Первый из четырех: Нокорада

Глава 6. Обряд

За две ночи, проведенные в размышлениях о предстоящей миссии, Лим успел прийти от безысходного смирения к спокойной решимости. Все же не каждому птичнику, да и всаднику, доводилось становиться помощником в столь важных изменениях. Может, потомки будут знать Лима не только как несостоявшегося наследника. Эти мечты отравляла лишь весть о болезни Тис. Засидевшись до середины ночи за книгами по лекарскому искусству, Лим и сам не заметил, как проспал рассвет. Он торопливо затянул застежки на сапогах, одернул кафтан и схватил ждавшие его у дверей сумки.

Гильдия уже пробудилась. От кухни по коридорам разносился запах молочной каши, по лестницам сновали рабочие. На ступенях у верхней площадки, где располагались вторая дверь в Гнездо и выход на площадь, Лим догнал Эда и Рылого — птичники тащили к Гнезду охапки свежего сена.

— Светлого утра, Лим! — пробасил Рылый, свалив сено на пол. — Что, уже отправляешься?

Эд последовал его примеру и, освободив руки, жестами показал: «Светлое утро, мальчик». Эд потерял голос лет пятьдесят назад, еще в детстве: когда он жил в деревушке за Лесными Копями, на него набросился медведь, и с того момента Эд издавал только неразличимые звуки. Попав в Предел, он научился от Старика жестам, которые придумали для одной из княжон Туманного Двора, онемевшей из-за болезни.

— Светлого. — Лим вышел на площадку, борясь с желанием бросить все в последний момент и пойти к грифонам. — Думал вылететь как можно раньше. Аффи еще в замке?

— Разумеется. — Рылый вновь забросил сено на плечо. — Сокола только недавно вывели, и Пепла кстати тоже, так что можешь его не искать. Оба уже оседланы.

— Спасибо. Удачи вам, и берегите зверей.

— Ага, все для вас, господин, — усмехнулся Рылый. — В добрый путь.

«Храни тебя Светлые», — Эд прижал ладони к сердцу и склонил голову.

Площадь и Перстень уже заливало солнце, щерившееся с безоблачного неба. Около грифонов собралась целая компания, провожавшая всадников на долгую миссию. Тала поправляла подпруги на Пепле, Тис о чем-то переговаривалась со Стариком, опирающимся на руку Хуро. Аффи беззаботно болтала ногами, сидя на Соколе. Грифон нервно дергал крыльями, предвкушая дорогу, и его бока раздувались полосатыми парусами. Чуть поодаль с закрытыми глазами стоял Винг — молодой жрец, видимо, взывал к божествам, хотя давно должен был спать. Святилище в Пределе притаилось на восточной стене, обращенной к морю и Дому Света, и являло собой выступающую из замка комнату с насестами для грифонов. Попасть в него можно было только по воздуху, и жрецы находились там круглые сутки: до рассвета — Винг, до заката — его спутница Гвила. Они хранили там самородок — один из даров Светлых, кусок серебристо-золотого металла величиной с грушу, благодаря которому грифоны продолжали появляться на свет.

— Сколько можно спать? Я уже собирался идти за тобой, — крикнул Хуро, первым заметив Лима.

Прощание было недолгим. Тис вручила им печати ордена и ее приказ на случай, если кто-то засомневается в целях миссии. Старик напутствовал держать ухо востро и беспристрастно описывать происходящее в городах, а Винг произнес над всадниками и грифонами молитвы. Напоследок Лим, Тис и Хуро обнялись, что с годами становилось редкостью.

— До встречи. — Тала подошла к нему и тоже обняла. — Мне сказали, когда Гроза совсем окрепнет, я полечу следом, так что скоро увидимся.

Лим сухо кивнул, боясь растрогаться, и забрался в седло. Пощелкивая клювом от нетерпения, Пепел подошел ближе к краю Перстня. Долина, распластавшаяся внизу, казалась необычно пустой и даже угрожающей. Как в тот день, когда Лим получил шрам. И Аффи вновь была рядом, но на сей раз спасения от нее ждать не приходилось.

— Давай наперегонки? — Она развернула Сокола и убрала за уши отливавшие на свету золотом волосы. — До второго поворота реки, а там уже разлетимся в разные стороны.

— Сокол быстрее, это и так понятно.

Аффи закатила глаза:

— Тебе не надоело быть таким унылым? Когда еще ты сможешь вот так полетать с нами?

