Серафима. Счастье взамен

Глава 3. Новая учительница

Прозвенел первый звонок. Девочки в белых фартучках и с пышными бантами запестрели на улицах. Ребятня важно шагала на занятия с синими и коричневыми дерматиновыми портфелями.

Степан пошёл в третий класс. Он был смышлёным, но непоседливым мальчуганом, поэтому за ним нужен был неотступный пригляд. Но разве Глашке было до этого? Она старалась вытянуть извинение от мужа и погрузилась в тихую борьбу с соперницей. Для этого она предприняла всевозможные попытки: целую неделю не разговаривала с мужем, ночевала в пустующей комнате сестёр Дмитрия, демонстративно не садилась за один стол со всей семьёй, но так и не добилась своего. Дмитрий не придавал этим действиям жены никакого значения. Единственный раз ответил озадаченному отцу: «Пёс её знает, что у бабы в голове. Взбрело что-то, вот и дуется».

Последующая новость буквально выбила у неё почву из-под ног. Узнав первого сентября, что Серафима будет учить Степана, Глашка окончательно потеряла сон. Былая, давно остывшая и забытая ревность новой раскалённой лавой хлынула в её душу.

После двух недель учёбы в Стёпкином дневнике появилась аккуратная запись красными чернилами: «Собрание в четверг в 18:00».

Глашка запаниковала: самой ли пойти или вместе с мужем? Раньше на родительские собрания ходил Дмитрий, но теперь она этого остерегалась. Кто знает, вдруг повстречавшись с Серафимой, и вправду окажется, что «старая любовь не ржавеет», и начнёт тогда он к ней тайком хаживать? От этих мыслей бабёнку прошиб холодный пот. Она ничего кругом не замечала, не интересовалась успехами сына в учёбе и не заглядывала в его дневник, даже со свёкром за эти дни и словом не перемолвилась. Тем временем Стёпка тщательно скрывал от родителей, что дела его в ученье стали плохи, а новая учительница в очередной раз «влепила ему двойку» и написала в дневнике замечание.

Заметив учительские записи, Дмитрий удивился: сын хорошо учился в первом классе, с шести лет пошёл в школу, и был очень умным парнишкой. Что произошло с мальцом? За невыученный урок или шалость он никогда не бил сына, всегда хватало серьёзного «мужского» разговора. И Степан сразу исправлялся и налегал на учёбу: терпеливо решал задачи, учил правила по русскому.

– Что ж ты, Степан, перестал учиться? – как можно жёстче спросил он сына.

Мальчишка опустил глаза в пол и ничего не отвечал, только сопел конопатым носом, судорожно раздувая ноздри и крепко-крепко сжимая кулаки, чтобы не расплакаться.

– Да не бойся, никогда не лупил и теперь не стану, – обнимая сына, спокойно уверил Дмитрий. – Ты толком скажи, в чём дело?

Мальчишка сделал видимое усилие над собой, виновато поднял глаза и плаксиво выдавил:

– Нам задали прочитать, а я не успел и плохо урок ответил.

– Почему не успел?

– Мамке в огороде помогал, а потом у коров чистил весь вечер.

– Когда это было? – опешил Дмитрий.

– Так почти всегда! То перцы помогал выдирать и стаскивал их в яр, то помидоры собирал, то у коровы чистил, то навозную грядку делал, то ещё что-нибудь скажет делать. Тебя допоздна нет, а дед сено тогда возил. А покуда не сделаю, за уроки сесть не могу – кричит на меня, за уши дерёт, во двор гонит!

Дмитрий от речей сына посерел: Степан для Глашки стал что Золушка из сказки. Парню ещё годков-то маловато, чтобы, как заправский мужик, тянуть крестьянскую лямку. Глашу бы к ответу призвать, так она убежала на собрание в школу, придётся её дожидаться. Взял пачку папирос, вышел во двор, сел на завалинку и закурил. На душе было мерзко…

Вскоре вернулась Глашка. Она была необычайно возбуждённая. Под её руками гремела посуда, звенели чашки, на пол падали столовые приборы, словом, всё валилось из рук. За ужином она что-то говорила, однако Дмитрий не заметил беспокойного вида жены, о чём-то думал и хлебал суп, уставившись в тарелку.

– Ты что же, не слышишь меня? – чуть не вскричала жена.

Мужчина перестал жевать, перевёл взгляд на женщину и как бы невзначай спросил:

– И что же на собрании было? Что про Стёпку сказали?

