СЕВАСТОПОЛЬ — НИ ДНЯ БЕЗ ПОДВИГА

Но счастье мирных лет оказалось недолгим. Всего через два года, в 1787 году, Османская империя, не пожелавшая смириться с потерей Крыма, объявила России новую войну. Для молодого Севастополя это означало главное: мирное строительство закончилось. Город в один миг перестал быть просто растущей гаванью — он превратился в передовую военную базу, которой предстояло принять на себя первый, самый страшный удар врага.

Корабли Черноморского флота один за другим снимались с якорей и уходили в открытое, штормовое море. На берегу плакали женщины, молились старики, и море впервые стало для тысяч людей не просто соленой дорогой, а грозной, безжалостной границей между жизнью и смертью.

В один из холодных осенних вечеров Михаил пришел к дому Анны. Он был в полной парадной форме, при сабле, но на его обычно улыбчивом лице не было прежней безмятежности. Анна взглянула на него — и всё поняла без слов. Сердце её болезненно сжалось. — Уходишь? — едва слышно прошептала она. — Да, Анка. Утром снимаемся с якоря. Девушка закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы: — Надолго? — Не знаю, — Михаил честно опустил голову. — На войне таких слов не говорят. Анна горько, измученно усмехнулась: — Опять это твое проклятое «не знаю»... Ну почему нельзя сказать правду?! Парень резко поднял голову, поймал её за руки и преданно заглянул в глаза. Впервые за всё время знакомства он признался в том, что прятал на самом дне своей матросской души: — Так это и есть правда, Анка! Мне страшно. Мне безумно страшно уходить туда, за мыс.

Анна замерла, пораженная его признанием. Ей казалось, что моряки — они из стали и гранита, но перед ней стоял обычный двадцатидвухлетний парень, которому тоже хотелось жить. Она сделала шаг вперед и крепко прижалась к его груди: — Мне тоже страшно, Миша. Господи, как же мне страшно за тебя... — Я ведь могу и не вернуться, Анка, — глухо произнес он ей в макушку. — Ты должна это знать. Настоящая война — это не парад перед государыней. — Замолчи! Не смей так говорить! — она сердито закрыла ему рот ладонью. — Но почему? — Потому что я хочу помнить тебя живым, — Анна подняла на него заплаканные глаза. — Каждую минуту, пока тебя не будет, я буду видеть тебя именно таким — сильным, теплым и моим. И никак иначе.

Михаил бережно взял её лицо в свои широкие ладони, вытирая большими пальцами слезы с её щек. — А если я всё-таки вернусь, Анка? Обязательно вернусь, наперекор всем турецким пушкам? — Тогда... — она смущенно улыбнулась сквозь слезы и уткнулась лбом в его подбородок. — Что тогда? — Тогда я больше никуда и никогда тебя от себя не отпущу. Так и знай. Михаил тихо, облегченно рассмеялся, крепче прижимая её к себе: — Договорились, девочка моя. Слово моряка.

Ранним утром, когда над Ахтиарской бухтой едва рассеялся холодный ночной туман, грозные боевые корабли начали медленно отходить от причала. На каменистом берегу, плотно прижавшись друг к другу, стояли сотни людей: заплаканные женщины, испуганные дети, безмолвные старики и молодые девушки, чье счастье сейчас уплывало за горизонт. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то неистово крестился на купола далекой церкви, а кто-то просто молча, не мигая, смотрел на удаляющиеся мачты.

Анна стояла у самого края обрыва, крепко держась за сухую руку деда Саввы. Михаил стоял на корме уходящего фрегата. Он высоко поднял руку, прощаясь. Девушка взмахнула своим ситцевым платком в ответ, чувствуя, как ветер уносит её слезы в море. Корабль медленно, величественно разворачивался, ловя попутный ветер, а над бухтой уже поднималось огромное, яркое солнце.

