- -
- 100%
- +
— Ты понимаешь хоть, что я тебе говорю? — начал он, но голос снова сорвался на повышенных тонах. И вдруг его взгляд, скользящий по комнате в поисках точки опоры, резко метнулся в сторону. На полку, висевшую невысоко над камином. Ту самую полку, где в аккуратных рамках стояли наши с Костей совместные фотографии. Мы улыбались, обнявшись, на фоне заката; дурачились в парке; смотрели друг на друга с такой нежностью, что сейчас от этого сводило зубы.
И тут я увидела это. Его рука — сильная, с выступающими венами — не дрогнула ни на миллиметр. Не было ни тени сомнения, ни мгновения колебания. Она двинулась к полке решительно, почти механически. Его пальцы сомкнулись на первой попавшейся рамке, и он сорвал её с полки так, будто это был не запечатлённый кусок счастья, а что-то омерзительное, что нужно было немедленно уничтожить. Затем вторая. Третья. Он не смотрел на них. Он швырнул их в камин, где уже весело потрескивали и плясали языки пламени.
Я застыла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как огонь жадно лижется к бумаге. Сначала края фотографий почернели и скрутились, затем пламя принялось за изображения. Наши улыбки пузырились и расплывались, превращаясь в чёрные, обугленные пятна. Тени от пляшущего пламени метались по стенам комнаты, словно призраки наших сгорающих воспоминаний. Я смотрела, как огонь забирает их, поглощает, уничтожает на моих глазах, и мне показалось, что вместе с бумагой горит что-то во мне. Будто душу мне прожгли раскалённым железом. Это был тот самый момент, тот самый точный, болезненный миг, когда я возненавидела Кира. Яростно, до дрожи в коленях, до сжавшихся кулаков. Я возненавидела его на неизвестное, но бесконечно долгое количество минут.
Что-то резкое и неконтролируемое подняло меня с дивана. Какой-то слепой, животный инстинкт. Я не думала. Я просто кинулась вперёд, к камину, к этому пожирающему чудовищу. Я протянула руки к огню, глупая, отчаянная, пытаясь достать уже почерневшие, тлеющие клочки бумаги, выхватить из адского жара хоть маленькую, обугленную часть своей души, что хранилась в этих снимках.
Но прежде чем жар успел опалить кожу, Кир выдернул меня из этого воображаемого, ужасного мира. Его руки, сильные и твёрдые, схватили меня за запястья, оттянули на себя, заставив развернуться и смотреть ему в лицо. Его пальцы впивались в мою кожу почти больно. Мне дико захотелось влепить ему пощёчину, вышвырнуть его из своего дома, чтобы он больше никогда не смел, переступать порог. Но я, сжав зубы до хруста, воздержалась от необдуманных, чисто эмоциональных действий. С огромным усилием я подняла на него взгляд. В его глазах бушевала буря.
— Ты в своём уме?! — прокричал он мне прямо в лицо, и его дыхание, сбивчивое и горячее, обожгло мою кожу.
Он ждал реакции. Любой. Слёз, крика, ответной ярости. Но её не было. Во мне была только ледяная, оглушающая пустота.
— Хватит забивать свою голову этим уродом, — продолжил он, и тут его голос неожиданно изменился. Сорвавшись на крик, он вдруг перешёл на более спокойный, почти усталый тон, но от этого слова становились только тяжелее. — Сколько раз тебе уже звоночки прилетали?
Эту часть фразы он произнёс без желания убить меня на месте, но отвечать я не торопилась. Мой взгляд опустился на его ноги, на его потрёпанные кеды. Я пыталась заставить мозг работать, пыталась вспомнить эти самые «звоночки», красные флаги от моего парня. Но в памяти всплывало лишь хорошее. Утренние кофе в постель, смех в машине под дождём, его пальцы, переплетённые с моими. В моих глазах он был идеальным. Неужели я и вправду, в самом деле, считала Осеннего идеалом? И тут, как удар током, до меня дошло. Одиночество. Это проклятое одиночество сыграло со мной злую, жестокую шутку. Не нужно было неделю деградировать на мягком диване, в четырёх стенах, в полном забвении.
От этого мои мысли, отравленные тоской и страхом, превратили обычного парня, принёсшего мне боль, в божественное существо, несущее за собой лишь страдания. Представить не могла, как всё так перевернулось в моём сознании.
— Ни разу, — резко, почти выстрелом, ответила я. Сама не поняла, как это вырвалось из моих уст. Это была автоматная, защитная реакция.
