"Солдат-путешественник света Афанасий Носов или записки русского солдата во Франции"

14 декабря зачитали приказ, что мы можем вступить во французское гражданство. Желающих не нашлось.

18 декабря нас повели стирать свое белье в ручье. Один из солдат купил хлеб на свои деньги, но французский офицер отобрал его и деньги не отдал.

25 декабря наступило Рождество христово. Встречали мы его в тяжелых условиях вдалеке от Родины и своих родных. День был солнечный. Нас вывели из-за проволоки и построили повзводно, ротные поздравили с праздником и обещали вечером выдать нам по 2 апельсина и 5 ягод. Так прошел праздник. Хотя и деньги были, но купить нам ничего не разрешали.

1 января 1918 года стояла прекрасная погода, было жарко. 3 января нас навестил французский генерал. Кормили нас очень плохо, выдавали хлеба, приблизительно один фунт с осьмой, на работу выводили носить камни из речки для постройки дороги в лагере.

6 января день торжественный на Родине, а здесь одна тоска гложет.

12 января нас разбили поротно и меня назначили в 4-ю роту 2-й взвод.

13 января в третьей группе у солдат отобрали личные вещи, грабеж полный. Жизнь дальше некуда.

18 января нам разрешили написать письма домой. Погода установилась теплая, а жизнь наша несносная.

22 января нам огласили приказ:

«От французского военного министра изъявляю, что в иностранный легион не разрешается поступать, а желающие могут поступить в русский легион, который будет находиться во Франции под полной властью французского правительства, не вмешиваясь ни в какие комитеты. Подписавший: «я ниже подписавшийся крестьянин не вмешиваюсь ни в какие дела», подпись своей рукой».

Но желающих поступить в русский легион тоже оказалось мало, а потом и вовсе не нашлось.

Жизнь наша была скверной: находились мы в ограниченном проволокой пространстве размером 100 сажень в длину и 90 – в ширину. Заставляли работать - рубили дрова, носили камни. Кто отказывался, не давали есть до тех пор, пока мы все не отказались. Кто заболел, заставляли носить утяжеленный мешок с камнями в 20 кг и сажали за проволоку.

29 января в три часа утра выгнали на плац для построения, те кто не успел или был болен были палками и камнями. В отношении нас французы зверствовали: забирали одежду, обувь, письма и книги. На работу гоняли 7 км от лагеря два раза в день из них две версты надо было идти в гору. У многих стали болеть ноги, но врач не призвал никаких заболеваний.

3 февраля 1918 года на выдали денежное довольствие в размере 3 франка 85 сантимов (суточные 25 сантимов).

18 февраля вместо 600 гр. хлеба выдали 500 гр., урезали и без того малый паек. Это вызвало волнение и 22 февраля - паек восстановили.

1 марта вторую роту обязали принести до обеда камней 6 раз, они не успели. Тогда их окружили конвоем и не дали вообще обеда. Мы приняли решение поддержать наших товарищей, не выходить на работу и оказать помощь больным. В ответ комендант лагеря окружил нас караулом с пулеметами и стали обстреливать поверх голов. Затем трех наших товарищей, в том числе и моего друга Антона Иванова угнали в тюрьму.

Вот дождались праздника Святой пасхи – 22 апреля: солнышко ярко светит, а нам нет никакой радости, так как мы далеко от нашей Родины и гложет нас тоска. Проходят дни за днями, а конца нашим бедам нет. В 12 часов нам в честь праздника выдали 1 банку мясных консервов на двоих, 1 банку сардин и два яйца на троих, по 15 винных ягод, по чашке вина и 50 сантимов на человека.

В конце концов от такой жизни некоторые из нас решили бежать, но кругом море и у них ничего не вышло. В лагере нас было 1300 человек и всех разослали по буржуям на работы, где мы находились до 22 мая 1918 года.

22 мая в 4 часа утра нашу роту повели на работу вдалеке от лагеря пешком. Шли мы пятеро суток и прошли 125 км. Наш взвод поставили работать на винограднике: поливали, вязали, опыляли и посыпали серой от насекомых. А когда он стал созревать, окапывали. Работали по 10 часов в день. 20 сентября виноград созрел и стали мы его убирать. Стояла сильная жара, ни капли дождя. Еды давали нам мало и от такой утомительной работы, многие заболели и работать не могли. 11 человек отправили в госпиталь в город Алжир. Наконец, 3 сентября разразился ливень, который поливал длительное время, и мы уже не могли работать. Нам попался хороший хозяин, который несмотря на это каждый день давал нам хлеба, вина и сигарет.