В этот самый тяжелый день Анна впервые в жизни по-настоящему поняла одну из главных, сокровенных тайн Севастополя. Город можно построить из самого крепкого камня и самого лучшего гранита, но настоящим городом его делает вовсе не это. Его делает человеческое ожидание. Каждая женщина, оставшаяся стоять на этом суровом берегу, оставляла в его фундаментах частицу своей живой, измученной души. Каждый матрос, уходивший из этой тихой бухты в пороховой дым сражений, оставлял здесь свое священное обещание вернуться. Каждый вернувшийся приносил с собой новую, удивительную историю подвига, а те, кому суждено было погибнуть в морской пучине... они всё равно не покидали этот берег. Они оставались в Севастополе навсегда — не телом, так вечной, священной памятью. И город с каждым годом становился всё тяжелее и монументальнее от этой памяти. Но именно она — эта соленая память человеческих сердец — однажды и сделает его по-настоящему великим.

Глава 4. Возвращаются не все

Осень пришла в Севастополь стремительно, словно налетела с открытого моря холодным, пронзительным штормом. Ещё вчера ласковое солнце раскаляло белые прибрежные известняки, а сегодня по утрам над Ахтиарской бухтой уже лежал плотный, сизый туман. Пронизывающий ветер заставлял людей плотнее кутаться в суконные шинели и закрывать ставни мазанок. Город проводил свои последние корабли — и замер в томительном, изнуряющем ожидании.

В те месяцы здесь будто существовали два совершенно разных города, хотя находились они на одном и том же скалистом берегу. Днём Севастополь шумел, стучал топорами и скрипел колесами телег на строительстве новых батарей. А ночью — затихал и чутко слушал море. Анна научилась различать малейшие перемены в его прибрежном голосе. Когда вода спокойно и мерно плескалась о серые камни, она закрывала глаза и шептала себе: «Жив. Обязательно вернётся». Когда ветер поднимал злую, рваную волну, она повторяла упрямо: «Всё равно вернётся». А когда ночной шторм с грохотом бился о гранитный причал, бросая брызги в окна, она молилась у тусклой иконы: «Господи, только бы вернулся...» Но самой себе в этом великом страхе она никогда вслух не признавалась.

— Анна! Анна, постой! — звонкий голос разорвал тишину пустынной улицы. Девушка обернулась. К ней, тяжело дыша, бежала Марфа — та самая Марфа, которая когда-то так горько ссорилась с мужем-строителем Семёном из-за его бесконечной работы в каменоломнях. Теперь Марфу было не узнать: она превратилась в дородную, уверенную в себе хозяйку, у неё подрастали двое шумных детей, а в разговоре появилась привычка обсуждать одновременно десяток домашних дел.

— Что случилось, Марфа? На тебе лица нет, — Анна поставила на землю пустую корзину. — Тебя дед Савва ищет, по всему причалу мечется, — Марфа тяжело вздохнула, вытирая пот со лба. — Зачем? Случилось что-то? — сердце Анны тревожно екнуло. — Да не знаю я! Твой дед ведь упрямый, как скала. Сказал только: «Найди мне Анну, и живее». — А ты сама-то не спросила, зачем я ему? Марфа уморительно передразнила суровый тон старика: — «Меньше знаешь, Марфушка, — крепче спишь». Иди давай быстрее домой!

Анна негромко рассмеялась, хотя тревога внутри не утихала, и поспешила к их белому домику. Марфа пошла рядом, но у самого поворота вдруг резко схватила подругу за рукав, заставив остановиться. — А ты... всё ждёшь его, Анка? — тихо, без прежней прыти спросила она. Анна отвела взгляд в сторону серого моря: — Кого, Марфа? — Ну не притворяйся передо мной, — Марфа качнула head. — Михаила твоего. С тех пор как фрегат за мыс ушел, ты сама не своя. — Жду, — выдохнула Анна, и это слово далось ей с трудом. — Каждый день жду.

Марфа долго молчала, разглядывая мысок своего башмака. Её вечно веселая улыбка вдруг сменилась странной, глубокой печалью, какую Анна редко видела на её лице. — Мой Семён ведь тоже уходил однажды, — глухо произнесла Марфа. — На дальний кордон, когда турки к Сивашу подбирались. И вернулся. Живой, целый. — Ну вот видишь! Значит, и Михаил мой вернётся, — попыталась подбодрить её Анна, но Марфа лишь покачала головой. — Вернуться-то вернётся, Анка... Да только мужчины иногда возвращаются совсем другими. — Как это — другими? — Анна нахмурилась. Марфа посмотрела на темнеющий горизонт, и голос её дрогнул: — Не знаю, как объяснить, девочка. Море — оно ведь безжалостное. Оно забирает у человека не только годы. Иногда оно забирает саму душу, а обратно на берег возвращает лишь усталое, молчаливое тело.