Ответ Кира не заставил себя ждать.
— Множество раз, Крис. Перестань, — он отчаянно смотрел мне в глаза, и в его взгляде читалась неподдельная боль. Желание вытащить меня из этой ямы, из этого болота, будто нарастало в нём с каждой секундой, становясь почти физически ощутимым.
Кир оторвал от меня взгляд, медленно, будто с неохотой, отпустил мои руки и повернулся к дивану, где царил хаос. Я с ужасом смотрела на это воплощение моего упадка — за неделю комната превратилась в точную копию моего внутреннего состояния. И тут взгляд зацепился за пару пустых бутылок итальянского вина на журнальном столике. Последние деньги, спущенные в попытке утопить в алкоголе хоть каплю этой всепоглощающей тоски. И у меня получилось — лёгкая похмельная муть до сих пор клубилась в голове, а стыд сжимал горло, вызывая тошноту. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться.
Я мысленно молилась всем богам, известным и неизвестным, чтобы Кир не заметил это немое свидетельство моего падения. Но на что я надеялась?
Я очнулась от своих побегов в мир грёз и самооправданий из-за того, что Кир внезапно подхватил меня на руки. Легко, будто я не взрослая женщина, а потерянная девочка. Он понёс меня к дивану, одной рукой сгрёб груду вещей и усадил на освободившееся место. И в тот же миг его взгляд, как прикованный, упал на бутылки. Проклятье!
— Ты когда алкоголь успела?.. Это за один день ты всё?.. Дура! — это нецензурное слово вырвалось у него, сорвавшись с языка.
Я смотрела на него как провинившийся ребёнок, пойманный с родительским алкоголем под ёлкой. И это единственное слово, это «дура!», обожгло сильнее любого крика, любой его ярости. Что-то внутри, какая-то пружина, сжатая до предела, резко разжалась.
— Пошёл ты, — тихо, но отчётливо, с ледяной ненавистью выдохнула я.
Его глаза округлились от изумления, и мои — тоже: я сама не поняла, как это сорвалось. Но шок на его лице сменился холодной, собранной яростью. Он резко, почти пронзительно посмотрел на меня прожигающим взглядом и произнёс то, чего мне хотелось услышать меньше всего на свете.
— Хорошо. Но когда через полчаса здесь будет Тоша, ты сама прекрасно знаешь, что будет.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица, сердце замирает где-то в районе пяток. Тоша… Человек, от которого можно ждать чего угодно. За его добротой, милой улыбкой и умением слушать скрывалась стальная, несгибаемая воля. В такие моменты он был готов соорудить виселицу на моей же люстре и лично помочь мне в неё взобраться, если это, по его мнению, пойдёт мне на пользу.
Я понимала, что уже не убежать. Да и бежать не хотелось — на это просто не оставалось сил. Поэтому все последующие полчаса мы с Киром просидели в гробовой, давящей тишине.
Когда-то я даже была влюблена в Тошу. Пока не узнала, что у него есть девушка, с которой они вместе уже три года. Он, конечно, красавчик — спортивное телосложение, обаятельная улыбка, голос, в котором тонули девушки, — но я явно оказалась не в то время и не в том месте, чтобы по-настоящему это оценить.
Меня снова выдернули из чудесных, спасительных рассуждений о Тоше чёткий, уверенный стук в дверь. Кир впустил его без лишних слов. И тут началось самое страшное. Я готова была бежать марафон, лишь бы избежать очередной лекции о том, как безнадёжно я деградирую и какой Осенний — козёл.
— Вот она, наша деградирующая личность, — раздался ироничный, отточенный как лезвие голос Тоши. — Крис, ты когда уже вылезешь из этой берлоги?
— Никогда, — огрызнулась я, вкладывая в это слово всё оставшееся во мне упрямство.
Его взгляд заострился, стал тяжёлым и пронзительным. Он резко, без тени сомнения, направился ко мне. Сердце на мгновение перестало биться, замерло в груди.
— Вставай. Пошли в ванную.
Он шагнул вперёд уверенно. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, и он поднял меня с дивана с такой лёгкостью, будто я не весила ничего.
Не отпуская руку, он провёл меня через всю комнату до порога ванной, втолкнул внутрь и захлопнул дверь. Тоша видел меня насквозь — иногда мне казалось, что у него встроенный рентген. Иначе как объяснить, что он читал моё внутреннее состояние лучше, чем я сама?
