему, что мы привели во двор Абдулкерим-бека и что отныне племянник находится в его руках. Хан молча кивнул головой и приказал ввести Абдулкерим-бека; бледный как смерть, вошел юноша и, не доходя до хана саженей пятнадцать, повалился в ноги и громко стал кричать «Девлет зарет бу сын!» («О, великий государь!»). Хан несколько минут равнодушно на него посмотрел и совершенно спокойно при нас отдал приказание отвести его к палачам и казнить на дворе. Этого только и дожидался Вейнберг, спокойно попросил он обождать хана с исполнением приказания, пока не прочтет второе письмо генерал-губернатора. Хан молча прочел письмо, изменился в лице, но тут же с редким самообладанием сказал нам, что просьба его друга для него закон, и приказал отпустить Абдулкерим-бека на все четыре стороны. Во время движения от Ходжента к Коканду мы очень полюбили Абдулкерим-бека, а потому, во избежание случайностей, предложили ему оставаться при посольстве.

Появление в столице ханства большой группы высокопоставленных российских чиновников и – впервые – целого отряда солдат вызвали у части кокандской элиты подозрение о желании Худаярхана полностью подчиниться давлению России, опереться на ее военную поддержку. Терентьев писал:

Не подлежит теперь сомнению, что появление русских в столице ханства ускорило взрыв: муллы-ишаны и дуваны открыто проповедовали, что все бедствия идут от русских, которые поддерживают и заступаются за ненавистного хана <…> Прибытие казаков казалось явным доказательством намерений хана окончательно задавить народ при помощи русской вооруженной силы.

Инициаторами недовольства стали мулла Иса-авлиё и Абдурахман-автобачи, которых, считая своими близкими соратниками, Худаярхан поставил во главе кокандского войска, направив их подавлять очередное восстание мятежников на востоке Ферганской долины. Впрочем, возможно, хан намеренно удалил их из столицы, чтобы они не мешали его переговорам с ташкентским посольством.

По выражению одного современника, мозгом этого оппозиционного альянса был Иса-авлиё, по происхождению кашгарец (его предки были выходцами из Синьцзяна), энергичный чиновник, бывший правитель города Шахрихана, занимавшийся реформами экономики и управления ханством; именно по его совету Худаяр вводил дополнительные налоги для пополнения государственной казны. Российские источники описывали его как «мнимо-близкого хану человека, хитрого старика, корыстолюбивого и честолюбивого интригана, который умел в продолжении нескольких лет скрытно поддерживать ненависть кипчаков к хану и подготовлять их к новому восстанию». Сердцем же мятежа был воинственный и харизматичный Абдурахман-автобачи*, сын давно казненного Худаярханом кипчакского предводителя Мусульманкула. К тому времени он получил второй по значимости в ханстве ранг парваначи, но сохранил прежний чин в качестве имени собственного – Автобачи.

17 июля два бывших фаворита и присоединившийся к ним Халназар-парваначи (разные источники также называют его Хакназар или Халыкназар) объявили о том, что выходят из подчинения Худаярхану.

Вейнберг, попросивший частную аудиенцию с Худаяром, в своем отчете Кауфману указывал:

Хан был видимо озабочен дурными вестями из провинции и слушал меня рассеянно, но все-таки хотел скрыть настоящее положение дел и уверял меня, что беспорядки в ханстве никогда не имели серьезного характера, а скорее походили на мелкие грабежи и разбои, свойственные всякому кочевому населению <…> Он несколько раз подтверждал, что любит и уважает Ваше Высокопревосходительство по-прежнему и не видит перемены в его образе действия; в случае же необходимости, не только готов посоветоваться с Вами о действительных мерах к подавлению беспорядков, но и позволит себе просить помощи. Вообще же заметна была большая уступчивость во всех ответах хана; он говорил мягко и осторожно, и находился видимо под впечатлением дурных известий.

Между тем Ош, Наманган, Андижан и Ассаке оказались в руках восставших. Сначала к ним присоеднился старший сын и официальный наследник Худаярхана – Насриддин, который занимал должность бека – губернатора Андижана. 20 июля на сторону мятежников перешел младший брат хана – Султан-Мурад, который был очень близок к Худаяру (у них была одна мать – кыргызка из рода сару), состоял беком ключевого, после Коканда, города Маргелан и, возможно, рассчитывал на то, что сам сможет занять кокандский престол. Автобачи скоро выдал за него замуж одну из своих дочерей. Чуть позже к ним присоеднился с частью кокандского войска средний сын Худаяра – Мухаммед-Аминбек. Таким образом, к тройке высокопоставленных чиновников по своей воле или под давлением присоединились ближайшие родственники хана, что фактически решило его судьбу. Новым претендентом на роль хана был выбран Насриддин, возможно, как наиболее слабая фигура, которую Абдурахман-автобачи и Иса-авлиё намерены были контролировать. Восставшие двинулись на Коканд.