Анна ничего не ответила, но слова подруги холодным ожогом легли ей на сердце.

В доме дед Савва сидел у раскрытого окна. Перед ним на грубом столе лежал старый, пожелтевший от времени и сырости лист бумаги, исписанный неровным, беглым почерком. — Что это, дедушка? — Анна тихо подошла и присела на край лавки. — От Михаила весточка? С кораблем передали? Савва медленно покачал головой, не переводя взгляда с бумаги: — Нет, Анка. Это письмо от человека, которого я знал очень, очень давно. Когда Севастополя еще и в замыслах не было. — И где он теперь? Он жив? Старик долго молчал, и его сухие пальцы слегка дрожали, касаясь края листа. — Нет его больше. Давно нет. — Что же с ним случилось? На войне погиб? Савва поднял на внучку свои глубокие, выцветшие глаза, и в них промелькнула такая старая, невыплаканная боль, что Анне стало жутко. — Его убило предательство, Анка.

Это страшное слово тяжелым камнем повисло в полумраке комнаты. — Чьё предательство, дедушка? — Человеческое, — Савва аккуратно, бережно сложил пожелтевший лист вчетверо. — Запомни, девочка моя: предательство — оно ведь куда страшнее турецкой пули. — Но почему? От пули ведь тоже умирают. — Пулю ты видишь, — старик негромко постучал узловатым пальцем по сложенной бумаге. — Ты слышишь гул орудия, видишь пороховой дым и можешь закрыться щитом или упасть в траншею. А предательство... оно всегда приходит тихо, сзади. Ровно в тот миг, когда ты уже повернулся к человеку спиной, потому что верил ему больше, чем самому себе.

В тот осенний вечер старый Савва впервые в жизни рассказал внучке историю, которую до этого скрывал долгие десятилетия. Когда-то, в годы своей бурной матросской молодости, он служил на небольшом купеческом судне. Они перевозили припасы и важные государственные бумаги вдоль Крымских берегов. Однажды ночью один из матросов — парень, с которым Савва делил последний сухарь и спал спина к спине, — бесследно исчез из каюты. А вместе с ним исчезли и секретные карты маршрутов. Через три дня их судно попало в засаду под плотный огонь турецких пушек. Погибли почти все.

— И ты знал, кто именно вас выдал? — прошептала Анна, затаив дыхание. — Знал, — Савва тяжело вздохнул. — Почему же ты не сказал командиру? Почему не потребовал суда? Старик посмотрел на неё с горькой, мудрой улыбкой: — Сказал, Анка. Обязательно сказал, когда мы на обломках к берегу причалили. — И что? — А мне никто не поверил. Знаешь почему? Потому что предатель этот был человеком почтенным, ему офицеры доверяли больше, чем безвестному матросу. Анна долго молчала, переваривая услышанное. Ей, семнадцатилетней, мир казался простым и делящимся на черное и белое. — И как же ты жил после этого, дедушка? Как вообще мог смотреть на людей? Савва поднялся с лавки, подошел к ней и ласково потрепал по плечу: — После того дня я просто перестал удивляться человеческой низости, девочка моя. Но, знаешь... я так и не научился ненавидеть людей. И никогда не переставал верить в человека. Анна удивленно вскинула на него глаза: — Но как же можно верить после такого страшного удара в спину?! Старик улыбнулся своей теплой, беззубой улыбкой: — А очень просто, Анка. Потому что один единственный предатель, пусть даже самый подлый, не может и не должен отвечать за весь род человеческий. На одного иуду всегда найдется сотня честных парней, которые за тебя жизнь отдадут. Ради них и стоит жить.

