Серафима. Счастье взамен
- -
- 100%
- +
– Чего-й-то с тобой? Али недостаточно горяч? – язвительно усмехнулась женщина.
Дед орал, а Матрёна уже с кочергой его поджидала у двери:
– А ну, пошёл отсюда, душегуб! Сына моего покалечил и чай пришёл пить! Ну, каково тебе, собака, обожжённым быть?! Что, шкура, не горит? Мож, добавить?!
Дед нёсся вприпрыжку от Матрёниного дома до своего.
Потом ему не раз припоминали тот чаёк и кочергу, летевшую вдогонку. Пол-улицы лицезрело неутомимый бег деда Василия.
– Ты что приехал-то? – допытывался Дмитрий, посматривая в сторону работающих ребят.
Дед Василий старательно сделал вид, что не услышал вопроса.
– Ну? – напористо проговорил мужчина. – Не темни!
Дед тянул с ответом, в глазах его горела хитринка. Он вынул мешочек с табаком, отсыпал щепотку на бумажку, свернул в трубочку, послюнявил край, хорошенько примял, закурил и важно заговорил:
– Я вот думаю свою картошку поменять на другой сорт. Говорят, колхозная картошка не боится ни засухи, ни червя. Мож, отсыплешь мне маленько, хотя бы полмешка?
Дмитрий усмехнулся и нехотя протянул:
– Ну, не знаю, не знаю... Кабы председатель не узнал…
Дед воодушевился и заверил:
– На этот счёт не переживай. Я точно ему не скажу. Мы с тобой тот мешочек под солому припрячем, никто и не увидит.
– Ну что ж, давай, – и с этими словами Дмитрий подхватил с земли мешок, припасённый исключительно для себя, и отправил его в телегу деда Василия.
Тот суетливо закидал его соломой, сел в телегу и, попрощавшись, отправился домой, оставляя за собой пыльный след.
К вечеру близился конец тяжёлого трудового дня. Ребята сгрудились вокруг костра, пели песни, пекли в углях картошку, поджидая свой автотранспорт. «Газик» подъехал лениво и сонно, ребята закинули все вещи в кузов, устало утолклись, уселись на низкие деревянные лавки. В темноте кто-то подал Серафиме руку, помогая взобраться в кабину, но она отмахнулась:
– Я как все, – и вскарабкалась к ребятам.
Дорóгой не подремлешь: машина подпрыгивает на ухабах, грузно переваливается с боку на бок, но все так умаялись, что впору стоя спать, и пушкой не разбудишь. До села доехали в полусонной дрёме. У колхоза «газик» выгрузил уставших «стахановцев». Ребята ловко покинули кузов. Серафима осталась одна. Она медлила: поняла, что слезть для неё будет гораздо труднее, чем залезть. Села на край кузова, раздумывая, как бы ухитриться и слезть. Неожиданно кто-то протянул руку, она ухватилась за сильную жилистую ладонь, легко и осторожно спрыгнула. Почувствовалось знакомое дыхание, подняла глаза – и опешила: перед ней стоял Дмитрий.
– Не за что… – предугадал он её слова и, не попрощавшись, полез в машину.
* * *В воскресный день люди обычно занимаются домашними делами. На днях Серафима заприметила в магазине симпатичную хлопковую ткань, как раз подходящую для занавесок. Её старенькие занавески, закрывавшие половину окна, уже обветшали, полиняли и годились только на ветошь. Стыдно так жить учительнице: ведь на учителей люди смотрят, с них пример берут, их мнение авторитетно в селе. Тюль привозили редко, пришлось придумать, как принарядить свой дом и сделать его уютнее. На кухне вполне подошла бы плотная бязевая ткань в мелкий синий цветочек. Длинное полотно можно украсить оборкой или кружевом.
В этих мыслях Серафима шагала по центральной улице к магазину «Промтовары». Навстречу ей попалась Матрёна. Она стояла с полными авоськами и обсуждала последние новости с местными бабёнками. Издали заметив знакомую фигуру учительницы, Матрёна тотчас направилась к ней и замахала рукой.
– Здравствуй, Серафима! Постой-ка на минутку!
Серафима в недоумении остановилась, а Матрёна, приблизившись, тут же выпалила на одном дыхании:
– Мне тут сказали, что ты английский преподавала?
– Ну да, по первой специальности я учитель английского, – обескураженно проговорила Серафима.