Находясь здесь мы узнали, что Болгария запросила мир, за ней Турция, Австрия. В Германия началась революция и у Вильгельма отобрали престол.

7 сентября 1918 года в 2 часа 30 минут из дома выбежал хозяин и закричал: «Война закончилась!». Мы прямо остолбенели, как будто с души свалился камень. Хозяин объявил, что через три дня наступит мир и попросил нас поставить вышку с флагом, что мы быстро соорудили.

10 ноября, в понедельник, в 9 часов утра выбежала хозяйка с криком: «Война закончилась!» Хозяин поднял флаг, и мы стали кричать «Ура!» Так закончилась кровавая бойня, стоившая жизни свыше 15 миллионов человек.

Затем нам объявили, что во всех воющих странах вспыхнула революция. Хозяин в честь этого устроил праздник и зарезал для нас 10 петухов. А ребята наши поймала дикую козу и ее зарезали, устроили обильный обед. Все пошло в ход: мясо на стол, кожа на бубен, кости на мундштуки, а ноги на хлыстики. Вот так пострадала коза за прекращение войны.

Жизнь наша стала легче. Когда прекратились дожди и восстановилась погода, начала хорошеть природа: трава пошла вверх, цветы появились и воздух стал ароматным. Даже в России я не видел такого количества цветов на лугах, появились апельсины и лимоны. На Родине теперь зима, холодно, а здесь тепло, все цветет, вокруг равнина на многие версты. Земля принадлежит буржуям и на них работают бедно живущие арабы. А богачи – это французы, испанцы, англичане и даже немцы и швейцарцы.

1 декабря от нас убрали конвоиров, а 10 декабря нам зачитали приказ – русским солдатам разрешается посещать кафе, рестораны и ближайшие деревни. Несмотря на это, все наши мысли были о нашей дорогой Родине, где уже второй год царит свет, свобода и братство, равенство всех людей. Хотя кругом меня цветет природа, люди наслаждаются жизнью, а у меня на душе печаль и тоска, не дождусь дня, когда смогу воспользоваться свободой.

25 декабря наступило французское рождество и в честь этого нам выдали по два апельсина. А через несколько дней запретили русским солдатам заходить в кафе и рестораны, продавать нам водку и все спиртные напитки. Несмотря на это мы сумели достать ром, дюкирку и 180 литров вина и отметили рождество. Праздновали три дня.

30 декабря ходили к морю. Трое из нас решили искупаться, только залезли в воду и тут же выскочили – очень холодная вода. Вернулись на ферму, поужинали и пошли встречать наших товарищей, возвращающихся из Алжира.

Наступил Новый 1919 год. А 6 января 20 человек, в том числе и меня, отпустили посетить город Алжир, где мы посетили парки, театр, посмотрели на памятники и многое другое. Было очень интересно. Нау улицах гуляли много людей, встретили и своих сослуживцев, которые рассказали нам о своих невзгодах. Погода стояла теплая и все вокруг цвело. Местные нам рассказали, что в это время года часто идут дожди и поэтому все цветет, даже больше, чем в мае.

13 января произошло небольшое наводнение. Перед этим, четыре дня лил сильный дождь и слегка залило шоссейные дороги и разрушило железнодорожный путь.

24 февраля опять прислали конвоиров и запретили выходить. Через несколько дней, утром, приехал подпрапорщик, который командовал всеми взводами и запер нас в помещении. Двоих взводных арестовали и посадили в карцер, за что не ясно, а нас в 4 часа дня выпустили.

Нам сообщили, что 2 февраля состоялась конференция на острове Принцесса, в Мраморном море. Там же выпустили газету, где было написано, что 12 и 19 февраля 1030 инвалидов русской армии пароходом «Межалиа Еллагь» выехали в Россию, через Копенгаген.

1 марта нам выдали жалование по семьдесят пять сантимов. Мой приятель, Василий, заболел и был отправлен в госпиталь.

