Я тебя доломаю

Глава 19

Саша.

Собачка протяжно заскулила, переминаясь с лапы на лапу по ногам Глеба, словно втаптывая влагу в его и без того изгвазданные шорты.

Парень застыл, глядя на меня и машинально положив ладонь на голову щенка.

Сердце бешено колотилось в груди. Я хотела высказать ему то, о чём думала долгое время. И мне было всё равно, даже если бы он рассмеялся мне в лицо. Но почему-то слова всё равно не хотели срываться с губ, безбожно застряв в глотке острым комом.

И он сам будто испытывал то же самое. В море его глаз было слишком много всего. Молчание не было неловким, но оно затягивало и с каждым мгновением становилось всё… откровеннее.

— Может, ты всё-таки назовёшь её как-нибудь?

Я выгнула бровь, словно спрашивая, действительно ли он хотел поговорить именно об этом.

Да и… почему я должна была давать имя его собаке?

Парень ещё почему-то ждал от меня чего-то вроде умиления. Будто не понимал, что все его действия кажутся мне подозрительными и, откровенно говоря, вызывают лишь паранойю.

— Имя? — прошептала я, когда поняла, что с темы он не съедет. Точнее, что успешно съезжает, но непонятно, с чего именно. Что там могло таиться такого в его тёмной душе? — У меня вообще-то плохо с фантазией, я не гуманитарий. Назови её Ссыкушка, не знаю, — я усмехнулась.

Он недоумённо моргнул, а затем рассмеялся.

— Ты… — выдохнул он в итоге. — Ты невыносима.

— Не нравится? — я внимательно посмотрела на рыже-белую малышку и стала перечислять первое, что приходило в голову: — Апельсинка, Лупоглазка, Лида — типа лидокаин, Скай — потому что скулит, Печенька, Тыковка…

— Боже, тебе что, пять лет? — ухмыльнулся он.

— Ну тогда Лулу.

— Почему?

— Просто, — я пожала плечом и немного поморщилась, — Лулу и всё.

Он задумался, почесав щенка за ухом, и в итоге кивнул.

— Хорошо. Значит, Лулу.

Я удержалась, чтобы не спросить, почему вдруг его собака будет носить имя, которое я придумала. Неужели хочет, чтобы я к ней привязалась, чтобы потом утопить её в моём унитазе? Так ведь обычно поступают психопаты?

Хотя у него был такой потаённо-взволнованный вид, что я начала чувствовать, что это только со мной что-то не так и только у меня без причины появляются столь мрачные мысли.

Я просто уже потеряла логику в его действиях, его собственные поступки и слова Андрея Викторовича накладывались на это. Было не по себе.

Но мне не хотелось снова говорить ему гадости.

Я думала совершенно о другом.

— Глеб… — продолжила я. В первый раз он перебил меня, но в итоге так ничего и не сказал сам. — Прости меня, — я собрала всю волю в кулак и посмотрела ему в глаза.

— Что? — ответил он нарочито непринуждённо, хотя я почувствовала, что он напрягся ещё больше. — Всё-таки хочешь признаться мне, как на самом деле оказалась в моей комнате?

Я проигнорировала это. Он делал всё, чтобы оттянуть неизбежное. Но почему так поступал? Этого понять мне было не дано.

— Я не должна была ничего тебе говорить. Ты меня разозлил, и я… Не надо было лезть в твои отношения с отцом и…

— Замолчи, — попытался оборвать меня он. Тихо и быстро. Раздражённо.

— Я так не думаю! — я повысила голос и быстро продолжила. Меня мучила совесть, и я хотела высказаться, несмотря ни на что. — Я ничего не знаю о тебе. Я никто и не могу судить. Мне всё равно, правда, у меня и в мыслях не было…

Голос дрогнул, мне стало неловко. Может быть, не стоило этого говорить. Может быть, он уже забыл обо всём и ему было всё равно. А мои извинения только больше разозлят.

Так и случилось: Глеб снова выглядел злым, вот только как-то не так, как я ожидала.

— Да что ты извиняешься, твою мать? — спросил он резко. — Это я должен извиняться. Зачем я, по-твоему, сюда пришёл? Это же я на тебя наехал, ты тут вообще ни при чём. И после всего, что я сделал, ты ещё мало сказала.

Я вдруг немного нервно усмехнулась. Он заметил это и не по-хорошему разволновался ещё больше.