Лим хмыкнул. Пеплу не помешал бы небольшой разогрев перед дорогой, да и первая их остановка — деревня Колоски — лежала всего в пятнадцати верстах от Гряды, а значит, зверь вскоре сможет отдохнуть.

— Ладно, твоя взяла. — Лим повернулся к остальным, помахал на прощание и дважды хлопнул Пепла по лопаткам.

Грифон сорвался с места в то же мгновение. Ветер засвистел у Лима в ушах, он покрепче вцепился в ручку на седле, не решаясь даже открыть глаза. Когда он наконец разжал веки, Аффи уже догнала их. Она дернула за повод, Сокол нырнул вниз, поймал поток воздуха и словно стрела вылетел вперед. Пепел возмущенно заклекотал, и Лим рассмеялся, в мыслях благодаря Аффи за эту идею. Внизу шумела Кривая река: вблизи Молчаливого Предела ее волны быстро неслись вперед и успокаивались на третьем изгибе русла. Только после того, как грифоны миновали первый поворот, Лим до конца осознал, что все по-настоящему. Что до осени не видать ему дома и родных, не развалиться в кресле у камина и не следить за ростом птенцов. Но все это меркло перед малейшей мыслью о том, что с Тис за это время могла стрястись беда. Ни в одной из книг Лим не нашел ничего похожего на странный недуг, описанный Хуро, и неизвестность жгла сердце колючим жаролистником. Справившись с порывом обернуться на Предел, Лим еще раз хлопнул Пепла по лопаткам, и зверь быстрее замахал крыльями, но угнаться за Аффи было невозможно. Когда впереди показался второй поворот, Сокол слегка замедлился, сделал петлю в воздухе и повернул на север, издав на прощание раскатистый клекот.

Когда солнце достигло пика, Пепел приземлился на окраине Колосков. По звукам барабанов и гармошек Лим понял: в деревне идет праздник. Среди привычных деревенских запахов витали ароматы свежего клюквенного хлеба, парного молока с приправами и терпких трав, которые бросали в тлеющие костры для отпугивания гнуса. Лим взял Пепла за ошейник и повел по единственной широкой улице, оканчивавшейся чем-то похожим на площадь. Издалека он заметил на ней белые и красные ленты, повязанные на столбы, и соломенные чучела птиц. Значит, свадьба. Деревенский староста из-за гуляний вполне мог отложить разговор до завтрашнего утра, а там, чем тьма не шутит, и до вечера. Собравшиеся на площади селяне гудели, до последнего не замечая чужака, пока дети не завопили от восторга, увидев Пепла.

— Можно птичку погладить? — затараторили дети наперебой, окружив Лима шумной стайкой.

— Ладно, только за перья не дергайте. — Лим оставил Пепла и, одернув кафтан, направился к гуляющим. Музыка продолжалась, но теперь люди с любопытством поглядывали на прибывшего к ним гостя. Из толпы вышел коренастый мужик с окладистой бородой и склонил голову.

— Светлейшего дня, господин! Присоединяйтесь к нам, ежели дело подождет.

— Светлого. Мне бы со старостой поговорить.

Мужик закивал:

— Я староста и есть, да. Забьер, с вашего позволения. Мы сейчас будем ворожить. — Он махнул рукой в сторону стола, за которым сидела пара. — Не разломите пирог вместо меня? Для нас большая честь вас принимать, да.

На столе перед молодыми лежали три пирога из кровянниковой муки — в пищу они были непригодны и использовались для подобных торжеств. Полые пироги начиняли монетами, гусиным пухом, цветами или семенами подсолнухов, а затем разламывали один над головами новобрачных, чтобы узнать, что их ждет в будущем. Оставшееся после гадания тесто обычно прикапывали у порога дома. Ворожба запрещалась жрецами, но на свадьбах обычно делали исключение.

Селяне, услышав предложение Забьера, одобрительно загалдели. Лим нервно поправил манжеты, чувствуя на себе взгляды десятков глаз, но отказать не посмел.

— Ладно, — выдохнул он. — Но потом все равно поговорим.

Лим протиснулся через толпу к столу и молодые склонили головы.

— Пусть Светлые хранят ваш союз. — Он выбрал крайний справа пирог и разломил хрустящее под пальцами тесто. На головы молодых осыпался ворох гусиного пуха, и гармошки запели громче.

Через несколько минут Забьер уже уводил Лима подальше от шума праздника.