12 марта нас отправили на ферму Руйбы, где мы стали работать: косили траву и срезали виноград. Пребывание здесь было отравительным, товарищи наши заболевали лихорадкой каждый день по 9-10 человек из 46, а врачей вообще не было, уколы от лихорадки тоже не давали. Продовольствие было скудным, даже иногда не давали кофе, мясо мы уже не видели пять месяцев. За работу нам платили по 50 сантимов в день, на свои деньги покупали хину, которая стоит 50 сантимов за грамм. Так мы на свои деньги лечились. Наконец, дождались пасхи.

18 апреля было утро морозным и погибло много стеблей виноградника.

5 апреля 1919 года от большой скуки устроили небольшой спектакль, затем пели марсельезу и похоронный марш и разошлись на покой.

Придумал небольшое стихотворение:

Святой творец, сегодня твое воскресенье

Ты видишь сынов своих, их тяжкие мученья

Успокой же нас, благослови своей могучей рукой

Открой нам путь ты к Родине своей.

Святой день пасхи ничем не отличался от прошлых воскресений: от казны денег не дали. У кого из нас остались несчастные сантимы, тот купил себе продуктов. Мы же, вчетвером, достали бутылку рома, килограмм колбасы, 2 десятка яиц, полкило сала и неплохо отметили праздник. Хотя можно было пойти погулять, но я остался, потому, что смотрят на тебя как на зверя в этой проклятой солдатской шкуре.

Так мы провели четвертую пасху вдали от Родины: первую – на пароходе страдали, вторую – на фронте, в наступлении, третью – в Африке за колючей проволокой, а четвертую – на ферме под конвоем. Что ждет нас дальше? Ничего не известно, только одна газета написала, что скоро все русские, желающие вернуться на родину, будут отправлены домой. Дай бог.

В этот раз пасху мы праздновали два дня, проведя, в основном, время в постели, а затем жизнь потекла своим порядком. Одна из газет сообщила, что нашу делегацию отправили в город Дюркинхен, а оттуда в Россию. Это были представители наших солдат с острова Экке.

А у нас жизнь продолжалась без изменений. Приближается 1 мая, среди местных жителей царит волнения.

1 мая наступил, нам дали его отпраздновать, но запретили покидать ферму. Французские газеты писали, что в Париже прошли манифестации и митинги, несмотря на запреты. Все фабрики заводы, магазины и рестораны, были закрыты. На улицах происходили столкновения с полицией, пострадало около 700 человек с обеих сторон, в том числе секретарь конфедерации Жуо. Такие столкновения прокатились по всем городам Франции, Германии, Португалии, Англии и Италии. Рабочие добились установления 8-часового рабочего дня. У нас все по-прежнему.

Солдатам социализма.

Первого мая – праздник народный,

Праздник познания жизни свободной

И исполнения ожидаемых надежд

Празднует весь работящий народ

В знак исполнения снившихся грез. и т.д.

Вскоре нам разрешили прогуляться к морю. По дороге мы повстречали небольшие домики, заселенные арабами, а затем перед нами открылась синеющая даль Средиземного моря. Недалеко нашли небольшое местечко, Анталья, и в нем шикарный ресторан. Мы расположились в нем и хорошо посидели, вспоминая нашу Родину, расположенную через все моря и океаны. Вечером возвратились на ферму.

Глава девятая. Провозглашение мира и возвращение домой.

7 июня, весь день лил дождь, а на следующий день, в воскресенье, был праздник троицы и нам разрешили погулять в местечке Руйба. На улице гуляли много народу, все с довольными лицами, глядя на нас с торжествующими взглядами. От такого отношения мы нашли кофейню и залили немного сердце проклятым алкоголем. Потом пошли во второй взвод, который находился на другой ферме, вместе с ними устроили спектакль и праздновали троицу два дня.

28 июня до нас донеслись орудийные выстрелы со стороны города Алжир, колокольный звон – так отмечали подписание мира.

