"Солдат-путешественник света Афанасий Носов или записки русского солдата во Франции"

20 декабря нас сменил 1-й батальон, и мы ушли в деревню Люд. Пока отдыхали стали плести плетни для траншей, чтобы земля не обваливалась.

Наконец, наступило Рождество Христово. Собрали деньги и отправили солдат в деревню сделать всякие закупки продовольствия и вина. Отметили праздник и завалились спать. Каждый из нас вспоминал наших родных и думал, как они разговляются, а мы тут валяемся в темном лесу.

Затем наступил Новый – 1917 год. Первого января мы были в карауле в деревне Шини (Шиньи), а 5 января в 5 часов утра ушли на передовую. Погода стояла морозная, на посту стыли ноги. Мы умудрились набрать соломы в мешки и засунуть их в сапоги, так было теплее.

19 января на французскую дивизию и нашу 3 бригаду немцы пустили газ и очень много солдат отравились.

28 января разведчики нашего полка и первого полка двенадцатая рота ночью проникли к немцам в траншею и взяли двух пленных. В ответ немцы спохватились и начали обстреливать нашу позицию тяжелыми снарядами и один из них угодил прямо в землянку: погибло 4 человека и шестеро ранено, а другой газовый снаряд попал в околодок (не нашел, что это может быть), где было отравлено 9 солдат и один прапорщик, имевший все степени крестов и медалей.

2 февраля нас отвели в резерв в деревню Корусели (Корселле), где переночевали, а утром опять бросили на передовые позиции, попали под обстрел, немцы нас здесь постоянно обстреливали.

4 марта появился слух, что царь Николай отказался от престола и сложил командование на своего брата Михаила.

7 марта сменились с позиции и отошли в резерв.

24 марта немцы бомбардировали город Реймс и выпустили по нему 30 тысяч снарядов. По всему городу начались пожары и горели они трое суток.

Тут нам зачитали приказ, что разрешают создавать солдатские комитеты. А некоторые командиры начали нас стращать, что хотят нас расстрелять из пулеметов чернокожими, если будем чего-то добиваться.

1 апреля мы были в деревне Корусели (Корселле) возле города Реймса, приближался день святой пасхи. В связи с этим нас отпустили в город, мы набрали продукты и вина, все чтобы отметить этот святой день. Пасха начиналась 2 апреля. Этот день выдался теплым, весенним. Солнышко ярко светило, природа стала оживать, на деревьях набухли почки и птицы весело щебетали. Хорошо бы в такой день быть на Родине, среди родных и близких, поэтому особого веселья среди нас не было. Утром мы встали, умылись и поздравили друг друга с праздником Светлого Христова воскресения. Солдаты делились друг с другом всем, что у нас было, даже деньгами, ничего не было жалко и ничем не дорожили. Никто из нас не знал, что будет с нами завтра, могут все погибнуть. С этим настроением мы стали укладываться спать и тут приходит приказ: быть готовым к часу ночи выступить на позиции.

Погода испортилась, пошел дождь со снегом, и мы по этой грязи пешком. Прошли деревню Тиль, начало светать… 3 апреля немец начал обстрелы со снарядами, начиненными газом: погибли две лошади и два солдата. В шесть утра пошли в атаку 1 и 2-й батальоны, мы стояли в резерве. Потери среди наших солдат были большие: под проволокой – возле передней линии немцев лежали срезанные огнем целые цепи наших героев. За 15 минут наши захватили четыре линии окопов, сбили немецкий аэроплан и захватили десять тысяч пленных, много пулеметов, орудий и боеприпасов.

Страшно было смотреть на изуродованные тела и слышать стоны раненых, которые лежали на поле боя и от больших мук просили пить. Те, кто мог, пили прямо из луж с водой, смешанной с кровью погибших, которые грудами лежали тут же на поле битвы. В ротах осталось жалкие остатки уцелевших – человек по 30-40 в роте. Офицеров погибло и было ранено около 75%. Здесь тысячи наших братьев заснули вечным сном и были похоронены в братских могилах по 30-40 человек в каждой яме. К нашему счастью немцы не пошли в контратаку, а то бы нам никому не вернуться с тех Реймских хмурых полей.

Наша бригада разбила 3 немецкие дивизии: 203,202 и 376. Сменились мы с позиции в 10 часов вечера 6-го апреля.