– Так я тебя просить хотела, чтобы ты позанималась с Артёмкой. (Учительница вопросительно посмотрела на женщину.) Нет-нет, ты не подумай! – торопливо принялась объяснять Матрёна. – Он учится неплохо, но решил поступать на переводчика, а ты сама понимаешь, что нам, сельским, в этот институт поступить почти невозможно. Ему нужно хорошенько подготовиться. Вот я и подумала…
Серафима с улыбкой ответила:
– В школе Марья Петровна хвалит твоего сына. Артемий – парень толковый. Ленится, конечно, но как без этого в его возрасте?
Матрёна широко заулыбалась, поправила платок, подошла ближе и тихо заговорила:
– Знаешь, он ведь сам готовиться начал, а теперь заладил, упрямец: «Купи мне книжки да купи. Сам подготовлюсь». Так ты мне подскажи, какие брать! – умоляюще смотрела женщина. – Я сама не разберусь, какие ему нужны!
Серафима задумалась на мгновение, потом неуверенно предложила:
– Кое-что, конечно, из своих могу дать. А на днях я в Барнаул поеду, можно и там посмотреть.
Матрёна воодушевилась, схватила Серафиму за локоть и быстро-быстро заговорила:
– Да-да, это было бы очень хорошо! Я в долгу не останусь. Ты обращайся, если нужно. Сын дрова тебе поможет переколоть. К зиме-то, поди, не подготовилась ещё? Сколько надо наколет! Ты не стесняйся, проси обо всём, что нужно. Руки у него золотые, всё может сделать... – и с надеждой в голосе вновь спросила: – Так ты с ним позанимаешься?
Серафима неуверенно протянула:
– Как-то неловко…
– Чего неловко? Что дрова у тебя будет колоть?
Серафима чуть наклонила голову и серьёзно проговорила:
– Нехорошо это, Матрёна, когда мой ученик будет у меня работать. Так нельзя.
– А чего нельзя-то? Ты всем, что ли, будешь рассказывать про это? А если приставать с расспросами начнут, так и отвечай, мол, сына подруги попросила помочь. И отстанут все вмиг!
Серафима чувствовала себя неловко: с одной стороны, она должна помочь толковому парню – может, это его единственный шанс осуществить мечту и «выбиться в люди», с другой – не всякий поймёт «ответное добро» Матрёны, и по селу поползут сплетни.
– Ну раз так… Тогда со следующей недели начнём. Но только по выходным… – нехотя согласилась она, всё ещё сомневаясь в правильности своего решения.
– Ну, конечно, конечно! Пойду, обрадую сына! Спасибо тебе, Серафима!
Матрёна была счастлива как никогда раньше. Мечтала, чтобы сын получил хорошее образование, уехал в город и не надрывался, как она, на ферме, а стал уважаемым человеком. Артёмка был целеустремлённым парнишкой, и, когда заявил о намерении учиться на переводчика, Матрёна долго его отговаривала: «Куда ты с нашими деревенскими мозгами? Людей только смешить!» В глубине души она боялась за него – слишком высокие вершины хочет покорить. Не высоко ли решил взлететь соколик? Не опалит ли резвые крылья? Но все тревоги и сомнения были мелочью по сравнению с тем, что ради сына она была готова на многое: только бы правильный путь выбрал сыночек.
«Побольше бы таких людей, как Серафимка, – с радостью думала она, шагая к дому, – меня когда-то камнями чуть не забросали за то, что безмужняя родила сына. Та же Глашка за глаза «потаскухой» называла, старухи пальцами в меня тыкали, сплетничали. Сколько боли и стыда пришлось пережить… Мои старики столько зла натерпелись от людских кривотолков, что и не упомнить всего. Так вырастили же вон какого парня! Всем на зависть, а мне на радость!»
Матрёна не сразу толстой шкурой обросла, поначалу людей чуралась, чувствуя недобрые взгляды на себе. Но от чужих глаз в деревне не спрячешься, приходилось жить, не обращая внимания на желчные слухи. А потом очерствела. И когда слышала едкие замечания о том, что у её ребёнка отец неизвестен, рубила с плеча: «За своим мужиком следи. Он-то, поди, много детей в разных деревнях понаделал». Тогда у злющей бабы рот надолго закрывался, и гнев она направляла на своего нерадивого, а, возможно, и ни в чём не повинного супруга.