Он не произнёс ни слова, но прекрасно видел, что я ещё не до конца протрезвела, что от меня пахнет перегаром и отчаянием. Его действия говорили сами за себя.
— Раздевайся, — скомандовал он коротко, без обиняков.
Прежде чем я успела что-то возразить, он буквально затолкал меня в душевую кабину и резко повернул кран. Со свистом хлынула ледяная вода, обжигая кожу, сбивая дыхание. Я вскрикнула от шока и неожиданности, отшатнулась, ударившись спиной о холодную кафельную стенку.
— Выключи! — просипела я, пытаясь прикрыться руками от ледяных иголок.
Но Тоша не двигался. Он стоял снаружи, за стеклом, и его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, буквально пригвоздил меня на месте. В его глазах читалась не злость, а что-то другое — решимость, боль, бесконечная усталость от моих постоянных падений.
Я чувствовала себя не просто неловко. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, обнажённой — и дело было вовсе не в отсутствии одежды. Чувство неловкости возникало не из-за наготы. Я никогда его не стеснялась. Тоша не был тем, кто станет глазеть на чужое тело, жадно скользя взглядом. Напротив, в такие моменты он проявлял невероятную стойкость — его взгляд никогда не опускался ниже моих глаз. В этом была его сила, которую я не могла не признавать.
— Протрезвела? Теперь иди, грейся, — его голос прозвучал неожиданно заботливо. Он захлопнул дверцу душевой, оставив меня наедине с шумом воды и собственным унижением.
— Идиот, — раздражённо бросила я ему вдогонку, поворачивая кран с тёплой водой. Но он был прав — Ледяная завеса в голове рассеялась, сменившись ясным, болезненным осознанием всего происходящего.
— Мойся, идиотка. От тебя пахнет, как в подземном переходе, — Уже с привычной ноткой сарказма отозвался он из-за двери.
Я услышала его шаги, удаляющиеся в сторону комнаты. Через мгновение дверь снова распахнулась.
— И зубы почисти! — резко крикнул он, и снова скрылся.
Вернувшись, он оставил мою одежду аккуратной стопкой на табурете. Затем присоединился к Киру, и вместе они принялись за беспорядок, который я устроила за неделю своего затворничества.
Никогда не думала, что эти двое в один прекрасный день будут вычищать мой дом, полочку за полочкой, угол за углом. И за это я была им безмерно благодарна, несмотря на всю боль, что копилась внутри.
Под струями горячей воды мысли вновь вернулись к Косте. Мой разум отчаянно искал хоть какую-то зацепку, любое оправдание, чтобы успокоить израненную душу. Я понимала, была зависима от него. От его присутствия, от его прикосновений, от самой иллюзии наших отношений. И теперь я с ужасом думала — как мне жить дальше? Что если он не вернётся?
Я простояла под душем ещё целый час, пока вода не начала надоедать. Неохотно вытерлась, надела чистую, пахнущую свежестью одежду и с глубоким вздохом направилась к друзьям.
— Вылезла, лягушка, — с прищуром бросил Кир, поднимаясь с дивана и уступая мне место. — Теперь садись и рассказывай.
— Что? — опускаясь рядом с Тошей, я озадаченно перевела взгляд с одного на другого. Я и вправду не понимала, о чём мне рассказывать. — Что у тебя с Костей? — резкий и уверенный вопрос прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. — Что, чёрт возьми, вообще происходит?
— Я не знаю, — подавленно выдохнула я и замолчала, стараясь не встречаться ни с кем глазами.
Его вопрос ударил прямо в сердце. Боль была такой острой, что мне захотелось сжаться в комок и отгородиться ото всех. Что я могла сказать Тоше и Киру? Я и сама ничего не понимала. Но я должна была дать им какой-то ответ.
Я сглотнула ком в горле и заговорила:
— Шесть дней назад, мы сильно поссорились, и он просто ушёл. Ничего не объяснив, только со словами, что я надоела вечно сидеть в своём горе. Я не знаю, где он, и что теперь между нами.
Предательские слёзы подступили к глазам. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам скатываются мокрые дорожки. Влажные волосы прилипли к лицу, словно пытаясь спрятать меня от этого разговора.
— Ну и забудь ты о нём. Не трать свои нервы, — спокойно проговорил Кир. Он мягко заправил прядь моих волос за ухо и приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть на себя. Мои глаза предательски открылись, слёзы текли по щекам, когда я встретилась взглядом с Киром.