Глава пятая. Служба.

7 апреля мы вернулись в деревню Корусели (Корселле), где я встретился с Михаилом Максимовичем Бобковым, Зоркой Тучковым и Оспинкой. Расположились на зеленом лугу, взяли две дюжины пива и поговорили обо всем. В этот же день отправили нас в деревню Сарты. Там я встретил своего знакомого из 2-го батальона, Мизалева, он рассказал, что мой родственник, который был призван в одно время со мной, Василий Егорович, был ранен, но остался в траншеях.

9 апреля мы пошли в поход и 14 апреля в 10 часов пришли в город Эперне, затем в деревню Фабриянш (?), где нас расположили по навозным конюшням. Запах был смердящий, мы убежали на улицу. Здесь начали проводить тайные ротные собрания для выборов в солдатские комитеты. Несмотря на имеющиеся приказы о разрешения комитетов, офицеры были против и не разрешали.

На них солдаты решили 1 мая отметить манифестацией и выйти с красными знаменами, устроить митинг. Собрались без разрешения офицеров в 9 часов, построились с красными знаменами, в парадной форме и тут стали подходить офицеры – наш командир батальона подполковник Жданов пошел впереди и колонной мы направились в деревню Хонжи (Конжи). Там встретили 2-й батальон, тоже со знаменем, где был написан лозунг: «Да здравствует революционная русская армия». На другом, черном знамени написан был лозунг: «Вечная память павшим борцам за свободу». Когда подходили заиграл оркестр песню: «Отречемся от старого мира, стряхнем его прах с наших ног…». Все радостно заулыбались и подхватил ее. Вскоре к нам подошел еще 1-й батальон, который мы тоже встретили музыкой. Вскоре подошел полковник Иванов и начался митинг. Некоторые офицеры развернулись и ушли. Начались выступления, и многие говорили о наболевшем. В это время прибыл генерал Лохвицкий, взял слово и стал «напевать» как старая корова жевала сено», про каких-то попов, врачей. В конце концов его освистали и согнали с трибуны. Весь полк взял на караул, и музыка заиграла похоронный марш, затем мы прошли церемониальным маршем.

После обеда мы направились гулять в парк, где играла музыка и отдыхали там до отбоя. День прошел спокойно.

После митинга стали организовывать ротные и полковые комитеты: выбирали по 4 человека от полка для отправки в Петроград, чтобы они выяснили, что ждет нас, солдат, находящихся во Франции и решения вопроса, как вернуть домой и выручить нас из положения, в которое впутал Николай второй-предатель.

4 мая наши делегаты: Щеглов, Шишов, Златков и Косураев на полковом автомобиле и с красным знаменем отправились в путь.

Офицеры провожали их вместе с нами и обещали предоставить нам хороший лагерь.

12 мая мы отправились на поезде поближе к Вердену и везде, где мы проезжали, уже стояли французские патрули и свирепо смотрели на нас.

15 мая мы прибыли в деревню Соммерикур. Этот лагерь был беднее всех, где мы побывали. Разместили нас в коровниках, на втором этаже. Внизу находился скот. Тут мы потеряли всякое уважение к офицерам, которые обещали хорошие условия, но обманывали, как при старом режиме, то же самое творили и при новом.

После переезда мы стали собираться на собрания, нас очень беспокоили новости из России и пытались выяснить, что там происходит. К нам приехал комиссар Рап, который объяснил некоторые вопросы, но это мы и без него знали из газет. По письмам наших товарищей из госпиталей, стало известно, что отношение к ним после переворота в России резко изменилось. Их стали называть «бош», что означает - враг или немец. Их уже содержали как пленных. И они просили помощи.

Мы послали свою комиссию по госпиталям и стали добиваться, чтобы всех наших раненых свезли в один госпиталь Мишле (действительно был такой госпиталь в 1-ю Мировую войну, но его ликвидировали), который находился в Париже. Однако французские власти поступили иначе, вообще уничтожили этот госпиталь. Через комиссара Рапа мы стали требовать, чтобы нас отправили в России воевать или убрали с фронта во Франции.

От своих товарищей с русского фронта приходили письма, что «Россия в настоящее время получила свободу, а вы во Франции проданы за снаряды Николаем кровавым. Россия в опасности, спешите помочь стране, а не буржуазной Франции». Нас такие письма очень расстраивали.