Глашка отвечать не торопилась – стало не по себе, но на такой случай она успела припасти ответ. Она открыла было рот, чтобы съязвить в очередной раз, но Дмитрий перебил её намерение.

– Степан, иди уроки делать! – спокойно и властно обратился он к сыну, тот сорвался с места пулей, чуть не опрокинув табурет.

Глашка невольно вся сжалась, а Дмитрий перевёл тяжёлый взгляд на жену и с напором спросил:

– А не сказали ли часом, что ребёнок плохо учится оттого, что не делает уроки? Скажи-ка мне, Глаша, зачем ты мальчонку заставляешь навоз тягать?

Матвей Егорыч даже жевать перестал, окунул ложку в тарелку, озадаченно взглянул на сноху. Бабёнка вспыхнула, побагровела, медленно встала и, подбоченясь, зло выпалила:

– Нет, Дмитрий Матвеич, лучше бы ты мне сказал, где пропадаешь по вечерам? Где бываешь? У какой зазнобы?

Знала Глаша, что если ссору затеять при родителях, то Дмитрий сразу же отступится с неудобными вопросами. Да и лучшая защита – это нападение (это каждая баба знает). Но Дмитрий был спокоен и на крик жены отреагировал степенно:

– Не думал я, Глаша, что ты мальца будешь непосильной работой нагружать. Он ведь надорвётся! Надо же придумала: заставить парнишку навоз у коров чистить!

Назревал новый скандал. Матвей Егорыч сидел на лавке и даже не шелохнулся, только недовольно кряхтел.

– То есть я должна одна тягать навоз?! – причитала она так, что из дверей с любопытством выглянул Стёпка. – Предлагаешь прибежать с работы – и к коровам?! Не много ль хочешь?! Отец вон сено всё свозил, тебя дожидаясь, мать твоя в больнице, а я одна у скотины должна пропадать?! И приготовь вам, и постирай, и ребёнка воспитай! А ты где будешь тогда, мил человек?!

Женщина окинула гневным взором мужа и свёкра и выбежала во двор.

– К матери пошла жаловаться, – вздохнул отец.

Дмитрий сидел смурной от негодования, в руке его захрустела ложка.

– Какая муха её укусила? – пробурчал отец, разглаживая седые усы и бороду. – Прям как подменили бабёнку…

Дмитрий, откинув в сторону сломанный столовый прибор, полез в карман за папиросами. Комната наполнилась едким дымом. После недолгой паузы он тихо проговорил:

– Крайнего нашла.

Старик тяжело вздохнул: это был его недогляд в хозяйстве, не досмотрел за внучком. Он торопливо встал, положил руку на плечо сына и попытался успокоить:

– Ты на неё не серчай. Что возьмёшь с глупой бабы? Сейчас накричала, потом виниться будет… Ты это… Давай-ка на крыльцо пойдём и побалакаем. Вона сколько дыму напустил!

Оставляя за собой шлейф едкого дыма, Дмитрий проследовал за отцом. Тот уже уселся на ступеньках высокого крыльца, выставив вперёд больную ногу и отложив в сторону трость.

Отсюда открывался красивый вид на село и речку, теряющуюся в буйных зарослях лиственного леса.

– Не знаю я, какая меж вами кошка пробежала, – заговорил предупредительным тоном отец. – Вижу только, что жизня ваша всё никак не ладится. Видать, что-то знает за тобой… Гляди, Митрий, потеряешь семью, потом не возвернёшь обратно!

Дмитрий покосился на отца. В его глазах читались усталость и раздражение. Он молча курил, посматривая на тлеющий огонёк папиросы, долго и пристально смотрел на улицу, окутанную сумерками, на далёкие огоньки домов, на примостившийся у края крутояра дом Серафимы.

Так и не услышав от сына никаких речей, отец махнул рукой, медленно встал и поковылял в хлев обиходить скотину.

Серафима была не та, что прежде, теперь её все звали Серафимой Алексеевной. Былые прозвища уже не липли к ней. Обидным прозвищем «блаженная» никто уже не решался хлестнуть вдогонку.

Поутру глядишь – плывёт она по улице в модной обнове. Когда успела приобрести? Поговаривали бабёнки, что сама себе шьёт наряды, и всё по журналам мод. Стали бабы к ней бегать за выкройками, а в благодарность приносили молоко, овощи, мясо.