— Тебе проще говорить… ты не в отношениях, — прошептала я, с трудом выговаривая слова.
— А вдруг у нас одна на двоих? — с лёгкой насмешкой выдал Тоша.
— Тош, ты идиот! У тебя же девушка! — почему-то вспыхнула я, сама не понимая источника этого гнева.
В ответ он лишь взял мою руку в свою и мягко сжал. Его прикосновение было спокойным и твёрдым
— Успокойся, — тихо сказал он.
На миг воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжёлым вздохом. Он дал знак Киру продолжить.
— Теперь серьёзно, — голос Кира прозвучал собранно. — Что ты думаешь делать?
Я повернулась к нему. Слёзы уже высохли на щеках, оставив после себя стянутую, солёную кожу. И я действительно задумалась.
— Я просто хочу понять… где он и почему так поступил, — прошептала я, снова опуская глаза в пол.
Парни переглянулись. Молчаливый разговор длился всего секунду, но я его поймала. Затем их взгляды снова приковались ко мне. Кир пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым. Но когда он снова приподнял мой подбородок, я увидела в его карих глазах то, что он так старательно скрывал — настоящую, глубинную тревогу за меня. Его тёмные взлохмаченные волосы падали на лоб, но не могли скрыть этого выражения.
— Надо… надо попробовать включить телефон, — вдруг отчаянно выпалила я, прерывая их молчаливый совет. — Я совсем его не включала. Может, он писал… звонил…
Было очевидно, что они в этот момент мысленно продумывали куда более радикальные планы — как взломать что угодно, лишь бы добыть ответы и вернуть мне покой.
— Тогда отдыхай, разбирайся с телефоном, — поднимаясь с дивана, сказал Тоша своим чётким, бархатным голосом. — Мы доделаем уборку и уедем.
Он положил руку на плечо Кира, и я заметила выступающие вены на его кисти, тянущиеся вверх по предплечью. Он злился. Я видела это. Он редко показывал эту сторону своих эмоций, но сейчас… каждый раз без преувеличений я видела всё, что он чувствовал. Я искренне не понимала, почему в нашей дружбе он скрывает эмоции, зная, что я прекрасно вижу их.
Полтора года назад, когда состоялись похороны моей мамы, Тоша был со мной, и в тот день я не увидела на нём никаких эмоций. Ни боли, ни скорби, хотя он любил мою маму почти как родную. Это было странно и немного пугающе, потому что Тоша никогда не был бесчувственным. Совсем наоборот. Да, он умел прятать часть своих переживаний, но таким — абсолютно пустым — я не видела его никогда. Что это значило? Я терялась в догадках.
От этих тяжёлых размышлений меня оторвала рука Кира. Он положил её мне на плечо и смотрел на меня с беспокойством, словно я уплывала в другой мир. Что, в общем-то, было недалеко от истины.
Ещё несколько минут они поговорили со мной, дали последние наставления, затем уехали, сдержав слово. Дом погрузился в тишину. Не в ту гнетущую, что была последние шесть дней, а в спокойную, чистую. Я огляделась. Повсюду царил идеальный порядок, который они навели, — тот самый, на который я сознательно закрывала глаза всю прошлую неделю, уже всерьёз подумывая вызвать клиринговую службу, лишь бы не делать ничего самой.
Костя
Открывая глаза, я сонно зеваю, и этот зевок — не просто рефлекс пробуждения, а глубокий, почти животный стон, вырывающийся из самой глотки. Воздух в комнате был прохладным, с едва уловимым сладковатым ароматом какого-то дорогого парфюма, смешанным с запахом пота и постельного белья. Я приподнялся на локтях, и матрас с ортопедическим эффектом мягко пружинил под моим весом. Ладони утонули в прохладной, шелковистой на ощупь простыне.
Я проснулся в спальне, но не своей. Моя комната, аскетичная и функциональная, с голыми стенами и гитарой в углу, никогда не выглядела так… ангельски. Или, скорее, фальшиво-ангельски. Всё здесь было выдержано в бежево-белых, кремовых тонах, словно интерьерный журнал для молодоженов. Свет, просачивающийся сквозь плотные, но не полностью закрытые римские шторы, был рассеянным и золотистым, отчего пылинки в его лучах танцевали, как микроскопические феи.