29 мая состоялся ротный праздник, где выставили нам 6 бочек пива и 6 бочек вина. Мы же ротному командиру подполковнику Жданову подарили портсигар и мундштук всего за 200 франков.

Вся местность, где мы располагались именовалась Вогезы, недалеко от городка Эфгшто (?) и простояли мы тут до 10 июня. Мы стали требовать, чтобы все наши войска, находящиеся во Франции, были размещены в одном лагере, где мы могли бы организоваться и действовать совместно, так как доверие к офицерам было потеряно. Была создана комиссия от каждого полка по два человека и послана подыскать такой лагерь. Комиссия возвратилась 31 мая и доложила, что нашли такой лагерь для всей дивизии со всеми удобствами.

Вскоре к нам приехал генерал Занкевич вместо Полщина, который нам рассказал, что он является представитель русских войск во Франции и все наши требования будут удовлетворены, о чем он сообщит через наших делегатов и уехал.

10 июня мы погрузились на поезд и поехали в новый лагерь под названием Ля Куртин.

Глава шестая. Лагерь Ля Куртин.

12 июня 1917 года в 7 часов утра мы прибыли в лагерь Ля Куртин. Он представлял собой небольшой городок. Двухэтажные корпуса были расположены в одну линию стройными рядами. Около них располагались много магазинов и ресторанов, где мы могли закупить все, что нам требовалось в солдатской жизни.

Разместили нас по казармам, выдали новые постельные принадлежности, и мы были полностью удовлетворены. 16 июня в лагерь прибыла третья бригада, которую офицеры настроили против нас, а нас против них. Нам говорили, что в ней служат больше татар и пермяков, которые неграмотные. На этой почве начались столкновения между солдатами, особенно когда напивались.

С 19 июня был дан приказ начать занятия по подготовке на фронт. Мы стали требовать, чтобы нас отправили на русский фронт для защиты свой Родины, а не Франции. Отношение в ней к нам, русским солдатам, окончательно испортилось после революции в России, и никто из нас не хотел за них воевать.

22 июня с утра стали проводить собрание под звуки музыки, с красными знаменами и криками «Ура». В окнах наших казарм 1 и 2-го полков, были зажжены по 2-3 свечи в память всех погибших наших солдат во Франции. Некоторые хотели пойти в казарму к третьей бригаде, но нас предупредили, что у них выставлены пулеметы и могут по нам открыть огонь. Мы отказались от этой идеи.

23 июня было проведено бригадное собрание, где участвовали все солдаты нашей бригады, на нем избрали председателем Болтайса и проговорили до темноты. После окончания пошли на гору, где располагалась третья бригада, те тоже вышли нам навстречу с музыкой.

24 июня опять собрание, на которое пригласили генерала Занкевича. В своем выступлении он заявил, что в связи с имевшими место столкновениями между нами, он нас разъединит и предложил, что кто хочет идти на французский фронт, завтра пусть выходит из лагеря. А кто не хочет – остается. На следующий день из лагеря ушли четыре тысячи человек: в основном писаря, денщики, конюхи, фельдфебели и все офицеры, за исключением полковника Котовича и командира минометной команды капитана Пикульского. 12 тысяч солдат остались в лагере и приняли меры для сохранения полнейшего порядка с требованиями отправки в Россию.

29 июня состоялся полковой праздник второго полка. Они построились в караульной форме на плацу. Первый полк построился без оружия и парадом командовал подпрапорщик. Порядок был идеальный, состоялся даже молебен, но без священника, который убежал, забыв про стыд и свои слова: «горе имевшим сердце, Христос учил так, что хотя бы был злой лиходей и то не должен уходить». У нас было 6 священников и все сбежали за золотыми погонами, бросили свою паству и пошли за четырьмя тысячами, а двенадцать тысяч бросили просто так.

После молебна мы прошли церемониальным маршем по плацу и потом оркестр играл в течении трех часов, нас развлекал. День прошел спокойно.

15 июля председатель отрядного совета и секретарь Волков сложил с себя полномочия. Избрали нового – Кидяева.

19 июля в семь часов вечера состоялось собрание, в котором участвовал Смирнов, приехавший из Стокгольма и участвующий там в конференции. Он рассказал нам о положении в России и сказал, что на следующий день приедут еще товарищи.