За шестнадцать лет Матрёна так и не решилась привести мужика в дом. В селе кто-то искренне её жалел, кто-то не понимал её и крутил у виска, но Матрёна не обращала внимания на злые языки, жила себе тихой и праведной жизнью.
Глава 6. Ночной гость
В окно кто-то торопливо постучал. Серафима приподнялась на локте, вглядываясь в темноту за окном. На улице разыгралась непогода: дождь хлестал по крыше, барабанил в окна, а ветер, обиженно завывая, раскачивал старые деревья. Они надсадно и заунывно скрипели, шумя ещё не опавшей листвой. Где-то вдалеке заливались тревожным лаем псы.
Женщина хотела встать и послушать у двери, спустила ноги с кровати, но замешкалась. От стылого пола тянуло холодком, а сонное тело не желало подчиняться. Она прислушалась – стук не повторился. «В такую ночь только и шастать по улицам, – подумала Серафима. – Наверное, ветер в ставни бьёт». Закуталась потеплее в одеяло, но едва её голова коснулась подушки, в тот же миг стук повторился – теперь уже увереннее, настойчивее. Сон слетел, как зыбкий песок.
«Кто мог пожаловать в такую ночь?» – испуганно подумала она и, шлёпая босыми ногами, подошла к окну. Вглядевшись в темноту, Серафима различила мужскую фигуру. «Кто это?» – испуганно прошептала она, рука сама потянулась к спинке стула.
Нащупав тонкую, невесомую шаль, она не отрывала взгляда от незнакомца, отчаянно пытаясь понять, кто этот странный гость, явившийся посреди ночи.
Внезапная догадка ошарашила её. Она вдруг ощутила, как почва уходит из-под ног, и в ужасе чуть не вскрикнула: «Нет-нет-нет! Только не он! Господи, как он меня нашёл?!» Серафима отпрянула от окна, сердце бешено забилось, от ужаса свело колени.
– Хозяйка, открой! – раздался снаружи глухой, низкий мужской голос.
Серафима снова подошла к окну. В темноте слабо различимый силуэт начал обретать знакомые черты.
– Поговорить надо, – голос мужчины стал громче, он казался до боли знакомым.
«Дмитрий?! – не веря своим глазам, прошептала она. – Поговорить? Что-то с бабушкой?» – вдруг догадалась она и, поспешно накинув шаль, пошла открывать.
Дверь, запертая на один лишь кованый крючок, тяжело подалась и со скрипом распахнулась. На пороге стоял Дмитрий, насквозь промокший под дождём. С волос и куртки струились холодные ручейки. Он смотрел на Серафиму виновато и смущённо:
– Я поговорить пришёл…
Серафима впустила ночного гостя и тихо затворила дверь за ним.
– В такую непогоду? Разговор до утра не ждёт? – спросила она с укором, но в то же время с радостью понимая, что в этот раз её страх был напрасным.
В ответ он мотнул головой и, стягивая сапоги, уставился на её босые ноги:
– Ты бы обулась – застудишься.
Она жестом указала рукой на стул, а сама подошла к печи, ощутив, что в доме стало достаточно прохладно. Подбросив пару поленьев и быстро растопив печь, она с нескрываемым любопытством посмотрела на мужчину, ожидая объяснений его позднего визита. Сначала ей почудилось, что гость явился с дурными вестями о бабушке. Но если бы дело было так, то он бы сказал об этом сразу, с порога. Значит, причина была в другом…
Дмитрий хрипло кашлянул в кулак.
– Мы оба понимаем, что так жить нельзя… – неуверенно начал он объяснять, уставившись в пол, но запнулся на полуслове.
Серафима удивлённо вскинула брови:
– А как можно?
На мгновение ей показалось, что мужчина пьян, и она уже придумывала, как бы побыстрее его выпроводить. Но Дмитрий стоял крепко, и спиртным от него не пахло. Однако глаза его блестели странным, манящим огнём, в их глубине можно было утонуть.
– Да что тут говорить! – Дмитрий шагнул к ней, обнял крепко – не вырвешься.
Серафима в возмущении пыталась оттолкнуть его, но разве совладать ей с его-то силищей? Рядом с ним она казалась хрупким птенчиком. Он забыл о мокрой, холодной одежде. Серафима же не сразу осознала, что её ночная сорочка насквозь промокла. В этот миг её тело словно охватило огнём, а его горячее, близкое дыхание вскружило голову. Мир перестал существовать, звуки стихли, и лишь громкое тиканье часов напоминало, что они стоят, обнявшись, посреди комнаты.