Через несколько недель в Севастополь пришло долгожданное известие. Большая Русско-турецкая война продолжалась с небывалым ожесточением. Войска и флот вели тяжелые бои на Чёрном море и в устье Дуная. В 1788 году произошли крупные, кровопролитные сражения, включая знаменитую победу русских войск при Кинбурне, но до окончательного мира было еще далеко — война затянется до самого 1792 года.

Для далекого Петербурга каждое такое известие было лишь строкой в победном военном рапорте. А для жителей Севастополя каждая новость имела живое, человеческое лицо. За каждым словом «победа» стоял чей-то отец, сын, брат, муж или жених, оставшийся лежать на кровавой палубе.

Однажды ранним зимним утром над Ахтиарской гаванью разнесся глухой, мерный звон портового колокола. Анна в это время как раз несла корзину с бельем к берегу. Услышав этот звук, она замерла, выронила корзину и, не помня себя от нахлынувшего страха, побежала к пристани.

— Марфа! Марфа, корабль в гавань входит! — закричала она, пробегая мимо её дома. Марфа выскочила на крыльцо, на ходу вытирая руки о фартук: — Какой корабль, Анка? Наш? Трехмачтовый? — Не знаю! Дым из-за мыса виден! Побежали скорее!

На каменистом берегу уже собиралась огромная, безмолвная толпа. Женщины, побелев от волнения, судорожно искали глазами знакомые силуэты среди матросов, толпившихся на палубе подходящего фрегата. Корабль медленно, со скрипом пришвартовался к деревянному пирсу, и матросы начали спускаться по трапу. Кто-то безудержно смеялся, кто-то громко кричал приветствия, а кто-то обессиленно падал в объятия рыдающих от счастья родных.

Анна стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Её серые глаза лихорадочно осматривали каждого сходящего на берег. Вот спустился один матрос, весь израненный, с повязкой на голове. Вот второй, хромающий. Вот третий, четвертый... Михаила среди них не было. Анна почувствовала, как внутри у неё всё онемело, а пальцы стали ледяными. — Где же он?.. — едва слышно прошептала она, и земля поплыла у неё под ногами. Марфа крепко обняла её за плечи: — Подожди, Анка, не хорони раньше времени. Посмотри, там на палубе еще люди остались, канаты закрепляют. Может, он там?

Не помня себя от отчаяния, Анна рванулась прямо к деревянному трапу, расталкивая портовых грузчиков. — Эй, девка, куда прешь?! Осади назад, не положено! — грубо перехватил её за пояс дюжий матрос. — Михаил! Моряк Михаил Воронов! Вы видели его?! Он жив?! — закричала она, пытаясь вырваться. — Да мало ли у нас Михайлов на флоте, девица? Фамилия как? Анна сквозь слезы выкрикнула его фамилию. Матрос нахмурился, почесал затылок под бескозыркой: — Воронов, говоришь... Нет, не помню такого. Из нашего расчета точно никого не было. — Да посмотрите же еще раз! Пожалуйста! Он должен быть там! — Анна разрыдалась, оседая на холодные доски причала.

Матрос вздохнул и обернулся к палубе корабля, собираясь крикнуть боцмана. И в это самое мгновение из-за пороховой гари и обломков разбитого борта донесся хриплый, но такой знакомый, родной голос: — Анна! Анка, это ты?!

Девушка застыла, боясь шевельнуться, словно этот голос мог оказаться жестоким призраком. На самый верх трапа медленно вышел молодой моряк. Он был страшно изможденным, загорелым до чернильной черноты, его форменный китель был разорван, а на припухшей губе чернела глубокая рубленая рана. Но это был он. Живой.

— Михаил! — Анна вскрикнула так, что обернулись даже стоящие рядом офицеры, и взлетела по трапу, не чувствуя под собой ног.

Парень успел только коротко, облегченно рассмеяться, прежде чем она со всего маху врезалась в его грудь, намертво обхватив руками за шею. Она целовала его соленые от морских брызг щеки, его раненую губу и шептала безудержно: — Ты вернулся... Господи, ты всё-таки вернулся! А я уже не верила, я думала, что море забрало тебя... Михаил крепко прижал её к себе, утыкаясь носом в её волосы, от которых пахло домашним хлебом и полынью: — А я верил, Анка. Каждую минуту в том пороховом аду только и думал, что должен выжить. — В себя верил? В свою удачу? — Нет, — он отстранился и серьезно посмотрел в её серые глаза. — В тебя верил. Знал, что ты стоишь на этом берегу и ждешь меня. Твое ожидание меня от турецких пуль и уберегло.