— Что ты улыбаешься?

— Просто, — выдохнула я. — Ты кричишь на меня, потому что… я извинилась, хотя ты сам собирался извиниться. Может быть, это тебе пять лет?

— Я не кричал, — он осекся и застыл на несколько мгновений с перекошенной челюстью. — Извини. Саня, я не должен был лезть в твою медкарту.

— Так… это не Роман Иванович тебе про меня рассказал?

Мне было неприятно обсуждать эту тему. И странно, что Глеб интересовался моим здоровьем. Ничего хорошего во взгляде постороннего человека на твои самые больные места быть не может. И всё же, уж лучше его нездоровый интерес, чем знать, что я не могла доверять собственному врачу хоть немного.

— Нет, я вообще не должен о тебе думать, не то что спрашивать, — ответил он. — Я просто хотел понять, что происходит. Понимаешь?

Он посмотрел на меня с таким странным чувством… Это была не жалость, но ему было жаль.

— Глеб… — выдохнула я. — Отец так и не поговорил с тобой?

Он не сразу ответил, отвлёкшись на Лулу. Она едва не спрыгнула на пол, так что он убрал её назад в переноску и закрыл решётчатую дверцу. И чего приносил?

— Может, шорты снять… — пробормотал он, досадливо глядя на свои ноги.

— У щенков моча не такая противная, как у взрослых собак, — произнесла я без эмоций, хотя на «хи-хи» немного пробивало. — И не так сильно пахнет, как у кошек или людей. Меня не сильно смущает. Уж лучше смотреть на обосанные шорты, чем на твои трусы.

— У тебя… — он усмехнулся, — очень странные предпочтения, Саня.

— Никто раньше не додумался звать меня так, — заметила я просто ради перехода к более важной теме. — Твой отец сказал мне, что поговорит с тобой. Но раз он этого не сделал… Я расскажу тебе то, что он сказал мне в больнице.

Он застыл на месте и ничего не ответил.

Так что я, отъехав немного в сторону (потому что сидеть на коляске к нему впритык без Лулу между нами было странно), начала рассказывать. О том, что из-за болезни люди часто слишком много думают о прошлом, о своих плохих поступках, о том, что будет после смерти. Что у Андрея Викторовича просто случился порыв помочь мне, тем более что когда-то давно он знал мою маму. Ему необходимо было сделать что-то хорошее перед собственной операцией. Просто чтобы быть спокойным.

Между нами ничего не было. И то, что я оказалась в итоге в комнате сына мужчины, — случайность. Удачное или не очень стечение обстоятельств.

Глеб сначала слушал меня спокойно, будто обо всём знал и так. Но когда я рассказала, что его отец был другом моей мамы, он изменился в лице и с каждым мгновением всё больше стал походить на демона.

— Так что… — закончила я тихо. — Я правда никто. И никакого заговора против тебя нет. Через пару месяцев я исчезну, и тебе вернут твою комнату. Я не знала, что стесню тебя, правда, иначе бы не согласилась…

Он смотрел на меня будто стеклянными глазами. Было видно, что на мои последние слова ему было плевать.

— Глеб? — спросила я.

— Да иди ты… — он вдруг подорвался с кровати, застыл на мгновение, нависнув надо мной жуткой тенью, а затем развернулся и вышел из комнаты.

— Что опять не так? — крикнула ему вслед.

— Ты полная дура, вот что, — ответил он и снова хлопнул дверью.

Вот и поговорили.

Глава 20

Саша.

Несколько дней назад.

— У меня, возможно, осталось мало времени, Саша, — выдохнул Андрей Викторович.

Он всё ещё сидел напротив и смотрел прямо на меня сквозь стекло прямоугольных очков.

Я плохо себя чувствовала. И что ещё важнее — вообще не понимала, почему мужчина делился со мной откровениями. От этого становилось не по себе.

Наверное, стоило сразу прервать его и настоять на прекращении нашего «сотрудничества». Но я всё же не спешила этого делать.

— Я жалею о том, как прожил свою жизнь. Слишком много хотел, слишком много времени и сил отдавал на то, чтобы обслуживать свои амбиции. Мне всегда было мало, я не мог радоваться никаким успехам дольше минуты. И слишком поздно понял, как мало в этом смысла. Ты сейчас вряд ли сможешь понять. Тебе, наверное, кажется, что всё очень просто и я обычный дурак. Но это ловушка молодости. Постоянно кажется, что ещё достаточно времени. А потом не замечаешь, как с тебя начинает песок сыпаться…

Я невольно усмехнулась и тут же почувствовала укол боли. Губы были сухие и в трещинах. Лёгкое натяжение порвало тонкую кожу.