29 июня в честь этого были вывешены флаги всех стран на домах и даже на пароходах. Прошло 8 месяцев со дня подписания перемирия, у нас никаких перемен и даже слухов о каких-либо изменениях. В Париже состоялась двухнедельная забастовка рабочих трамвайных и электрических движений и угольных шахт. В Бельгии и в Италии по всем городам прокатились митинги, на которых с большим возмущением высказывались в отношении германского народа. По условиям мирного договора все суда Германии должны были отданы союзникам. Однако матросы отказались и потопили:11 броненосцев, 5 линейных крейсеров, 7 легких крейсеров, 49 истребителей и значительное число подводных лодок, а сами ударились в бегство на лодках.

4 июля установилась сильная жара. С пустыни Сахара подул горячий ветер, а мы не знали, что нам делать, так как в нашей жизни ничего не менялось, несмотря на подписание мира. В этот день отмечали в Париже праздник в честь Американской республики: северной Америки –федеративной, южной – демократической.

10 июля приезжал представитель Франции и выяснял есть ли среди нас граждане Эстонии и Латвии, мол их отправят в Россию. Почему их, а не всех нас? Продолжались появляться всякие нелепые слухи о нашей отправки, но ничего не происходило.

7 сентября, в воскресенье, наши товарищи были в городе Алжире и видели в порту русское судно «Александр 3», на него шла погрузка из некоторых наших отрядов, всего 1500 человек. Это были не те люди, которых отправляли на принудительные работы в военном обмундировании, а те, кто записывался добровольно в легион. Во французских газетах написали, что вскоре всех русских отправят на родину небольшими отрядами. Мы уже проживали в Африке в течение 20 месяцев и состояние наше было тяжелым. Нам приходилось постоянно работать с киркой.

Наконец, 14 сентября 3 часа дня, к нам на завод, где мы работали прибыл унтер-офицер и сообщил, чтобы приготовили свои вещи, затем нам выдали деньги. В честь нашей отправки, хозяин фермы отдал нам несколько петухов и по две бутылки вина на брата. В эту ночь уже никто не мог спать, все мысли были о Родине, весь разговор был о наших родных.

18 июля в 4 часа мы ушли с фермы. Сборный пункт был в городе Медеа. Мы сели на поезд и поехали на станцию Мизон Карс, где просидели до 6 часов вечера и затем погрузились опять на поезд и должны были доехать до очередной станции, где надо было сделать пересадку.

19 июля в 12 часов, наконец, прибыли на станцию Медеа, где нас разместили в каменной крепости, в казарме. Там спали на цементном полу и многих появился насморк. Так нас благодарили напоследок наши союзнички.

3-го октября прибыло еще несколько сотен наших товарищей и всего нас стало 1200 человек. В этот же день нас погрузили на пароход, и мы отправились в очередное путешествие по морю. На четвертые сутки около 5 часов вечера остановились на якорь у Дарданельского пролива.

9 октября вновь тронулись в путь прибыли в город Дарданеллы, владычицей которого является Англия. На следующий день в два часа дня прибыли в Константинополь, где нас перевели на другое судно, потому что на старом пароходе лопнули котлы и его признали неисправным. К нам добавили еще 900 солдат и всего нас стало 2105 человек.

13 октября в 9 часов мы проехали, вернее проплыли Босфоры, и прибыли в Севастополь через 30 часов.

14 октября нас не приняли русские власти, объявили карантин. Пароход покидать запретили.

18 октября отправили в Новороссийск. Выходя из порта, мы видели только итальянские и английские крейсера, даже ни одной русской шлюпки не встретили. В Новороссийске опять нас не приняли и отправили на Феодосию. Но и здесь нам объявили карантин. Сказали, что в 13 верстах от города находится Махно.

21 октября нас отправили назад в Новороссийск, куда прибыли в 2 часа 35 минут. Простояли на якоре двое суток и в 11часов утра разрешили высадку. Такое отношение к нам нас не обрадовало, мы вытерпели такие муки и страдание на чужбине, а дома нам были не рады. Из французского конвоя мы попали в русский и под вооруженным сопровождением отправили нас на станцию. В шесть часов вечера мы уже ехали по Кавказской железной дороге.

24 октября в 10 часов утра прибыли в город Екатеринодар, 25 октября в 5 часов прибыли в Армавир. Здесь меня зачислили в первый взвод второй роты, как военнопленного и на следующий день выдали винтовку и погнали в караул. Всего нас, прибывших из Франции было более 15 тысяч солдат. Содержание было «приличным»: давали полфунта хлеба и суп – такой, что облей собаку, так с нее шкура слезет. Но ничего, мы привычные. Стали продавать все, что у кого было: платочки, карточки и всякая чепуха. Надо же было чем-то кормиться.