Анна аккуратно коснулась пальцами его раненой губы: — Ты ведь ранен, Миша. Кровь вон, еще совсем свежая. Идем скорее домой, я перевяжу. — Да ладно тебе, Анка, это так, царапина пустяковая, — парень смущенно улыбнулся. — Я ведь только-только с корабля сошел, надо командиру показаться. — Никаких «покажись»! Иди домой, это приказ! — она упрямо потянула его за руку вниз по трапу. Михаил невольно рассмеялся, покорно следуя за ней: — Слушаюсь, товарищ капитан. Веди.

Вечером, когда суматоха в порту улеглась, они сидели вдвоем на их любимом месте у кромки затихающей воды. Михаил долго и тихо рассказывал о том, что ему пришлось пережить. Но рассказывал далеко не всё — он щадил её нежные девичьи уши. Он говорил о бескрайнем, холодном море, о темных ночах, когда волны захлестывали палубу, о грозных турецких кораблях и о постоянной, выматывающей тревоге. Но больше всего он говорил о людях. О том, как один совсем молодой, безусый матрос из его расчета всю ночь напролет крепко держал раненого товарища за руку, шепча ему домашние сказки, пока тот тихо умирал под звуки канонады.

Анна слушала его молча, положив голову ему на плечо и перебирая пальцами его жесткие, просмоленные волосы. — А ты... ты сам плакал тогда, Миша? — тихо спросила она. — Нет, Анка, — Михаил покачал head. — Там некогда было плакать. Там надо было пушки заряжать да канаты тянуть, чтобы корабль на скалы не выбросило. — А когда же заплакал? Михаил повернулся к ней, и в лунном свете Анна увидела, как блеснули его глаза: — А вот ровно в тот миг, когда с трапа сошел и твой голос в толпе услышал. Вот тогда вся эта пороховая гарь из меня со слезами и вышла.

Она крепко сжала его ладонь: — Ты очень изменился, Миша. Стал... взрослым, что ли. Строгим. — Да, Анка. Война — она быстро человека переплавляет. Я там, на прицеле у смерти, одну очень важную вещь понял. — Какую? — Что жизнь наша человеческая — она слишком короткая и хрупкая, чтобы тратить её на пустую гордость и глупые обиды. Анна лукаво улыбнулась и, покраснев до корней волос, выпалила: — Ну... если ты это действительно понял, тогда женись на мне, глупый!

Михаил от неожиданности резко повернулся к ней, едва не свалившись с бревна: — Что ты сказала, Анка?! — Что слышал, то и сказала, — она смущенно отвернулась, пряча лицо в ладонях. — Ну-ка повтори! Повтори еще раз, я должен услышать! — парень восторженно схватил её за плечи. — Не буду я ничего повторять! Уши надо иметь чистые! — Анна! — Да ну тебя! Женись на мне, говорю, упрямый ты матрос!

Михаил вдруг перестал смеяться. Он бережно взял её маленькую руку, поднес к своим губам и тихо, с небывалым трепетом произнес: — Да, Анка. Да. Я женюсь на тебе. Хоть прямо завтра, если батюшка в церкви благословит. — Ну, завтра-то никак не получится, — Анна тихо рассмеялась, прижимаясь к его груди. — Я ведь еще свадебное платье из сундука не достала, погладить надо. — Ну, значит, послезавтра точно под венец пойдем.

И море рядом с ними в эту дивную ночь было совершенно спокойным, словно оно тоже радовалось их простому человеческому счастью. Но Севастополь — город строгий. Здесь счастье никогда не приходило в одиночку. За каждой веселой свадьбой тут неизменно следовала новая, долгая разлука, за каждым радостным возвращением — суровый военный приказ, а за великой победой — новое, изнуряющее ожидание. Таков был нрав этого города: он с самого рождения учил своих людей никогда не привязываться к земному покою. Потому что покой здесь всегда был лишь временной затишью перед новой, грандиозной бурей.