— Некоторые работают как проклятые всю жизнь. И не потому, что у них амбиции. Просто выбора нет. Я бы сказала, что таких большинство. И это вся их жизнь — тяжёлый труд, направленный лишь на то, чтобы на столе всегда был кусок хлеба.

— Ненавидишь меня за то, что у меня был выбор? Я много работал для того, чтобы он был.

— А другие просто работали меньше, да? Плохо старались… Все и всегда говорят одно и то же. Я в это не верю. Вы хотите, чтобы я вас пожалела, потому что вы по своей воле и имея все альтернативы «попали в ловушку»?

— Нет, — он нисколько не разозлился, даже улыбнулся. — Уж жалости мне точно не нужно. Я хотел объяснить тебе, почему поступал именно так, а не иначе. Почему, в конце концов, ты здесь.

Я кивнула.

— Это правда очень интересно. Очень интересно, почему вы привезли в свой дом никому не нужную сиротку, с которой вас мало что связывает. И почему позволяете ей её глупые и дерзкие высказывания в вашу сторону, когда ваш сын получает по затылку и за меньшее.

Он моргнул, будто недоумённо. А затем рассмеялся.

Я правда ничего не понимала. Все мои слова, вся моя позиция была просто нелепой, учитывая, что я проходила реабилитацию за его деньги. Он мог бы мне напомнить об этом и не возиться дальше с объяснениями.

Правда, тогда я напомнила бы, что кости имеют свойство срастаться и в государственной больнице, а на всё прочее мне просто плевать.

— Тебе страшно, Саша. Ты пережила за свои почти восемнадцать больше, чем многим достаётся за всю жизнь…

— Давайте не будем об этом, — прервала я его.

— Хорошо. Я просто хотел сказать, что ты очень умная девочка, я о тебе очень высокого мнения. Но всё же ты очень молода, у тебя сейчас играет юношеский максимализм, мир либо чёрный, либо белый. Все через это проходили. Если на данном этапе ты считаешь, что я просто капиталистический ублюдок, который привык слишком много себе позволять — хорошо. Твоё право. Меня это нисколько не задевает.

Я невольно сжала пальцы на простыне. Конечно, он был прав. Даже если мне иногда казалось, что я достаточно умна, чтобы вступать в спор со взрослым мужчиной, который много чего добился в жизни, верить этому было бы последней глупостью.

Но это ведь не означало, что я должна была просто заткнуться, не имея никакого жизненного опыта и морального права на формирование своего собственного мнения?

Так можно поверить во что угодно и позволить сделать с собой что угодно. Ведь мужчина же старше, умнее, опытнее.

— Тогда… — выдохнула я. — Стоит ли нам говорить дальше, если вы будете смотреть на меня сквозь пальцы и не воспринимать всерьёз?

— Просто выслушай меня, — ответил Андрей Викторович. — Ты хочешь уйти, а я хочу это исправить. Не переубедить тебя, а объясниться.

— Хорошо.

— Нет смысла жалеть себя из-за того, что уже прошло. Но меня стали волновать моменты, о которых я раньше не задумывался. Я плохо поступал с некоторыми людьми и изрядно… запачкал свою душу. Можешь смеяться надо мной, вы, молодёжь, наверное, к вере относитесь скептически. Я тоже не ходил в церковь каждое воскресенье. Но чем ближе моя операция, тем сильнее потребность в молитве. Страх смерти один для всех — и для бедных, и для богатых, — его тусклые глаза по-странному, пугающе замерцали. — Я стал больше жертвовать на благотворительность, исповедовался, делал всё, что мог… Думаешь, это слишком цинично? Что я стал проявлять такое рвение лишь из-за желания в итоге не попасть в ад?

— Больным раком детям плевать, из каких побуждений им отправили деньги на лечение, — ответила я, нахмурившись.

Большую часть времени Андрей Викторович был облачён в ауру власти и выглядел не то что нормально — он выглядел опасно.

А теперь сидел передо мной будто почти что труп, уже смирившийся со своей участью.