Он шептал нежно, томно, от него веяло родным, но давно забытым теплом:
– Зачем ты вернулась? Раны бередишь, сил нет! Мимо школы ходить боюсь – с тобой бы не столкнуться. Посмотришь, словно кипятком ошпаришь. А я, как влюблённый мальчишка, каждое утро огородами крадусь, только бы с тобой не встретиться.
Он хотел нежно поцеловать её, но Серафима замерла, отворачиваясь в смущении и пряча лицо на его груди:
– Дима, не нужно... жена ведь… семья…
Женщина попыталась сопротивляться, беспомощно трепыхаясь в его объятиях, силясь оттолкнуть. Но это получилось слабо и неуверенно. Её разрывали противоречия, но прежние, застарелые и давно забытые чувства оказались сильнее всякой морали!
– Боже мой, что мы творим! – вырвалось у неё из груди, и, увлекаемая нежными прикосновениями, она не могла, а может, не хотела оттолкнуть его. Ослабевшей рукой лишь упёрлась в грудь, ощущая под ладонью горячий и сильный стук сердца.
Касаясь шеи, он целовал и шептал: «Прости меня. Я тогда сглупил». Серафима перестала сопротивляться. Она затихла, поддавшись его ласкам, растворяясь в нежности его рук.
Будет ли она себя корить за ошибку или нет – теперь это не имело значения и потеряло смысл. Серафима коснулась его лица. О, как она желала дотронуться до него все эти годы!
Ладони почувствовали мягкую щетину на его подбородке, губы отозвались на прикосновение. Она взяла его лицо в свои руки и долго смотрела в глаза, блестевшие тёмной зеленью. Он осторожно коснулся её губ, и голова её закружилась. Страсть охватила её разум.
Серафима больше не понимала, что делает, а страхи и сомнения испарились. Она знала лишь одно: былые чувства, которые она так усердно прятала все эти годы в потаённых уголках своего сердца, вспыхнули с новой силой, ещё ярче, ещё сильнее, лишь стоило Дмитрию оказаться так близко. На каждое её касание отзывались его губы, нежно и неистово. Тело растворилось в нежности, трепетно отвечая взаимностью. «Пусть хотя бы в эту ночь я буду с ним счастлива, – пронеслось отчаянное в её голове. – Пусть потом упрекают, но сейчас я хочу быть счастливой…»
Он подхватил её на руки – такую тихую, нежную – и понёс в комнату. Страх отступил, мысли о будущем растворились. Время замерло, и казалось, что во всей Вселенной остались только они вдвоём. В тот миг она осознала, что ещё любит Дмитрия. Как же долго она убеждала себя в обратном! С тех пор, как он женился, она долгие годы не переставала себе твердить, что их пути всегда были разными, что все чувства давно угасли, что детская влюблённость не может длиться вечно. Долгие годы она старательно обманывала себя, но одно лишь его прикосновение, один лишь его поцелуй – и все иллюзии рухнули. И эта любовь вернулась к ней, словно из самой юности, такая трепетная и давно забытая…
* * *Свернувшись клубочком под одеялом, она прижалась к его горячему телу. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и задумчиво смотрел в потолок, погружённый в свои мысли.
– Я почему-то думал, что у тебя есть семья и дети… Восемь лет – немалый срок, – его голос прозвучал неожиданно резко, нарушив безмятежную тишину.
– Немалый… – эхом отозвалась Серафима, но продолжать разговор ей не хотелось, внутри что-то протестовало и болезненно сжималось.
– И что же? – приподнялся он на локте и внимательно посмотрел в её глаза.
Серафима медленно села на кровати, обняв колени, и глухо отозвалась:
– Не сложилось…
Дмитрий долго молчал, обдумывая её слова. Потянулся за папиросой, но в темноте не нашёл пачку, замешкался. Снова улёгся и на миг задумался о том, что он совершенно её не знал. Ему захотелось поговорить, понять её, узнать эту новую, изменившуюся и будто надломленную женщину. И неуверенно прошептал, словно боясь спугнуть что-то хрупкое и нежное, затаившееся в их душах:
– Из-за детей разошлись?
Серафима вздрогнула. В душе поднимался едкий яд воспоминаний, и разговор её теперь мучил. Она ещё сильнее прижала колени к груди и прошептала:
– Почти.