— Ох, господин, удачный вы пирог выбрали, — староста удовлетворенно крякнул. — Мила, видали, заплакала от счастья, что перья выпали? Да, она же сиротка. Ей легкую жизнь больше всего хотелось.

— Рад, что пригодился.

— Не то слово, господин. Мы вообще Птичью гильдию уважаем, да. Но по какому вопросу вы прилетели? — Забьер прочесал бороду пальцами. — Не припомню, чтобы прошение отправлял.

— Грифонью гильдию. А если уж держаться формальностей, Гильдию грифоньих всадников, — поправил Лим. Гильдию ошибочно звали в народе Птичьей со времен князя Брота, возглавившего гонения на всадников и этим разгневавшего Светлых. — Правительница Тис послала меня, чтобы я изучил дела на юге континента и вызнал, где требуется наше особое присутствие.

Забьер одобрительно закивал.

— Понимаю, да. Полезное дело, только тут все спокойно, мы люди простые. С соседями дружим, знай себе поля обрабатываем, да скотину держим. — Он задумался. — А впрочем, не разбираетесь ли, господин, в живности? Третьего дня пять овец пали, да все никак не можем разуметь, от чего.

— Так вышло, что разбираюсь. — Лим смущенно кашлянул, надеясь, что староста не начнет расспрашивать его: раскрывать свое положение в гильдии не хотелось. — Туши вы не сожгли?

— Нет, господин, только за околицу снесли. Хотели уж после свадьбы заняться, а то и так хлопот много.

Староста провел Лима к покосившейся изгороди на краю деревни. Ветер пригнал незваные тучи, по крышам застучал дождик, и Лим поморщился, ожидая, что влага усилит вонь истлевающей плоти. Однако около пяти туш, сваленных в яму, не пахло ничем. Не было даже запаха мокрой овечьей шерсти, словно перед Лимом лежали не павшие животные, а игрушки, набитые соломой.

— Вот они, — констатировал Забьер, уперев руки в бока. — Все молодые, трое даже не ягнились.

Лим подошел ближе и присел на корточки, осматривая овец. Тела без ран, все пятеро хорошо откормлены и не имели признаков вырождения.

— Как это случилось?

Староста снова провел пальцами по бороде.

— Утром они отбились от стада, Фалька с собаками пошел искать, да сам заплутал. Возвратился ни с чем, а к ночи овцы сами у ворот собрались. Вроде напились, сена пожевали, а следующей зарей полегли. Мы думали, они белены наелись или еще чего ядовитого, но в потрохах у одной окромя сена не было ничего, а остальных и не стали резать.

— Ладно. — Лим поднял валявшуюся у забора палку и осторожно повернул одну овцу на другой бок. Левая сторона ее морды была черной и лишенной шерсти, приоткрытый глаз словно заменили кусочком угля. — А это что?

Староста наклонился к яме и тут же отпрянул.

— Не могу сказать, господин. Вроде как не было такого, когда их в овчарне нашли. Подпалить что ль кто-то пытался?

— Вполне возможно, — тихо произнес Лим. Ему вспомнились слова Хуро о черных пятнах на коже Тис, и чуть ниже сердца возникло нехорошее давящее предчувствие. Он резко выпрямился и отшвырнул палку в яму. — Позови мужиков. Пусть отвлекутся от гуляния, сейчас же сожгут туши и закопают. Сверху заложите камнями, чтобы собаки не разрыли, а овчарню помойте с уксусом. Пусть стоит открытой пару дней.

Забьер побелел.

— Господин, как же? Страшное что-то?

— Думаю, да.

Глава 7. Встреча

Наставники говорили: грифоны — дар божеств, сотворенный для служения человечеству, едино зверь и птица. Нет в мире сильнее этих существ, но нет и слабее в момент, когда они появляются на этот свет. И как люди оберегают птенца, так и выросший грифон бережет людей. По крайней мере, именно эти слова Эйкел запомнил. Раньше он видел грифонов на гравюрах в библиотеке Дома Света и пару раз замечал из окон главной башни, спеша на занятия. Теперь Эйкел мог сколько угодно любоваться на этих зверей вблизи, но они не вселяли в него ничего, кроме страха. Грифоны стояли на привязи под наспех сколоченными навесами: огромные, лохматые, с острыми клювами и желтыми задумчивыми глазами, в которых порой промелькивало нечто человеческое. Эйкелу казалось, любой из них мог сорвать с шеи веревки, разбить навесы в щепки и расправиться со всеми в лагере без особого труда. Он как-то высказал это опасение Алису — щербатому стражнику, от вида которого даже у бывалых разбойников скисали лица. Алис в ответ зашелся хохотом.