— Им — определённо да. А вот что думает об этом Бог? — мужчина склонил голову и потёр переносицу. — Я стараюсь, Саша, но не могу изменить свою суть так быстро. Жалею, что не задумался об этом раньше. И почему только человек до последнего мнит, что он бессмертный, прекрасно зная, что пока он дышит, в любую секунду вокруг умирают тысячи других таких же, как он. Кто имел наглость верить, что никогда не умрёт.

Он вываливал мне всё, что, казалось, месяцами копилось в его голове. Просто так, без какой-либо обработки. Я с тихим ужасом подумала, что едва ли он говорил об этом с кем-нибудь другим.

В этом не было ничего удивительного, если в его окружении были только акулы, что бездумно раскроют пасть, как только почувствуют запах крови.

Скорее всего, никто посторонний и не знал о его болезни.

Но и в семье не было никого, кто мог бы его поддержать.

А я была хоть и чужим человеком, но безобидным и к тому же маломобильным и зависящим от него. Со мной он мог не опасаться.

И это выглядело… жалко. В такой жизни, во всех его деньгах действительно не было никакого смысла, раз в итоге ему пришлось разговаривать со мной и не нашлось никого более подходящего.

— Это механизм психики, — тихо сказала я, не вкладывая в слова никакого особого смысла и не стараясь быть уместной. Я просто заполняла тягостную тишину и давала Андрею Викторовичу время, чтобы оклематься. — Если бы люди каждое мгновение отдавали себе отчёт в своей смертности, человечество не продержалось бы долго. Поэтому все механизмы направлены на то, чтобы обмануть нас. И лишь ради того, чтобы мы весело плодились и размножались. Хотя это не имеет никакого смысла для благополучия отдельной особи и нужно для выживания вида в целом.

— Да, — Андрей Викторович поднял голову и не по-доброму усмехнулся. — В конце концов всё именно так. Я нахожу забавным то, на какие жертвы отдельный человек идёт для всего человечества, даже не подозревая об этом. И при этом всю жизнь грызётся с другими людьми за место под солнцем. Мир полон противоречий… Впрочем, некоторые отпрыски лучше бы не рождались… Не представляю никого, кто сказал бы мне спасибо за то, что он есть.

— А как же Ева?

— Ева? — Андрей Викторович будто повеселел. — Он недавно обеспечил ей сотрясение мозга. Бедная девочка всё ещё надеется увидеть в нём что-то хорошее. Ну… или просто хочет мои деньги.

Я застыла. Уже давно её не видела. Неужели он и правда её ударил? Да ещё и так сильно?

— Ладно, не будем о них… Я хотел сказать, что с тобой другой случай. Я искренне захотел тебе помочь. Для меня это очень важно, Саша. Считай, что я сошёл с ума на старости лет. Тогда в больнице я не о чём тебе не солгал. Но дальше проявилась не самая лучшая моя черта. Как я и сказал, от старых привычек трудно избавиться. Прошу прощения, что пытался манипулировать тобой.

Глава 21

Саша.

Несколько дней назад.

— Я отвык от талантливых молодых людей. К сожалению, и я, и круг моих друзей, видимо, многое упустили в воспитании младших. Никто из наших детей не привык утруждать себя умственной деятельностью лишний раз. Я признаю, что это не их вина. В конце концов, даже крысы тупеют, если их кормить просто так, а не в качестве поощрения за решённые задачи. Так как ты больше не сможешь заниматься фигурным катанием профессионально, я хотел бы предложить тебе работу в моём холдинге.

Мне, наверное, стоило бы застыть, заморгать ресницами недоумённо или прикрыть от шока рот ладошкой. Но, честно говоря, его слова совершенно не удивили. Впрочем, логичными они мне тоже не казались.

— Андрей Викторович… это же просто смешно…

— Отчего же? Ты хорошо справилась с теми документами, которые я тебе показал. Несмотря на своё состояние, быстро разобралась в базе. Ответила безошибочно на все вопросы. Думаю, если бы я подключил тебя сейчас к созвону в зуме с акционерами — ты не растерялась бы и нашла, что сказать. А ещё поняла бы, кто есть кто.

— Вы сами-то себя слышите? Мало ли людей на свете, которые способны к обучению. Не тащить же в компанию всех подряд.

— Ты не все подряд, — вздохнул он. — Ты моя последняя надежда.

Если бы он не говорил так серьёзно, я не выдержала бы и всё-таки рассмеялась.