В воздухе повисло напряжение, словно в этот миг до предела натянулась струна и, пронзительно свистнув, порвалась. И вот по её щекам потекли предательские слёзы. Дмитрий, не заметив этого, лишь тяжело и шумно вздохнул:
– А я все эти годы жалею, что тогда сглупил… Может, по-другому жизнь сложилась бы… – тяжело вздохнул Дмитрий, не видевший её слёз, в которых отчасти был виновен.
– Может…
Он осторожно коснулся её обнажённой спины, замер, прислушиваясь к её дыханию. Словно боясь причинить боль неловким движением, нежно провёл по золотистым волосам, затем скользнул жёсткой горячей ладонью по её тонкой руке, перехватил её холодные пальцы и положил её ладошку на свою, огромную:
– Так и не выросла… Всё такая же маленькая и невесомая…
Серафима с изумлением наблюдала, как суровый и грубый мужчина проявлял глубокую нежность и чуткость. Она молчала, но каждой клеточкой тела впитывала его прикосновения, стараясь запомнить каждое движение, каждое мгновение. И страшно было хоть на миг закрыть глаза – вдруг наваждение рассеется, и любимый исчезнет.
– Ты даже не представляешь, как сильно ты меня изменила. В юности я нравился девчонкам, и это мне льстило. Если девушка признавалась в любви – я радовался, торжествовал и подло пользовался чужими чувствами. А сам тут же себя успокаивал, что это ненастоящая любовь, а просто влюблённость. Играл чувствами других, и это мне нравилось. Дурак был, чего уж скрывать! А с тобой всё было иначе. С тобой я начал смотреть на жизнь по-другому. И странно, ты всегда вела себя скромно, не крутила с парнями и мне редко попадалась на глаза. Я ведь толком тебя и не знал, но за тебя я был готов порвать любого, даже не задумываясь. А как я тебя ревновал! Вёл себя как дурак! Чуть со старыми друзьями не передрался. Помнишь, на покосе с Сашкой и Васькой сцепился?
– Помню…
– Мне казалось, что роднее тебя у меня никого нет. Странно…. Сколько раз я порывался, но… трогать тебя боялся… думал, что ты как ангел, нельзя обесчестить. Тебе ведь тогда всего шестнадцать было. Ребёнок ещё, если подумать… Я хотел, чтобы ты пошла за меня по любви… Хотел, чтобы всё по-настоящему… – и с какой-то угрюмой злостью добавил: – А один паскудник посмел тебя тронуть.
Она обернулась, и в её глазах мелькнул испуг. Он опередил её немой вопрос:
– Думала, я не узнаю? Я тогда уже всё знал… Боялась, что убью его?
Серафима молчала, в глазах снова заблестели слёзы: воспоминания о прошлом были невыносимо болезненны для её измученной души.
Но Дмитрий, с горькой усмешкой, закончил:
– Не убил бы. Не стоил он того.
Воцарилась тишина. Дмитрий, шумно вздохнув, встал с кровати, нашарил рукой пачку папирос, вынул одну и уже собирался закурить, но что-то вновь остановило его. Он швырнул пачку на пол и с горькой усмешкой проговорил:
– Вот как получается. У тебя не сладилась семейная жизнь, и у меня не складывается… сколько лет уже…
В горле застрял комок, ему вдруг захотелось уйти прочь. Он метнул взгляд на пол, поискал глазами одежду, но её ладонь, легко и нежно скользнувшая по его руке, остановила его порыв. Это прикосновение заставило его передумать. Он обернулся, в глазах блеснула надежда:
– Что теперь мешает нам быть счастливыми?
Но в этот раз нежное объятие не одурманило Серафиму. Она отстранилась:
– А как же семья и сын?
– Семья? У нас нет семьи! – в его голосе звучали горечь и разочарование.
– Так нельзя, Дима!
Он грустно и пристально посмотрел на неё:
– Чего ты боишься? Неужели ты сама этого не хочешь? Неужели тебе важнее мнение других?
– Дело не в этом.
– Тогда в чём?
– Я так не могу! Так нельзя, понимаешь?! На чужом несчастье счастья не построишь…
Он замолчал, отпустил её и снова лёг на кровать, заложив руки за голову. В звенящей тишине слышались завывание ветра и далёкий лай собак.
При тусклом свете лампы Серафима заметила длинный рубец на его груди, провела по бугристому и гладкому шраму холодными пальчиками:
– Что это?
– Поранился… – холодно усмехнулся Дмитрий.