Глашка, слывшая совсем недавно первой красавицей в деревне, стала посматривать в сторону её дома, но гордыня не позволяла и шагу туда ступить, и рот развязать в просьбе.

– Да и откуда у неё столько денег на ткани дорогущие? Чем это она в городе промышляла? – возмущалась Глашка, стоя за прилавком, вся накрахмаленная и расфуфыренная, как на праздник.

– Не завидуй, Глафира! – грубо осадила её Матрёна, сбитая высокая женщина.

– Так я тебя и не спрашиваю! Взяла товар и иди прочь – работать мешаешь! – зло оскалилась та.

– Эх, Глаша, Глаша, – с доброй улыбкой вздыхала Матрёна, – злая ты баба, зависти в тебе полно!

Та в ответ сверкнула своими колдовскими глазищами, крутнулась и ушла в подсобку, долго там чем-то громыхала и ругалась на кого-то.

Глашке страсть как хотелось вырядиться в шерстяное платье, повязать шёлковый платок на шею, завернуть косу в тугую шишку на макушке, подвести карандашом яркие зелёные глаза, подкрасить пухлые губы.

Немало её заботило сосредоточенное молчание Дмитрия после ссоры: он возвращался с работы поздно и ни слова, ни полслова ей не говорил. Молчком ел и уходил в мастерскую. Хоть бы за неделю парой фраз перемолвились – и то хорошо. О чём думает мужик? Какие мысли ему покоя не дают? Одно ясно: как вернулась Серафима, так вся жизнь её пошла наперекосяк. И объял её такой страх, аж до дрожи в коленках, что муж на сторону пойдёт, вспомнив старую любовь.

Бабы, знай, посмеивались: «Глашка, была ты лебёдушкой, а стала серой уточкой. Наша дурочка тебя краше!» Ух, поколотила бы их, да не с руки – кривотолки по деревне поползут, а там и до Дмитрия дойдут.

Матрёна тоже хороша, масло в огонь вновь подлила: «У нас мужиков на деревне мало, а баб в соку – хоть ложкой черпай. Я бы не прочь приголубить непьющего мужичка. Уж я-то показала бы ему, как одинокие бабы любить умеют!» А товарки знай заливаются над шуточками едкой бабёнки.

Глава 4. Матрёнино горе

Каждый знал скорбную историю Матрёны. У родителей она была одна. Крепко сложенная и сильная деваха не боялась никакой тяжёлой работы. Отцу коня сама запрягала, сама дрова колола, могла сарай подладить или крышу перекрыть на овине. Мужики побаивались её, меж собой «богатыршей» называли, ни один не осмелился посвататься, хоть и была она редкой южной красоты: волос чёрный кудрями вился, жгучие карие глаза, лицо смуглое. Кто-то звал её дочкой цыгана, но Матрёне не было дела до сплетен и похабных насмешек. Нрава она была пылкого и упрямого, всегда всё по-своему норовила сделать, даже ни отца, ни матери не слушала.

Но как-то в колхоз пожаловала бригада рабочих строить новый коровник. Среди матёрых мужиков был парнишка лет двадцати, по всему видно, недавно со службы вернулся. Звали его меж собой Митей или Митрофаном. Жутко он стеснялся своего старинного имени, всё отшучивался: «Отец подвыпил и записал в честь деда». Но имя было парнишке под стать: высокий, статный, зелёные глаза с прищуром, нос с горбинкой (видно, в драке побывал не раз), выправка солдатская, шаг твёрдый, уверенный, ручища, как два ухвата, обнимет – ввек не отобьёшься.

Матрёна сразу заприметила соколика, ровней себе посчитала. Однажды осмелилась и лебёдушкой к нему подплыла, крынку прохладного молока протянула: «На жаре весь день маетесь, хоть бы до речки сходили остудиться-то». Парень выпил всё залпом, утёр губы рукавом и протянул пустую тару со словами: «А со мной не забоишься пойти на речку?». «А не забоюсь!» – с вызовом зыркнула девушка и крутнула тяжёлой косищей, слегка задев по лицу насмешливого наглеца. Не видела она, как довольно скалился ей вслед приезжий молодец, но млеющую тайну унесла в сердце.

Митя раз за разом стал звать Матрёну на речку, приглашал в местный клуб, гуляли под гармонь по улицам. Старики стали поговаривать, что девка начала невеститься, и скоро Митрофан на двор к Матрёне сватов зашлёт.