— А что такого, Саша? Я же не собираюсь переписывать всё на тебя и сажать тебя, восемнадцатилетнюю, в самое высокое кресло на совещании. Многие детишки типа Глеба или Евы учатся лишь для проформы, они точно знают, чем будут заниматься дальше, и начинают с раннего возраста вникать в дела компании. Ты будешь учиться и одновременно, конечно, когда придёшь в себя и подготовишься, я дам тебе небольшую должность. Разумеется, с возможностью карьерного роста.

— Вы же понимаете… — выдохнула я, — что я не ваш ребёнок?

— К сожалению, — отозвался он тут же. И на мгновение застыл, глядя на меня, будто вспомнил что-то важное. Или словно ему в голову пришла какая-то очередная странная идея. — Но ты моя подопечная по документам. Конечно, после твоего восемнадцатилетия у меня не будет никаких прав на тебя влиять и распоряжаться твоей жизнью. И всё же мне хотелось бы всё устроить наилучшим образом. Подумай сама, Саша — очевидно, ты ценный кадр, ты будешь серьёзно относиться к работе, у тебя отлично работает голова и всё в порядке с дисциплиной. Это не благотворительность — мне это выгодно. Да и… мне так будет спокойнее, учитывая, что на Глеба надежды нет.

— А я должна взамен… что?

— Серьёзного отношения к работе будет достаточно.

— Вы предлагаете мне социальный лифт… просто так?

— Саша, — протянул он вдруг с иронией. — Давай серьёзно: что ты можешь предложить мне взамен? Чего ты можешь опасаться? Чем рискуешь?

— Значит, по-вашему, мне совершенно нечего терять?

— Это очень грубо звучит, но это правда. Я никак не могу тебя использовать. И да — если ты вдруг опасаешься — никаких некрасивых планов на тебя, как на девушку, у меня тоже нет. Ты слишком маленькая, и я действительно воспринимаю тебя как свою подопечную.

Он сказал это прямо мне, нисколько не смягчая углы. Так как я и не думала о таком всерьёз, могла бы сейчас смутиться. Вот только не после глупых слов Глеба и его странных претензий.

Хотелось ответить, что я была бы рада, если бы он сообщил об этом своему испорченному сыну. Но уже не стала касаться бедного Глеба, которого отец и без того вспоминает каждые пять минут. И не в слишком-то хорошем ключе.

— Что касается работы в моей компании. Я понимаю, что тебе будет нелегко согласиться. Ты привыкла всего добиваться своим трудом и упорством, и тот факт, что кто-то может поспособствовать твоему старту, наверное, будет нелегко принять. Но я надеюсь на твою благоразумность.

— Вы не правы насчёт меня, — ответила тихо, но уверенно, не стараясь показаться лучше, чем я есть. — Иначе меня бы здесь не было. Я прекрасно понимаю, что нужно извлекать выгоду из любого шанса, нетворкинг — неплохой способ пробиться повыше, а уж чьё-то покровительство… тем более. Такие правила, и отрицать это глупо. Вот только в общении я бездарна, и переступить через себя в некоторых вопросах не смогу. Если же от меня ничего не требуется, кроме честной работы, то сделка — просто класс.

— Значит, ты согласна? — Андрей Викторович довольно улыбнулся.

— Согласилась бы, если бы вы всё-таки объяснили, зачем устраивали мне игры разума. Документы, шахматные партии, разговоры о бизнесе — про это теперь всё ясно. А что же с вашим последним предложением?

— Да, как раз к этому я и вёл. Конечно, решив помочь тебе тогда, в больнице, я и не думал ни о чём другом. Но пообщавшись с тобой, изучив тебя получше, я принял решение предложить тебе работу. Я уже говорил, что… как бы это сказать… Год за годом общаясь с людьми в рамках моей работы, отбирая их, наблюдая за ними, я несколько… деформировался. Я привык не верить людям на слово, а создавать ситуации, в которых они, сами того не подозревая, могли бы ответить на все мои вопросы, понимаешь? Поэтому, признаться, я не прогонял Глеба самостоятельно. Мне хотелось, чтобы ты сама оценила уровень опасности, которую он представляет. Приняла решение и сообщила об этом мне. Я смотрел на тебя сквозь призму бизнеса и прошу за это прощение. Это меня не оправдывает, но я могу тебе поклясться, что не действовал осознанно в полной мере. Это просто… привычка.