20 июня в собрании уже участвовали Смирнов, комиссар Рап, Морозов, Иванов и другие. На собрании был зачитан приказ:

копия

Приказ №34 по русским войскам во Франции

17 (30) июля 1917 г. гор. Париж

15(28) июля мной получена телеграмма от военного министра г. Керенского за №3172, где вопрос о возвращении войск наших, здесь находящихся, в Россию решен категорически отрицательно. Наоборот временным правительством предусматривается, по стратегическим соображениям, возможность отправки 1-й особой дивизии на Солонический фронт.

В той телеграмме мной получен следующий приказ: ввиду брожения и нарушения дисциплины в 1-й русской бригаде во Франции военный министр находит необходимым восстановить в этой части порядок самыми решительными мерами, не останавливаясь перед применением вооруженной силы и руководствуясь только что введенным положением о военно-революционных судах с правом применения смертной казни.

Подчинение 1-й бригады воинскому долгу возлагается на 2-ю бригаду, дабы избежать если возможно, вмешательство в это дело французских войск.

16 июля в телеграмме №60163 военный министр приказал: «приказываю привести в повиновение 1-ю русскую бригаду на французском фронте и ввести в ней железную дисциплину в частях, пользующихся свободой собраний, для неповиновения распоряжениям командного состава, собраний не допускать. Преступные элементы, вносящие разложения, немедленно изъять и предать суду, ввести военно-революционные суды и не останавливаться перед применением в крайности расстреляния по приговору суда».

Во исполнение сего даю срок 48 часов с тем, чтобы солдаты лагеря Ля Куртин одумались и сознательно изъявили полную покорность и подчинение всем приказам и распоряжениям временного правительства, и его военным представителям. Требую, чтобы в знак изъявления этой покорности и полного подчинения солдаты в полном походном снаряжении, оставив огнестрельные и холодные оружия на месте, выступили из лагеря Ля Куртин на место бывшего бивака 2-й бригады при станции Клеравое, данный мной срок кончается в 10 часов утра в пятницу, 21 июля.

К этому сроку все вышедшие из лагеря Ля Куртин должны построиться на указанном выше биваке в полном порядке по полкам и поротно.

Все те, которые останутся в Ля Куртине, будут рассматриваться мной, как бунтовщики и изменники Родины, в отношении их я приму немедленные предоставленные мне решительные меры.

Предупреждаю, что только указанный выше выход из Ля Куртина я буду считать единственным доказательством изъявления покорности и подчинения. Никакие условные просьбы и заявления мной не принимаются.

Военноследственной комиссии, образованной генерал-майором Николаевым согласно приказу моему за №33 п.4, предписываю немедленно приступить к производству следствия.

Подлинно подписал: генерал-майор Занкевич

С подлинным верно подполковник пан Памарнацкий.

После зачетки столь строгого приказа весь отрядный комитет и еще много малодушных ушли. Всего – около одной тысячи человек. Жители из близлежащих домов, вышли ожидая обстрела артиллерией, так как их предупредили. Вокруг лагеря был выставлен французский караул, чтобы нас не выпускать. Между тем, солдаты, которые остались в лагере вновь избрали новые комитеты и решили не подчиняться приказу.

22 июля состоялось дивизионное собрание и на нем решили выйти из лагеря и идти на соединение с 3-й бригадой.

В час дня бригада построилась в полном составе в колонны по отделениям, без оружия, в одних поясках и с музыкой вышли из лагеря. В километрах пяти нас встретил генерал Лохвицкий и полковник Готуа, они вызвали делегатов от каждой роты и сказали, что нас через пять километров ожидает генерал Занкевич. Несмотря на это мы пошли вперед и тут нас встретил усиленный караул с пулеметами под командой офицера. Все солдаты были с вооруженными винтовками и недружелюбно на нас смотрели.

Мы все же пошли дальше и пройдя три заставы увидели раскинутый бивак-палатки как у киргизов в Сибири, в них были наши солдаты, которые ушли из лагеря. Мы построились поротно и пошли дальше. Тут нас встретил генерал Занкевич, который поблагодарил нас, за то, что мы его послушались и велел подождать наших офицеров, которые примут командование. А завтра мы начнем сдавать оружие и поставим свой караул. Мы прождали около часу и подошли офицеры нашего полка, а со 2-го полка никто из офицеров не появился. После чего мы вернулись в лагерь, где нам выдали хлеб и больше ничего.