Посередине, как главный алтарь этого святилища, стояла большая двуспальная кровать. Она была сделана из светлых пород дерева, с высоким изголовьем, обтянутым бежевой тканью. Справа, в углу, упираясь в стену, стоял белый глянцевый письменный стол, на котором царил идеальный, неестественный порядок: ноутбук, закрытый, сложенные стопкой книги в твердых переплетах и хрустальная пепельница, сияющая чистотой. Напротив стола, занимая почти всю стену, возвышался большой белый шкаф-купе с зеркальными дверцами, в которых сейчас отражалась моя растерянная фигура.
По левую сторону от кровати стояла такая же светлая, парящая тумбочка. И на её глянцевой, почти стерильной поверхности, как похабный граффити на стене храма, я отчётливо заметил два предмета. Первый — чей-то бюстгальтер телесного цвета, кружевной, с тонкими бретельками, бесформенной кучкой лежащий на краю. И второй, чуть ближе к лампе с абажуром из ткани «под лён» — серебристый квадратик, бликующий на свету. Презерватив. Не распакованный.
Мыслей в голове не было, был хаос. Обрывки образов, обрывки звуков, чувство липкого, неприятного похмелья, которое было не только физическим, но и душевным. Поток мыслей усиливался, накатывая новой волной, и я не знал, что думать, не мог элементарно собрать в кучу осколки вчерашнего дня. В чьей я квартире? Как я здесь оказался? Память была как выбеленный солнцем песок — горячий, но бесформенный.
Отчётливо и точно, сквозь этот туман, как единственный маяк в штормящем море, я помнил лишь один факт. Недавно мы с Крис сильно поссорились, и я решил уйти. Струсил. Возвращение послужило для меня большим стыдом, и я стал избегать. Скорее избегать не её, а самого себя. Осознание того, какую глупость я ей сказал, и насколько глупо поступил, заводили меня в тупик.
Уверен, она сейчас во всю ненавидит меня. Слишком гадко жить с осознанием своей ошибки, и не возвращаться. Я не хочу снова делать ей больно. Думаю, я буду уродом, если продолжу в том же духе.
Но не успели мои мысли продолжить это мучительное путешествие, как краем глаза я поймал движение на рабочем столе. Не движение, а свет. Электронные часы с большим дисплеем показывали время: 14:07. Два часа дня. Я проспал половину дня. И тут же, словно по сигналу, щёлкнула замочная скважина, и дверь в комнату плавно открылась.
— Проснулся? — Послышался нежный, бархатный женский голос, нарочито мягкий. Я повернул голову, и шея неприятно хрустнула. Передо мной стояла не та, которую я бы хотел видеть первым в этот день, да и вообще когда-либо. Лера. Она стояла в дверном проеме, облокотившись о косяк, в коротком шелковом халатике, под которым скрывались лишь трусики. Её волосы были уложены идеально, будто она только что от стилиста, а не проснулась.
Лера медленно, с театральной грацией, присела на край кровати, пододвигаясь ко мне. Пружины тихо застонали. Она приблизила свое лицо к моему, от неё пахло мятной жвачкой и тем же духами, что витали в комнате. Очевидно, она хотела поцеловать меня, утреннего, помятого, с перегаром. Но я инстинктивно, будто от касания раскаленного металла, отвёл голову чуть назад.
— Какого чёрта? — Мой голос звучал хрипло и куда более спокойно, чем я чувствовал внутри, потому что агрессия тут была бессмысленна. Это была её территория. — Ты почему тут, а не с Тошей?
Она сразу опустила взгляд, сделав вид, что застенчива. Её рука, с длинными, ухоженными ногтями, покрытыми бежевым лаком, дёрнулась и легла на мой торс. Её пальцы, холодные и цепкие, начали медленно проводить по каждому кубику пресса, будто проверяя рельеф. Меня это не возбуждало. Это злило. Это было омерзительно. Схватив её за запястье, я с силой убрал её руку от себя, давая понять всем своим видом, что жду вменяемого ответа.
— А что мне Тоша? — Усмехнулась она, но в глазах мелькнула искорка злости. Её взгляд продолжал скользить по моему лицу, изучая каждую черту. — Я здесь с тобой.
— Мы переспали? — Не стесняясь, не смягчая, я бросил в неё уточняющим вопросом, как камень, и резко кивнул в сторону тумбы, на которой так вызывающе красовались те два предмета.
— Не помнишь ничего? — Иронично, почти певуче произнесла она, и прежде чем я успел среагировать, она уже приподнялась и уселась верхом на мои колени, отталкивая меня своим весом назад, на подушку. Её халат распахнулся. — Да, мы переспали. Ты вроде не был против, Кость.