Лето близилось к концу, бригада рабочих дорабатывала последние деньки – коровник был уже отстроен, и по этому поводу в клубе устроили праздник. Из окрестных деревень приехали артисты на смотр художественной самодеятельности. Народу было тьма, не протолкнуться! Веселье и пиво лились рекой, окончание стройки нужно было по всем правилам обмыть, чтобы здание век стояло крепко, не шатко.

На том празднестве к Матрёне стали приставать захмелевшие приезжие парни (местные к ней бы не сунулись). Они сначала по одному подходили, на танцы звали, а потом целой гурьбой начали приставать. Девушка отмахивалась, крепко держалась за рукав Мити, но разве пьяному что-то докажешь или объяснишь? Хмель крепко овладел их разумом.

«Ничё, парень не стенка, отодвинется!» – неловко ворочая языком, промычал один наглец. Для остальных эта фраза послужила одобрением на непозволительное. Кто-то сшиб Митю с ног, кто-то схватил Матрёну за руку и увлёк на улицу. В душном и спёртом воздухе послышались глухие удары. Потом кто-то крикнул: «Наших бьют!». Началась драка не на жизнь, а на смерть. Ребячью свалку прибежал разнимать председатель колхоза Пётр Никифорович. Ему тоже по горячему делу досталось. Из клуба он вышел, придерживая рукой заплывший глаз. Убоялся, что парни поубивают друг друга, послал местных мальчишек за участковым. Пострелята пустились со всех ног. Но кто знал, что произойдёт неминуемое?..

В драке кто-то разбил керосиновую лампу, висевшую долгое время у входа. Пламя полыхнуло по занавесу, перекинулось на стены. Вскоре огонь жадно объял здание, повалил едкий дым. Народ высыпал на улицу. Кто-то выползал сам, кого-то тянули из огня товарищи, а Митя остался лежать посреди зала в беспамятстве. О нём в суете и в людской сутолоке сразу же забыли.

Пьяные парни упрямо вели Матрёну подальше от клуба. Она отбивалась от горе-ухажёров, как могла, но, когда минули первые дома, девушка заметила метнувшееся пламя в окнах клуба. Послышались крики людей. До её слуха донеслось: «Пожар! Пожар!»

Как вывернулась – не помнила, со всех ног бросилась к полыхающему клубу. Люди переминались, трусливо жались подальше от огня и не смели подойти ближе, чем на десять шагов. С ближних домов уже сбегался народ заливать пламя.

Матрёна, надрываясь, кричала, звала любимого. Из толпы послышался вопль: «Он, кажись, в клубе остался». Она, не задумываясь, ринулась внутрь. Спустя минуты уже волоком вытаскивала Митю наружу. Волосы её обгорели, лицо – в копоти, закашлялась, рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух.

Мужики подхватили парня под мышки, оттащили подальше. Какой-то мужичок притащил ведро колодезной воды, велел: «Взбрызни!» Девушка ладонями черпала воду и лила её на закопчённое и окровавленное лицо Мити, била по щекам и трепала его. Тело было недвижным и бездыханным. От бессилья потекли слёзы, она их размазывала рукавом грязной кофты и продолжала трясти любимого. «Сердце… Сердце послушай!» – подсказали из толпы.

Матрёна приложила ухо к груди и замерла, прислушиваясь. Под рубашкой было тихо и спокойно. Звенящая тишина… Не своими глазами посмотрела кругом, судорожно припала к телу и обняла, захлёбываясь в рыданьях.

«Боженьки ты мой! Убили парня!» – вскрикнула какая-то женщина и схватилась за голову. Женщины плакали, испуганно таращились на труп парня. Матрёна выла, как подстреленная волчица. Мужики отступили, освобождая место для бригады скорой помощи. Девушку оттаскивали от тела, но она уже ничего не понимала, вновь припадала к любимому, неистово отталкивала от себя людей и ревела белугой, бешено озираясь кругом.

Около месяца девка ходила как неприкаянная, всё Митю искала. Люди объясняли ей, что в драке его убили, что родители тело его в родное село забрали, там и похоронили. Матрёна не желала слушать: «Всё вы врёте! Это неправда! Этого не может быть!»

В октябре явилась она к председателю колхоза и после недолгого разговора собрала свои пожитки и уехала из села. Где она пропадала, что делала – никто не знал, даже родители, а вернулась тише тихого. Люди допытывались правды, но она ни с кем и словом не обмолвилась, лишь бабке Агафье всю правду выложила да просила никому про то не говорить: не поймут её люди, на смех поднимут.