23 июля поступила команда сдать винтовки, однако офицеры не появились и тогда мы ушли на отрядное собрание. Здесь было принято решение, оружие не сдавать до тех пор, пока нам будет угрожать опасность и пошли проводить занятия.

24 июля в 8 часов утра пошли на занятия. Мы проводили их регулярно в течении четырех часов. Вечером, в 6 часов, мы построились на плацу в караульной форме. На нашем параде участвовали 6 солдат и 3 офицера, делегаты от артиллеристов, которые ехали в Солоники. Они хотели выяснить, чем могут нам помочь выйти из создавшегося трудного положения.

25 июля мы выбрали делегатов для встречи с генералом Занкевичем и собрали для них с каждой роты по пять франков на расходы.

26 июля возвратились делегаты от артиллеристов, которые встречались с генералом Занкевичем и рассказали, что французское правительство взяло нас под свою опеку и они не смогли ничем нам помочь.

Мы навели в лагере хороший порядок, но если кто из солдат выходил наружу, то французские солдаты их отлавливали и отправляли в третью бригаду, где им создавали весьма сложные условия жизни в окружении враждебно настроенных солдат. Офицеры были недовольны, тем как мы поддерживаемый порядок в лагере и засылали к нам провокаторов из третьей бригады, которые стремились сеять смуту среди нас. Но мы стояли на своем, за председателя у нас был Симченко. Затем третью бригаду отправили в лагерь Курно.

7 августа нас лишили суточного жалования, вина и хлеба, выдавали ограниченное количество говядины, только половину порции на брата. В ответ мы решили обратиться к французскому командованию.

Письмо Главнокомандующему Французской армией. 7 августа 1917 года.

Ввиду случившегося переворота в России, не имея точных официальных сведений о положении дел в России, так как от нас все скрывали, обманывали чуть ли не на каждом шагу, мы солдаты 1-й особой пехотной бригады потеряли всякое доверие к своим офицерам, вследствие чего обострились отношения к нашему командному составу и недоверие к офицерам осложнилось вместе со зверским отношением их к нам – солдатам, со дня прибытия нас во Францию.

По приезду нас во Францию офицеры смотрели на нас как на своих рабов: секли розгами, не считаясь с принципами гражданства, они на каждом шагу старались озлобить солдат, унизить до самой полной низости. Каждый офицер считал себя повелителем бить солдата в морду или даже высечь розгами. Это было их любимое занятие.

Солдату не давали вина, которое полагалось ему каждый день, ему не давалась полностью пища, которая полагалась ему по раскладке. Нам говорили, что мы русские, поэтому мы должны исполнять законы русские и не требовать того, что есть во французской армии, а теперь, после переворота в России, мы получили свободу, равенство и братство. А офицеры нам говорят, что мы во Франции, а поэтому должны подчиняться французским законам.

Против законов Франции мы не шли и не наше дело вмешиваться в политику в чужой стране. Во Франции ведь свое правительство и свои солдаты, они сами могут решить судьбу своей страны и Родины; решать судьбу нашей Родины, находясь здесь, мы не можем, согласно приказу, из России 3215.

Мы потребовали от офицеров декларацию прав солдата, гражданина, но с этого переворота в России у нас до сего времени ее нет.

Офицеры, считая себя бессильными, согласно этому приказу, возмутили солдат и разбили нас в лагере, раздел был по приказанию генерала Занкевича: первая бригада осталась и часть третьей бригады в лагере Куртине, остатки третьей бригады ушли в Фельтен.

Офицеры по приказу генерала Занкевича должны были остаться в ротах, но вышло наоборот – офицеры бросили свои посты, и все убежали от нас в третью бригаду, а нас назвали бунтовщиками, тогда как со дня прибытия во Францию не было никаких беспорядков в 1-й бригаде.