— Тебя, жрец, такая зверюга может и одолеет, — сказал он. — Ты в руках поди тяжелее пера и не держал ничего. — Алис достал из ножен меч. — А вот с моим перышком им не сладить, если вдруг взбесятся.

С того дня Эйкел к грифонам не подходил. Он и сам знал, что слаб, и был таким с рождения. В день своего восемнадцатилетия Эйкел проснулся и обнаружил, что его волосы стали белыми. Лишь тогда он впервые почувствовал себя чуточку сильнее, ведь Светлые не делали свой выбор зазря, а жрецов все любили и уважали, как и семьи, из которых они происходили. Всего через пять лет наставники объявили, что Эйкел готов для служения, и не было в его жизни момента прекраснее. Он стал спутником Лунарии — девушки, рожденной в семье вельмож из Озерного Берега. Эйкел со своей худобой, вытянутым лицом и стриженными на крестьянский манер волосами всегда смущался рядом с ней. Их послали на служение в Одинокий Сруб — далекий северный город, известный деревянной башней жрецов, высотой превосходившей прочие. Столетия назад башню сложили из стволов жардрева, и потому она ни разу не горела, в отличии от остального города. Лунария рассказывала, что однажды ей привезли в подарок из Одинокого Сруба флакон ароматного масла, пахнущего летней ночью. «Должно быть, сам Сруб такой же чарующий», — мечтала она. Теперь Лунария никогда не узнает, так это или нет.

Эйкел заставить себя проглотить еще одну ложку маслянистой похлебки, поданной к ужину, и ощутил, как тошнота подступает к горлу. За все время со Щетками их еда так и не стала для него привычной, а в моменты воспоминаний о Лунарии и вовсе было противно делать что-то привычное для живых. Эйкел скривился и поднялся с бревна, стараясь не капнуть на мантию похлебкой. Один из грифонов, точивший клюв о деревянную перекладину, повернул к нему пятнистую морду, внимательно оглядел, а затем вернулся к своему занятию. Эйкел направился к огромному котлу, у которого привычно ошивался Дрок — усатый бандит, служивший у Щеток кухарем. Они стояли лагерем в лесу неподалеку от тракта, ведущего к Звонкому Городу и дальше на север. Проходящих по дороге артистов разбойники не трогали, но тянущиеся с севера повозки с украшениями и одеждой становились для Щеток легкой добычей. Эйкел не мог спокойно смотреть на бандитов, возвращавшихся с дела: гогочущих, покрытых грязью, лишивших кого-то денег, а может, и жизни. В такие дни он прятался среди деревьев и молился Светлым, благодаря их хотя бы за то, что не оказался в банде, когда ей заправлял Беззубый Пес. Эйкел был тогда ребенком, но слышал, как родичи то и дело обсуждали, как Щетки разгромили очередную деревню. В какой бы ужас пришел тот мальчик, узнай он, что однажды сам попадет к головорезам?

— Дрок, спасибо. В меня больше не лезет. — Эйкел поставил похлебку на деревянную скамью у котла, где уже расположилась горка пустых мисок. Кухарь пожал плечами, взял посудину и выплеснул ее содержимое обратно в котел. Варево на мгновение стало неоднородным, но потом все же вобрало в себя недоеденную порцию, вновь превратившись в болото из лука, муки и ошметков жирного мяса.

— Ты чего, скотина? — проревел кто-то слева. — Брезгуешь?!

Не успел Эйкел повернуться, как сильная рука схватила его за воротник мантии и тряхнула. Серая ткань жалобно затрещала, в нос ударила вонь скисшего пота и спирта.

— Сивый, угомонись, — проворчал Дрок, забрасывая мыльные корешки в бочку с горячей водой, служившей и для мытья мисок, и для стирки.

— Не дождешься, — прошипел сквозь желтые зубы бандит и с презрением уставился на Эйкела. Растрепанные седые волосы Сивого прилипли ко лбу, а нижняя губа подрагивала от злобы.

Эйкел попытался освободиться, но хватка Сивого оказалась крепкой. Остальные Щетки, похоже, не обращали на происходящее никакого внимания

— Я не брезгую, — осторожно произнес Эйкел. — Просто не хочу.