26 октября произошёл несчастный случай: крушение поезда на 47 версте от станции Кавказская, было много жертв среди солдат и гражданских.

5 ноября выпал снег, который растаял за три дня. С нас стали требовать дисциплину, как в старое царское время: проводились усиленные занятия и через день стояли в карауле. Среди нас началась эпидемия тифа, только за один месяц положили в госпиталь 600 человек, из них 25- 30 человек умирает.

21 января все здоровые солдаты, прибывшие из Франции, были отправлены в Ставрополь для укрепления обороны города. Ожидалось наступление Красной Армии.

15 февраля в 12 часов ночи нас построили и вывели на позиции, для боя с красными. В 10 часов началась артиллерийская перестрелка и пулеметная стрельба. Я с нетерпением ждал прихода Красной Армии и спрятался на крыше госпиталя. Днем появились отступающие кадетские войска и на соседнем здании установили пулемет с одним кадетом. Я слез с крыши и подобрался к нему сзади и стал в него стрелять. Он испугался, схватил пулемет и убежал, а через 10 минут появились красные. Я с радостью их приветствовал, как своих братьев. Мы вместе отправились в центр города, где собралась публика и все радовались освобождению от варваров.

1 марта я явился в комендатуру для распределения, но там был полный беспорядок, и я ушел. Через несколько дней в городе началась паника, наступали теперь уже белые. Я бежал вместе со всеми. Мы прошли 200 верст и добрались до города Ростов, где я получил пропуск для проезда в город Брянск. Продукты для проезда мне не выдали, но помог один из знакомых. Таким образом я доехал до Брянска и оттуда уже пешком пошел домой. Так завершилась моя служба.

А вот как описывает ситуацию с солдатами лагеря Ля Куртин офицер штабс-капитан русской армии В. Васильев в своей книге «Русский легион чести». Привожу выдержку:

1917 год Военный лагерь «Ля Куртин». 1-я Особая пехотная дивизия.

Разнузданная, распропагандированная толпа в солдатских шинелях, потерявшая человеческий облик, с озлобленными, озверелыми, бушует, пьянствует и безобразничает в военном лагере «Ля Куртин». Жители соседних сел по вечерам запираются на запоры. Трагическое положение русских офицеров, оскорбленных своими же солдатами. Никакие «грозные» приказы из Петербурга не в состоянии утихомирить эту толпу, разжигаемую появившимися из всех дыр юркими революционерами-пропагандистами интернационального типа.

Но не все чины 1-й особой пехотной дивизии поддались этой пораженческой пропаганде. Если 1-я Бригада (1 и 2 особые полки), набранная главным образом из фабрично-заводского элемента Московской и Самарской губерний, сразу же стала выдвигать антимилитаристские лозунги и требовать немедленного возвращения в Россию, то111-я Бригада (5 и 6 особые полки), набранные из здорового крестьянского элемента уральских губерний, пыталась противостоять.

Произошел раскол. 11 июля 1917 года, около 7 часов утра верные солдаты со всеми офицерами оставляют лагерь и проходят с ощетинившимися штыками и направленными на обе стороны заряженными пулеметами между двух стен разъяренной толпы с грозящими кулаками и дикими криками: «Продажные шкуры».

Шествие замыкает верный мишка – медведь, окруженный стражей. В бессильной злобе в него кидают камни и палки. К удивлению, всех, Мишка шел с полным достоинством, спокойно передвигая своими лапами, слегка лишь ворча, как бы желая сказать: «Ну и времена, ну и нравы!». Отряд верных встал лагерем в палатках около города Фэлэтэн, в 23-х км от «Ля Куртин». 10 августа отряд был перевезен по железной дороге в летний лагерь Курно, близ Аркашона.

В начале сентября пришел приказ из Петрограда о немедленной и окончательной ликвидации «куртинских» мятежников. Сформированный для этой цели сводный полк в ночь на 16 сентября окружил мятежный лагерь. Французская кавалерийская бригада, на всякий случай, стала сзади вторым кольцом. Ультиматум – в трехдневный срок сдать оружие.