В один вечер Матрёна пришла к Агафье.

– Ах, Матрёнушка, проходи, уважь бабушку! – откладывая вязание носка в корзинку, протянула старушка. – Ну что, значит, приехала? Четыре седьмицы ведь где-то пропадала… Сейчас чайком тебя напою.

Матрёна стянула калоши, села за стол, выбрав угол под образами, и устало проговорила:

– Ну вот и приехала, бабушка. К тебе я за помощью пришла. (Агафья замерла, приготовившись слушать.) Ты мужа потеряла и знаешь, как пережить это горе. Научи меня, как жить.

Старушка задумалась, словно припоминая былую, затянувшуюся с годами боль и похоронку с парой слов, потом смерть старшего сына в автоаварии, потом и младшего Бог прибрал…

– Научить жизни я вряд ли смогу. Однако старые люди верно говорят, что время лечит. Боль не уйдёт совсем, но притупится, станет легче день пережить, в конце концов, ты научишься с нею жить.

Матрёна отчаянно замотала головой, а на глазах проступили слёзы:

– Не получается…

– Э-э, милая, ещё мало времени прошло. Месяц – это не срок. Вот год или два, тогда только…

Девушка сглотнула подступивший комок, и, собираясь с мыслями, с невыносимой горечью проговорила:

– Я ведь не попрощалась даже с ним…

Бабушка положила свою горячую ладонь на плечо Матрёны и вкрадчиво сказала:

– К утрате невозможно приготовиться. А попрощаться редко кому удаётся. Богу видней, когда душу человеческую забрать. Жаль, что молод был… Не пожил толком…

– К нему в родное село ездила, – всхлипнула женщина, а старушка вздёрнула брови от удивления, – на кладбище пришла, его могилку нашла. Покаялась, прощения попросила, но легче не стало. Кто-то сказал, что вера помогает пережить утрату. Тогда я поехала в город. Там в церкви поставила свечку за упокой, заказала панихиду, потом долго с батюшкой говорила.

– И что же он сказал?

– Сказал, что душа живая, что всё чувствует, даже нашу скорбь, и что она вечная. От горести людской мается, что не нужно по нему убиваться, а лучше хорошее о нём вспоминать, молиться за него. Уныние – это грех.

– Правильно сказал батюшка, – одобрительно кивнула Агафья. – Всё пройдёт, пройдёт и это, – приобняла девушку и добавила: – Не печалься, настанут светлые деньки…

Матрёна в то не верила: если сердце человеческое полюбило по-настоящему, то уж вряд ли получится разлюбить и забыть о том. Долго носила траур по Митрофану, а вскоре поняла слова Агафьи, и тогда жизнь заиграла иными красками. Случилось это, когда во чреве шевельнулось дитя. Тогда-то у неё на душе стало действительно светлее.

Позже округлился животик, привлекая любопытные взгляды. Все, кому не лень, стали обсуждать Матрёну, разнося о ней сплетни по деревне. Мать с отцом крепко осуждали её за легкомыслие, вразумляли, пытали о том, кто отец ребёнка, но Матрёна держала глухую оборону. На все упрёки она отмалчивалась и втайне радовалась. Ни разу не пожалела она о том, что позволила любимому увлечь себя в берёзовую рощу у реки и зацеловать до беспамятства.

Глава 5. На картошке

Сентябрь выдался сухим и жарким. Единственный дождь, обещавший промочить хорошенько землю, прибил лишь пыль, а лужи и грязь высохли уже на следующее утро. Колхозные тракторные бригады вывозили на склады гружёные картофелем телеги, но рабочих рук в такую пору всегда не хватает, и председатель колхоза позвал школьников на помощь.

– Только сами понимаете, Сергей Иванович, детей нужно будет поощрить, – предупредительным тоном обратился директор школы Павел Петрович Бессонов к поджарому мужичку.

Председатель комкал кепку, прикидывал что-то в уме и наконец ответил:

– Ну, раз надо, так надо. Детей не обидим. Всё, что причитается, выплатим вовремя! Тем более своим подшефным!

Павел Петрович соскочил со стула и радостно затряс в крепком рукопожатии руку председателя:

– Вот и хорошо! Это будет как раз вовремя! Ведь осенью дети хотели поехать на экскурсию в город.