— Да, конечно! — Сивый плюнул ему под ноги. — Вижу я, как ты на нас смотришь, как нос от еды воротишь. Думаешь, здесь собрался сброд, который и твоих драных портков не стоит? — Разбойник еще раз тряхнул Эйкела. — А если бы не этот сброд, ты бы сейчас гнил где-нибудь на берегу Песчанки, как бабенка твоя!

— Сивый, угомонись, — повторил Дрок, и тут раздался свист. Мимо Эйкела мелькнуло что-то серебристое, пролетев прямо перед носом Сивого. Разбойник отпрянул от него, как от пораженного поветрием, и боязливо глянул в центр лагеря.

Там, у высокого лилового шатра, ткань которого пятнами выгорела на солнце, стоял Фарлотт — нынешний главарь Щеток. Он закинул арбалет на плечо, придавив им короткую черную косу, и вальяжно зашагал к котлу. Стражник Алис, до этого сидевший на бревнах у шатра и чинивший наручи, двинулся следом, словно огромная тень. Остальные Щетки тоже оторвались от своих дел, с интересом наблюдая за творившимся у кухонного костра.

— Хозяин, я что-то, — голос Сивого становился слабее с каждым шагом Фарлотта. — Прости, не хотел.

— Кто в лагере грызется, как бешеный пес, с тем я буду обращаться, как с бешеным псом, — произнес Фарлотт, приблизившись. Его аметистовые глаза, цепкие и лишенные всяких чувств, обратились на Сивого. — Разве я такого не говорил?

— Говорил, говорил! — раздались хищные голоса Щеток.

Сивый опустил голову и задрожал, теперь уже от страха. Эйкел беспомощно глянул на Дрока, но кухарь лишь вновь пожал плечами.

— Алис. — Фарлотт повернулся к стражнику. — В Серебряном Городе все еще отрубают руку, поднятую на жреца?

Алис кивнул с напускной серьезностью:

— Отрубают-то отрубают. Но не руку, а голову. Потому в Серебряном со жрецами все обращаются ласково, как с котятами.

Среди остальных разбойников раздались смешки, а лицо Сивого приобрело цвет, подходящий его кличке.

— Вот как, — безразлично произнес Фарлотт. — Но мы не будем следовать их законам. Дрок, больше не допускай нашего собрата к настойкам, а ты, Алис, приведи его в чувство. Завтра Сивому понадобятся силы, чтобы вычищать навоз за волами, так пусть хоть проспится.

Алис криво улыбнулся и, схватив Сивого за локоть, потащил к бочкам с водой. Эйкел молчал, надеясь, что Фарлотт не обратится к нему.

— Что до тебя, — разрушил его надежды главарь, — если еще раз пренебрежешь нашим гостеприимством, будешь питаться только сырыми костями и очистками. Понял?

— Понял, — эхом отозвался Эйкел.

— Очень надеюсь, — отчеканил Фарлотт и кивнул в сторону шатра. — А сейчас иди за мной, нужно потолковать.

Эйкел сдавленно вздохнул, стараясь, чтобы Фарлотт этого не услышал, и поплелся за ним. Щетки, лишившиеся представления, начали расходиться по палаткам. Сейчас разбойники казались Эйкелу омерзительнее обычного: Сивый был их товарищем, а они глумились, когда над ним нависла опасность. «И Фарлотт — худший из них, только может скрывать свою сущность до последнего, — подумал Эйкел. — Потому Щетки его и боятся». Алис, наконец оставивший окунание Сивого, догнал их у самого шатра и зашел следом.

Внутри шатра было тепло: вдоль стенок тлели небольшие жаровни на длинных чугунных ножках. В центре располагался трухлявый складной стол, заваленный чертежами и книгами, над которым висела изящная люстра с кристаллами алионита, наверняка украденная у кого-то из торговцев. Неподалеку от стола располагались две софы, на одной из которых восседала Найга — грузная женщина с красноватым смуглым лицом и начинающими седеть рыжими волосами. Она была правой рукой Фарлотта, хоть Эйкел ни разу не видел, чтобы Найга отправлялась с остальными на вылазки. Сейчас она что-то сосредоточенно перетирала в каменной ступке, даже не поднимая глаз на вошедших. Рядом с ней стояли две высокие глиняные вазы, крепко запечатанные железными крышками. Фарлотт уселся за стол, развалившись в кресле с высокой спинкой, Алис опустился на табурет возле жаровни и принялся выжимать намокший плащ.