Нам то и дело давали ультиматумы: первый ультиматум был предложен генералом Занкевичем – 48-часовой срок, после чего он хотел расстрелять нас из артиллерии и пулеметов. 2-й ультиматум – не давать нам пищевых продуктов и издал приказание обезоружить нас, окружил нас кругом французскими войсками, был издан приказ выйти навстречу 3-й бригаде для соединения на станцию Клерово (станция Клермон - Ферран), для примирения и принятия нас офицерами, вследствие чего мы – солдаты 1-й бригады вышли без оружия на назначенное место и нас атаковали пулеметами.

3-я бригада хотела силою оружия оставить нас в степи, офицеры не приняли свои роты и не пошли с нами в лагерь Ля Куртин. Нам пришлось возвращаться без офицеров.

Генерал Занкевич сделал распоряжение, чтобы мы сложили свое оружие, но мы солдаты 1-й особой пехотной бригады постановили, что оружие, омытое нашей кровью в боях под Курси и также пока нашей Родине, грозит опасность сдавать ни в коем случае не желаем и впредь еще не отказывались от фронта, где мы еще можем защитить свою родину от немца и покажем всему свету, что мы не изменники, как нас называли наши офицеры. Мы покажем свои боевые подвиги, как показали мы под Курси в апреле месяце.

Теперь по распоряжению генерала Занкевича, согласно изданному им приказу, мы не считаемся войсками, кто же мы? Неужели после столь боевых подвигов, простояв на фронте во Франции более 9 месяцев, мы стали пленными или арестованными. Мы окружены кругом патрулями и нас никуда не пускают из лагеря, даже не можем пойти в местечко Куртин по своим надобностям, нам не дают солдатского жалования и суточных денег с мая месяца, у нас солдаты ходят босые и раздетые и нам не дают никакого обмундирования, которое заперто в цехгаузах начальством. Все от нас отказались, кто тогда должен побеспокоиться о тех солдатах в количестве более 9 тысяч человек, находящихся в лагере Ля Куртин, если мы не считаемся боевой единицей? Здесь нам не хотят дать фронта, но мы просим, чтобы нас отправили в Россию, на русский фронт – там мы покажем свою боевую способность, где оценит наш подвиг вся Россия.

Мы не можем спокойно сидеть здесь и смотреть как гибнет наша родина, мы хотим знать, кто нас бросил здесь на произвол судьбы, при таких обстоятельствах? Жизнь наша невыносимая, мы верные сыны свободной России, верны задачам русской революции!

Солдаты честно клянутся по силе и умению исполнить свой долг на родной земле, мирясь с денежным довольствием, обмундированием, которые нам не дают вот уже 3-й месяц. Нас лишили хлебного довольствия, вместо 2-х франков 2 сантимов нам отпускают 1 франк 38 сантимов, а при такой дороговизне продуктов мы остаемся голодные.

А теперь мы просим французское правительство войти в наше положение, разобрать наши дела и просим снять находившийся в лагере Ля Куртин надзор за нами, как над пленниками и опровергнуть все ложные слухи, что мы, якобы, разбили в местечке Ля Куртин все магазины, перебили жителей – как вам говорили наши офицеры, которые приезжали по делам службы.

Просим открыть все картины, находящиеся в лагере Ля Куртин все эти вздорные слухи и притеснения подрывают доверие солдат.

Просим дать нам ваших офицеров, хотя бы по одному на батальон, для наблюдения за ходом занятий и подготовки нас на фронт до прибытия наших делегатов 1-го и 2-го полка из Петрограда вместе с командным составом.

Ответ на наше письмо был таков:

«Французская главная квартира, разобрав эти строки письма отвечает, что французские власти не могут вмешиваться в распоряжения русских войск и французская республика не может разбираться с вашими делами, у вас есть свои представители, а затем просим принять возвращенные ваши бумаги, которые переданы коменданту».

11 августа было поймано 11 французов, которые носили прокламации от 3-ей бригады, выяснили в чем дело и отпустили.

12 августа прибыли к нам офицеры. Они сказали, что от временного правительства. Собрали отрядное собрание с их участием. Председателем отрядного совета был Глоба. На нем офицеры стали выяснять: почему не хотим идти на французский фронт. Наши представители их спросили, а почему они не хотят выяснить про наши наболевшие нужды? Офицеры предупредили нас, что если мы не пойдем на фронт, то генерал Занкович уморит нас голодом. В ответ делегаты сказали, что итак мы получаем половину пайка. На этом разошлись каждый при своем мнении.