Предстоящую поездку в город на каникулах десятый «А» ждал с нетерпением. В классе не было недовольных ребят, противившихся ударному труду на колхозных полях. К тому же не всем хотелось просиживать за партами субботний учебный день. На поле работа спорилась весело и громко. В сухом осеннем воздухе носились смех, гам, песни и шутки.

Девушки собирали картофель в вёдра и стаскивали их на погрузку. Парни весело и ловко ссыпали его в тракторную телегу. Водители тракторов и грузовых машин покуривали в сторонке и весело поглядывали на хватких и задорных парней.

– Эй, Артёмка, поосторожней! А то зашибёшь Максимку! – зубоскалили сёстры Некрасовы, как две капли воды похожие друг на друга.

Близняшек различали разве что родные мать да отец.

– Смотрите, чтобы я вас, одинаковые, ненароком не зашиб! – прогудел басом Артемий.

Девчата весело прыснули со смеху и убежали.

– Смотри, какой парень вырос у Матрёнки, – заметил дед Василий, прикуривая от огонька Дмитрия, – статью в отца, а нравом-то в мать!

Дед Василий помнил парнишку ещё мелким. Помнится, в одно лето кто-то повадился из его огорода яблоки таскать, а яблочки только-только набирались зрелости. И вот пакость : за несколько ночей кто-то искусно обобрал молодую яблоньку, оставив нетронутой макушку – видно, туда не дотянулся ночной вор. А какие яблочки были крупные, с ладонь, ароматные и сладкие!

Обидно стало деду: он этот саженец привёз из садоводства за сто километров, пёр на себе по автобусам, с пересадками, кое-как в целости довёз в людской толчее ! Пять лет выхаживал яблоньку, и надо же, за столько лет кропотливого труда урожая не дождался!

А тут воришка добрался до винограда. Тогда-то дед обозлился не на шутку. Снял своё старое ружьё со стены под охи и причитания своей Дуняши, подготовил его к бою за справедливость.

«Я не я буду, если воришку не поймаю!» – воинственно пообещал он жене. В свои преклонные лета дед Василий нет-нет да потихоньку на охоту хаживал. Он знал наверняка, что глаз с прицела уж не собьётся!

На третью ночь, сидя в засаде под кустами старой сирени, заприметил он чужака на своей земле. Кинулся за парнишкой следом, и пока тот лез через забор, не целясь, выстрелил. Мальчонка взвыл от боли, свалился с забора, корчась в болезненном оцепенении. А дед схватил мальца за оттопыренное ухо и потащил к Матрёне.

– Глядь, кого я тебе привёл! – с укоризной мотнул он на пол подранка.

Матрёна хоть и баба боевая, но, завидев обожжённую спину сына с кровавыми подтёками, сразу же потеряла самообладание, забегала по избе в поисках чистой простыни и таза.

– Ты не пужайся. Соль мелкая была, – отмахнулся он. – Но жечь будет знатно.

Матрёна, громко и грозно ругаясь, повела сына в баню отмывать от разъедающей пыли.

– Поди уж, задница помнит мою «Экстра»-соль, – усмехнулся в седые усы дед.

Дмитрий улыбнулся и вполголоса ответил:

– А твоя спина – Матрёнину кочергу!

Дед нахохлился от неприятных воспоминаний, но виду не подал.

На следующий день Матрёна пекла блины. Дед Василий пришёл проведать неудачливого воришку, купив три горсти шоколадных конфет. На удивление Матрёна не осерчала на деда, а, приняв кулёк с конфетами, пригласила жестом:

– А чего, дед Василий, к столу садись, чаёк будем пить.

Охотничье чутьё на этот раз его подвело. Он чинно помыл в рукомойнике руки, тщательно обтёр их о цветное махровое полотенце, по-хозяйски уселся на табурет в ожидании горячего угощенья. Матрёна налила полный стакан кипятка, нацедила в него заварки.

– Вот угощайся, вареньице тут… яблочное, блины вот бери, – пододвинула она к нему тарелку с горой ароматной стряпни, – а вот и чаёк.

Дед не мог себе и представить, что со всего маху Матрёна опрокинет кипяток прямо ему на штаны. Взревел белугой старый охотник, соскочил с табурета, силился стряхнуть с себя вылитое, оттягивал штаны, прилипшие к телу. Ляжки горели, аж зубы скрипели от боли.