Редкие выстрелы русской батареи на высоких разрывах дали понять, что шутить не время, и что непокорным надо выбрать: или сдаться, или принять бой. Большая часть «куртинцев» сдалась в первые же два дня. Осталось несколько сот вожаков, не пожелавших подчиниться. Дабы избежать лишних потерь в этом первом гражданском бою, решено было атаковать с наступлением ночи. Лазутчики донесли, что оставшиеся разбили винные погреба и «набираются храбрости» усиленным потреблением вина. Каждая рота «верных» получила точное задание. В полночь сводный полк двинулся вперед…

К утру все было закончено. Потери минимальные. Началась сортировка. Главари и зачинщики были переданы французским жандармам и интернированы. Остальные разбиты на «рабочие роты» и разбросаны по всей Франции. Сводный полк вернулся в летний лагерь «Курно». Первое время все вошло, как будто, в норму. Велись занятия, маневры, солдаты чисто и по форме одеты, подтянуты, отдают честь офицерам. Но недолго длился этот рай. Пропаганда и здесь сделала свое грязное дело. Постепенно солдат верных стал терять воинский облик. Офицерство, неподготовленное к политическим потрясениям, растерялось, не зная, что делать. Старшие начальники не получали никаких инструкций. Красный Петроград молчал.

Среди этого хаоса, подлости, малодушия раздался смелый голос рыцаря без страха и упрека полковника Готуа, гурийца родом, (командира 2-го особого полка). Он звал офицеров и солдат встать на защиту поруганной чести России и русского мундира. Он звал формировать Русский Добровольческий отряд и довести вместе с союзниками борьбу до победного конца, чтобы в день перемирия в рядах союзных войск была бы хоть одна русская часть с национальным флагом.

Вот такая история двух людей: солдата и офицера русского экспедиционного корпуса, воевавшего во Франции, на стороне союзников. Но на этом рассказ не прекращается. Афанасий Демьянович Носов продолжил искать своих товарищей, по несчастью.

Рассказ А. Иванова.

Прошли годы, пока мне удалось найти некоторых моих товарищей по несчастью, которые делили со мной все тяготы солдатской жизни и участвовали в войне с Германией на территории Франции и как их «отблагодарили» за то, что они жертвовали собой во имя чужого народа. Вот, что они рассказали мне:

Антон Иванов, с которым меня разделили в Африке, поведал о своей дальнейшей жизни: (повествование идет от первого лица)