Она тихо поцеловала шрам, и в тот же миг ощутила тепло ладони на своей голове. Он шептал:
– Я искал тебя. Однажды не выдержал и зашёл к Агафье. Стал требовать твой адрес, а она, представляешь, вздумала со мной воевать? Говорит: «Не дам», – и точка! Пригрозил, что в противном случае сам дом перерою. А она – за ухват и давай охаживать. Вот тебе и боевая старушка!
Серафима улыбнулась:
– Я об этом не знала. Наверное, переживала за меня.
– Знаешь, я всё равно тебя нашёл. Попросил знакомую с почты поискать твой адрес. А потом как-то с работы направили меня в город, я загрузился, а на обратном пути заехал по тому адресу и… увидел тебя.
– Почему не подошёл?
Дмитрий нехотя выдавил:
– Ты не одна была. С каким-то парнишкой. Решил, что опоздал… Дураком себя почувствовал. Как это было бы: «Здравствуй, вот он я»?!
– Наверное, это был мой брат.
– Наверное… – глухо отозвался он и с раздражением прибавил: – Да, и потом эта свадьба с Глашкой… Уже было ни к чему…
Печь затихала, догорающие дрова больше не потрескивали. Дмитрий встал, накинул на петлю дверной крючок, выключил свет, потоптался на кухне, вновь помял пачку папирос в руке, но так и не решился закурить. Сел на край кровати, о чём-то раздумывая. Неожиданно почувствовал на спине холодок её ладони, обернулся, грустно посмотрел на неё.
– Побудь со мной, – тихо попросила она.
Вскоре он уснул, крепко сжав её в объятиях. Серафима же осталась наедине с дождём. Она ещё долго смотрела в окно, на струи, стекающие по стеклу, на качающийся ствол молодой берёзы, полоскающей стылые ветви на ветру. Нахлынули воспоминания о тех долгих годах, прожитых словно в тумане. Возможно, именно желание забыть прошлое толкнуло её на необдуманный брак. Первый год жизни супругов был полон надежд, но затем… затем пришлось бежать… бежать, не зная куда, лишь бы подальше от того, что стало невыносимым.
Глава 7. Измена не порок?
Глашка вся извелась – муж дома не ночевал. Всю ночь в кровати проворочалась, с каждым пёсьим лаем подскакивала к окну, мучаясь ожиданием. «Ну, неужто к этой блаженной пошёл?» – крались скользкие, неприятные мысли. – «Неужто у неё заночевал? Нет, такого быть не может! Разве простил он ей?» От этих мыслей напрочь слетел сон, словно кто-то метлой смёл. Она села на кровати, поводя воспалёнными глазами по сторонам: ей непременно нужно было что-то дельное предпринять. Вот только что?
Сколько себя помнила, всегда по-своему делала, и всё получалось, как ей надо было. Год за годом она ловко управляла своей семейной жизнью, мужик и знать не знал, в какую паутину угодил...
За стенкой мирно посапывал Степан, тикали часы, кошка проснулась, мурлыкнула, потянулась и вновь свернулась клубком в ногах.
Мысли двигались в голове хаотично: «И чего он взъелся на меня? Из-за Стёпки? Что не так опять сделала?» Откинула одеяло, встала с кровати, прошлась по комнате. По полу слабо тянуло прохладой, и ноги начали зябнуть. Поёжилась и нехотя подошла к окну, вгляделась хорошенько: дождь бил по стёклам, ветром трепало сирень, и она беспомощно, как-то отчаянно, билась ветками о забор. На цыпочках скользнула в сени, обула галоши, накинула старую кофтёнку, отворила тяжёлую дверь и на миг замерла, прислушиваясь к звукам спящего дома.
Не успела шагнуть на крыльцо, как струи холодной воды брызнули в лицо. Она неуверенно попятилась, раздумывая: «Ну, попрусь я к ней по грязище... По окнам, что ли, буду заглядывать? В двери колотить и ругаться? К совести призывать? А если он не у неё, что тогда? На смех меня поднимет, блаженная!» Крадучись вернулась в дом и тихо затворила скрипучую дверь. Внутри приятно ощущалось тепло очага.
Внезапно озорная улыбка скользнула по её губам, огоньки чарующих изумрудных глаз заблестели чертовщинкой. Глашка подошла к зеркалу, смахнула с себя ночную сорочку и придирчиво посмотрела на своё отражение.