Россияне, почувствов перемену в настроениях кокандцев, забаррикадировались в своих жилищах. Скобелев вспоминал: «Большим утешением служила уверенность, что наши войска, мстя за нас, камня на камне не оставят в Коканде».

Среди верных Худаяру людей и солдат оставалась какая-то часть кокандских военных-сарбазов, которым он мог платить из казны довольствие, пожилой, влиятельный чиновник, аталык* Атабек-наиб, второй человек в ханстве, не имевший, правда, никакого войска, а также пришедший со своим отрядом на помощь мулла Мааруф, бек соседнего горного района Сох. Худаярхан, понимая, что с такими силами никаких шансов самому победить противников у него нет, 20 июля попросил Вейнберга передать Кауфману просьбу «оказать ему помощь войсками против восставших на него мятежников». Он пугал дипломата тем, что мятеж направлен не только против него, но и против россиян, что Автобачи собирается объявить им джихад. Вейнберг ответил, что генерал-губернатор находится в Семиречье и не успеет быстро отреагировать на просьбу и что российские войска не готовы к быстрому развертыванию на территории Кокандского ханства, но Худаяр настаивал, что помощь нужна немедленно, и просил ввести хотя бы 600–700 человек, две роты, ближе к Коканду в находящийся в 30 километрах от него кишлак Бешарык. В письме на имя Кауфмана он писал:

В эти трудные и злосчастные времена, люди, которых я считал верными и надежными, а именно – мулла Иса-Аулиё, Абдурахман парваначи и Хак-Назар парваначи с войсками перешли на сторону моих врагов бунтовщиков киргизов, и, соединившись с ними, пошли на меня войной. Так как я от Вашего Высокопревосходительства видел уже много дружбы и расположения, то надеюсь, что и на этот раз Вы не оставите меня действенною помощью и поддержкой. Отдаю себя и Коканское ханство под могущественное покровительство Его Величества, Государя Императора и обращаюсь к Вам с дружественною просьбою, благоволить приказать направить на город Кокан русское войско с артиллериею в возможно скором времени, дабы замыслы мятежников не осуществились. Надеюсь, что Вы изволите согласиться на исполнение моей просьбы.

Однако события развивались так быстро, что Худаярхан уже не мог ждать ответа Кауфмана, ничего не предпринимая. 22 июля, когда мятежные войска под руководством его бывших соратников приблизились к Коканду, хан сделал вид, что собирается вступить с ними в бой и, собрав свою армию, насчитывавшую 4 тысячи пехоты, 2 тысячи конницы и 68 орудий, вышел из города. Армию сопровождал обоз в 80 арб – телег с казной, придворными, слугами, двумя женами и малолетним младшим сыном хана. Поскольку хан взял с собой все самое ценное, это означало, что он вступать в бой не планировал. Пока же он ожидал дополнительную помощь и поэтому избегал прямого столкновения с бывшими подчиненными и родственниками. Поскольку эту помощь он ждал прежде всего от России, то и войско с обозом он двинул к российской границе – в сторону Ходжента.

Россияне, оставшиеся в Коканде, оказались перед выбором. Они могли дожидаться Насриддина, с которым потом вести переговоры, или присоединиться к Худаяру, таким образом вступив в конфликт с восставшими. Вейнберг принял решение в пользу второго, о чем и известил Кауфмана:

Посоветовавшись с полковником Скобелевым, я нашел, что место наше должно быть при законном, признанном Государем Императором, владетеле Кокана. В городе оставаться нам было невозможно, вследствие возбужденного состояния народа, да и, кроме того, мы не знали, какой оборот могут принять дела по вступлении инсуррекционного войска в Кокан. Законный хан решился оставить город, и я не считал себя в праве оставаться после этого в Кокане и входить в какие бы то ни было сношения с мятежниками. При этом, однако, я просил полковника Скобелева, принявшего начальство над сопровождавшим нас взводом казаков, воздержаться от всяких враждебных действий против инсургентов и не считать нас союзниками хана до получения приказаний Вашего Высокопревосходительства на мое донесение и письмо хана, в котором он отдавал себя и ханство свое под высокое покровительство Государя Императора и просил об оказании ему помощи вооруженною силою.