«Как ты помнишь, 1 марта меня, Николая Петрова и Сергея Митрохина, под конвоем отправили в город Медеа. Встретил нас комендант, фамилию его я не запомнил: высокий, худощавый, с длинным орлиным носом, типичный француз, он молча уставился на нас и длительное время рассматривал. Затем с прононсом, заговорил по-русски с сильным акцентом: «Я длительное время проживал в России и хорошо знаю вашу страну и вас, русских. Я знаю, что вы очень упрямый народ и не любите власть, какой бы она не была. Раз вас ко мне направили, значит вы не хотели подчиняться власти. Но я вас научу, что не подчинение власти влечет за собой сильное наказание. Для начала вы посидите 10 дней в подвале на одной воде, если кто захочет изменить свое положение, пусть сообщит, я подумаю». С этими словами нас отправили в подвал, где пол был каменный, спали мы на своих шинелях и рюкзаки подкладывали под голову. Гулять не выводили, кормили, если можно так сказать, выдавая котелок с горячей водой один раз в сутки. Мы решили держаться, несмотря ни на что, но к концу срока, почти не вставали, не было никаких сил. Конвоиры фактически вынесли нас на руках. Комендант с улыбкой встретил нас и спросил: «Ну как? Вы не жалеете, что не слушались власти?» Мы молчали. Тогда он сказал: «Я вижу, что вы до конца так и не поняли, что власть всесильна. Тогда я вас накажу по-настоящему». И отправил обратно в подвал. На следующее утро нас вывели во двор и конвойный подвел к какому-то сооружению, сказал, что комендант велел посадить на «доску отдыха». Между двумя столбами находились доски, прибитые к ним и по краям заборы. Подвели вначале меня и усадили на ребро доски, ноги и руки на полную длину вытянули вперед и закрепили на заборе, а кисти рук и ступни закрепили по другую сторону забора. Сидеть на ребре доски и так было очень больно, а находится в таком положении просто невыносимо, спина в буквальном смысле, трещала. Освободили через час, я встать сразу не мог, валялся на земле долгое время. Эта пытка продолжалась четыре дня. Зато стали кормить, выдали даже кашу. На четвертые сутки опять появился перед нами комендант и спросил с издевкой: «Ну как теперь, товарищи русские, вы не передумали о своем поведении? Я предлагаю вам поступить на службу во французский или русский легион и отправиться на войну, тогда все мучения у вас прекратятся». Мы продолжали молчать. Комендант улыбнулся и сказал: «Даю время вам до утра, если передумаете, сообщите. Если нет – будет еще хуже». И отправил нас опять в подвал. Мы решили терпеть до тех пор, пока сможем. Наутро нас выгнали на улицу и погнали как зверей по дороге. Конвоировали нас два солдата-араба на лошадях. Мы были без обуви, почва нагрелась на солнце и идти было больно. Прогнали нас километров 10, вышли на берег моря в какой-то лагерь. Но там не остановили, а провели через него. На берегу мы увидели большое колесо, как колесо обозрения в Париже. Оно висело на двух железных столбах, нижняя его часть находилась в метрах семи от земли. К одному из столбов приделана была лестница. Вместе с конвойным мы поднялись по ней и встали на ступеньку сбоку колеса, они имелись вокруг всего колеса. Конвойный сошел и нажал на какой-то рычаг, колесо стало поворачиваться. Держаться было не за что, еще немного и мы бы свалились с большой высоты и расшиблись. Чтобы не упасть надо было перейти на другую ступеньку и так мы шагали в течении десяти часов. К концу дня ноги стали как деревянные и мы еле-еле ими двигали. Потом мы узнали, что данное колесо было местом наказания рабов, которые не подчинялись. Выдержали мы это издевательство три дня, а затем категорически отказались идти, заявили, что пусть лучше расстреляют. Тогда нас повели в другое место за лагерем. На земле лежали чугунные решетки, внизу цементные чаны, врытые в землю. Дали в руки каждому по ведру и подняв решетки, посадили каждого из нас в отдельный чан. Чан был вышиной свыше двух метров и шириной в полтора метра, в нем имелось два отверстия: одно на дне, а второе на стене, на высоте около метра. Честно говоря, я даже обрадовался, что так можно даже отдохнуть от всех издевательств коменданта и уселся на ведро. Но через несколько минут из нижнего отверстия полилась холодная вода. Я подумал, что это такое наказание водой и что ничего страшного, потерплю. Но вода прибывала и прибывала. Дошла до отверстия и все равно прибывала. Тут я понял, для чего мне дали ведро: необходимо было сливать воду в верхнее отверстие, иначе можно захлебнуться. И так целый день, не разгибая спины, я боролся с прибывающей водой. После 10 часов пребывания в чане, в барак мы уже идти не могли, ползли на четвереньках. На третий день Митрохин не выдержал, стал кричать, что у него нет сил и просил о помощи. Но чем мы могли помочь, находясь в таком же состоянии. Так погиб наш товарищ. После чего с Петровым мы решили, что так дальше невозможно бороться и надо согласиться с приемом в русский легион. Комендант только рассмеялся и заявил, что бороться в ним было бесполезно. Нас перевели казарму, выдали новое обмундирование и стали хорошо кормить. За две недели мы приобрели более-менее нормальный человеческий облик. За это время к нам стали подвозить еще таких же мучеников со всей Африки, все бывшие наши товарищи по лагерю Ля Куртин. Никто из них добровольно идти воевать не хотел, но других вариантов не было. Собирались небольшими группами и решали, как избежать новой бойни: бежать по прибытию во Францию, кто-то предлагал бежать в Испанию, кто-то в Швейцарию. Но не знали, как местные власти отнесутся к нам, выдадут Франции или нет. Если выдадут, то тогда уже точно отправят в Африку и там погубят. Так прошло около месяца, собралось нас около 150 человек и на пароходе отправили вначале в Марсель, затем еще дальше, в Тулон.