«Кость». Это прозвище из её уст звучало как осквернение.
— Не был, возможно, потому что ты меня напоила. — Уже грубо, сквозь зубы произнёс я, снова хватая её за запястья и приковывая взгляд к её притворно-невинным глазам. — Слезь.
— Кость, с чего ты взял? Ты мне нравишься, я тебе тоже, что ещё нужно? — Её голос звучал так фальшиво и омерзительно, что я и понятия не имел, как, в каком безумии мне удалось переспать с этим существом. От моей резкости Лера вздрагивает, делая вид, что обижена, и наконец, слезает с меня, вставая с кровати.
— Говори за себя. Ты сейчас должна быть с Тошей, а не со мной. — Грубость в голосе не сбавлялась, он дрожал от сдерживаемой ярости. Приподнимаясь, я спустил ноги с кровати. Голый торс покрылся мурашками от прохлады. Я начал обходить комнату, откидывая взглядом одеяло, заглядывая под кровать. Мои вещи. Где мои вещи? Наконец, я заметил свои тёмные джинсы и чёрное худи, аккуратно сложенные на том самом белом стуле у стола. Словно трофей. Хватая их, я стал быстро одеваться, чувствуя на себе её пристальный взгляд. Одежда пахла чужим стиральным порошком. Не застегивая ширинку на джинсах и натянув худи, я уходил из комнаты, а эта ненормальная, как тень, поплелась за мной по пятам.
— Плевать я хотела на этого Тошу! — Выкрикнула она, выходя за мной на кухню.
Кухня была такой же вылизанной: глянцевые фасады, столешница из белого искусственного камня, хромированная техника. Я игнорировал её, потому что в их личные, гнилые изнутри отношения лезть не хотелось. Они сами прекрасно разберутся, и это будет зрелищно и подло.
Хватая свой телефон со стола, я не медля разблокировал его. Десяток пропущенных звонков: два от Влада, три от незнакомого номера, несколько от ребят. Десятки сообщений в Telegram. Но они не казались такими важными, как одно-единственное сообщение в мессенджере, отправленное Крис. Но его писал явно не я. Сердце упало куда-то в пятки, прежде чем я успел его прочитать.
Сообщение было помечено как «Доставлено». Текст был коротким и ударным, как нож в живот:
«Не знаю что там с тобой, но мне плевать. Думаю, ты поняла, что всё между нами закончено. Пишу лишь для того, что бы уведомить тебя в том, что я спал с Лерой, любимая»
Прочитывая эти глупые, жестокие строчки, я начал ненавидеть всё вокруг ещё больше. Сердце кольнуло острой, физической болью, дыхание перебилось, словно в лёгких не осталось воздуха. Я медленно повернул голову в сторону Леры, стоявшей в дверном проеме с хитрой, довольной ухмылкой. И я понял. Понял всё. Понял, чего она добивалась. Это была не просто измена Тоше. Это была месть. По какой-то причине, известной только ей.
— И зачем? — выдавил я, и мой голос был тихим и опасным.
— Ну, ты же её бросил ещё неделю назад, вот я и воспользовалась случаем, — У неё был такой невинный, детский вид, будто она просто взяла чужую ручку без спроса, а не уничтожила остатки моих шансов на примирение. И мне впервые в жизни, с такой ясностью и силой, захотелось ударить девушку. Но Леру, кажется, девушкой даже назвать нельзя. Это был какой-то холодный, расчетливый механизм в оболочке человека.
— Заткнись. — Выкрикнул я, и сразу продолжил, стремительно подходя к ней вплотную. — Её-то зачем сюда впутывать? Хочешь его бросить, бери и разговаривай лично, она тут не при чём! — Голос срывался и набирал громкости, я чувствовал, как на висках набухли вены. Но я вовремя остановился, сглотнув ком ярости в горле, и отошёл от неё. Отошёл удачно, потому что мой взгляд упал на кухонную столешницу. Рядом с раковиной стояла почти пустая бутылка красного вина и… маленькая, аптечная бутылочка из тёмного стекла. Не став медлить, я подошёл и взял её в руки. Этикетка. Я прочитал название. Это был не просто стимулятор, это была мощная, рецептурная виагра. Злость забушевала с новой силой, потому что я начинал ненавидеть её ещё больше, переходя в какую-то запредельную стадию отвращения.