Ему вторил Скобелев, полагавший, что такое решение должно «дать ему [Худаярхану] тот нравственный престиж, который сопряжен со всяким представительством могущественной России на наших отдаленных окраинах». К российскому отряду присоединились российские купцы и даже один австрийский подданный, которые в то время находились в городе.

Параллельное движение войска Худаярхана и российского отряда в сторону Ходжента сопровождалось небольшими стычками с преследователями, россияне старались избегать активных вооруженных действий, давая понять, что они занимают нейтральную позицию и не собираются конфликтовать с восставшими. Правда, несколько джигитов – мусульман, выдвинувшихся вместе с российским отрядом, – в этих стычках были убиты. Мирза-Хаким был посредником в общении с Худаяром и мятежниками, он уговаривал преследовавших не стрелять в россиян, грозя им, что в противном случае те пойдут войной на Коканд, что звучало убедительно. Мирза-Хаким также подтверждал, что «очевидное участие <…> [российского] посольства в судьбе дворца озлобляло народ и могло привести к газзавату» (священной войне против неверных). Мирза-Хаким, по свидетельству американца Скайлера, признавался, что сам поддерживал повстанцев, что он, как и многие другие, бросил бы хана, если бы увидел, что у восстания есть хоть какие-то шансы на успех. По мере приближения к Ходженту войска, сопровождавшие Худаяра, поняв, что их направляют к российской территории, стали разбегаться. 24 июля Худаярхан вступил в Ходжент с 350 вооруженными людьми и обозом, состоявшим из 300 человек прислуги и женщин. По свидетельству Скобелева, хан «во время всего отступления держал себя с большим достоинством и весьма благородно относился к нам».

Итак, за прошедшие 11 дней, пока российское посольство находилось в Кокандском ханстве, ситуация совершенно изменилась. Вот как ее оценивал Вейнберг в послании Кауфману от 28 июля:

В настоящее время ханство находится в самом хаотическом состоянии. Четыре главные личности, стоящие во главе восстания, относятся друг к другу весьма недоверчиво. Абду-Рахман-Автобачи является душою инсурекционного движения, лишившего власти Худаярхана, Ханзаде и Султан-Мурад-бек находятся в роли соискателей вакантного престола и, наконец, Мулла Иса-Аулиё занимает всего менее выдающееся положение. Кто бы ни был назначен ханом, т. е. Наср-Эддин-бек или брат хана, Султан-Мурад-бек, но при власти над войсками Абду-Рахмана, они будут служить лишь его орудиями. Автобачи же человек чрезвычайно честолюбивый, стремящийся к положению, занятому прежде отцом его Мусульман-Кулом и впоследствии Алим-Кулом. Он весьма искусно пользуется фанатическим элементом населения Коканда, и понимает весьма хорошо, что война против русских, какой бы ни был ее исход, может значительно возвысить его в глазах соотечественников и сделать популярным человеком, тогда как в мирное время он может впасть опять в прежнее ничтожество. Абду-Рахман для нас человек опасный, и чем скорее он сойдет со сцены, тем лучше для нашего положения в Средней Азии.

Исходя из изложенного, Вейнберг предлагал:

Занять нашим отрядом г. Коканд и решить судьбу ханства по Вашему благоусмотрению, т. е. назначить ханом кого пожелаете и найдете удобным, приводя его впоследствии в зависимое от нас положение. Таким образом кокандский народ убедился бы в силе нашей, и Ханы, назначаемые генерал-губернатором, явились бы безусловными вассалами России. Своеволию и жестокостям был бы положен конец, а вместе с тем без присоединения ханства к России мы могли бы достигнуть того сильного положения дел, к которому стремится его светлость князь-канцлер [Горчаков], т. е. окружить Русский Туркестан мусульманскими владениями, которые, храня как будто тень независимости, в сущности, находились бы в определенных вассальных отношениях к нам. Провидение поставило Коканд на первую очередь, от Вашего Высокопревосходительства будет зависеть решить судьбу ханства.

Вейнберг не называл ничьих имен, не предлагая ни оставить ханом беглеца Худаяра, который теперь, находясь во власти россиян, готов был принять любые условия своего дальнейшего царствования, ни утвердить в этом качестве одного из его родственников, фактически уже свергнувших хана и контролировавших Фергану. Это должны были решить Кауфман и Петербург. Но обязательным условием и возвращения Худаяра на престол, и удаления Абдурахмана-автобачи, по мнению дипломата, было вторжение российских войск в Кокандское ханство. И уже в конце июля Кауфман отдал приказ о начале передислокации российских военных в Ходжент – ближе к кокандской границе.