Проходили десятилетия. Севастополь рос, мужал и становился всё значительнее, превращаясь в настоящую жемчужину империи на Чёрном море. На его холмах один за другим вырастали новые красивые здания, прочные береговые укрепления, адмиралтейские склады и просторные пристани. Стройные, белокрылые корабли Черноморского флота стали привычной, неотъемлемой частью севастопольского горизонта.

Анна и Михаил к тому времени уже построили тот самый белый дом на склоне холма, о котором когда-то так мечтали. И сад возле него тоже появился — маленький, но упрямый. Михаил сам посадил там два тонких деревца. Одно, к несчастью, не прижилось и погибло в первую же суровую зиму, а второе — выросло, раскинуло густую зеленую крону и стало дарить прохладу в летний зной. Под этим деревом их взрослеющая дочь Мария — теперь уже не та маленькая девочка, что бегала босиком по лужам, — очень любила сидеть по вечерам со старой, потрепанной книгой.

— Мама! Мама, посмотри вон туда, к причалу! — звонко крикнула Мария, отрываясь от чтения. Анна вышла на крыльцо, вытирая руки о полотенце: — Чего ты расшумелась, Маша? Что там такое? — Да папа наш опять к морю ушел. Стоит вон на обрыве, со старой снастью возится и на корабли смотрит. Анна тепло улыбнулась, глядя на далекую фигуру мужа: — Ну и пусть стоит, Машенька. Пусть идет, ему море — как брат родной. — Мам... а если его опять в дальний поход заберут? Если его долго-долго дома не будет? — девочка нахмурилась, и в её глазах промелькнул тот самый страх, который когда-то преследовал её мать.

Анна на секунду замолчала, и взгляд её стал туманным, уходящим в прошлое. Она вспомнила все те долгие годы войны, когда каждый день стояла на этом самом обрыве. — Вернётся, Маша. Обязательно вернётся, — тихо, но твердо ответила она. — Ты так уверена в этом, мама? Прямо точно-точно знаешь? Анна ласково посмотрела на дочь, подошла и присела рядом с ней на деревянную скамью: — Нет, Машенька. Точно этого в нашем городе никто и никогда знать не может. — Тогда почему ты так говоришь? — Потому что человеку, особенно севастопольцу, Маша, иногда нужно вовсе не точное знание. — А что же тогда? — Ему нужна надежда, — Анна поцеловала дочь в лоб. — Простая, упрямая человеческая надежда. Она сильнее любых пушек и штормов.

В тот самый год в Севастополе впервые появился совсем молодой, подтянутый флотский офицер. Его фамилия была Нахимов. Он был еще совсем не тем легендарным адмиралом, чье имя впоследствии будет золотыми буквами высечено на гранитных бастионах и неразрывно соединится с самой душой этого города. Для большинства обычных горожан это был просто очередной молодой, исполнительный моряк с серьезным взглядом и безупречной выправкой.

Но однажды этот молодой офицер шел по главной портовой пристани мимо старого Михаила, который сидел на перевернутом баркасе и неторопливо чинил порванный корабельный канат. Нахимов на секунду остановился, внимательно разглядывая руки старого матроса, покрытые глубокими шрамами и мозолями, а затем уважительно кивнул ему. Михаил проводил молодого офицера долгим, пристальным взглядом.

Анна, встретив мужа у калитки, спросила: — Что ты так задумался, Миша? На кого ты там на причале смотрел? — Да на офицера одного молодого, — Михаил задумчиво потер подбородок. — Нахимов фамилия его, слышал давеча в штабе. — И что в нем такого особенного? Офицеров у нас в гавани почитай каждый день сотни ходят. — Не знаю, Анка, — старый матрос пожал широкими плечами. — Только взгляд у него... не такой, как у других. Пойдем лучше в дом, ужинать пора.

Михаил еще никак не мог знать, что спустя долгие десятилетия этот самый молодой человек станет главным символом героической обороны Севастополя, его живым щитом и вечной славой. Великая история всегда проходит рядом с обычным человеком совершенно буднично, в пыли портовых причалов, не крича на каждом углу: «Эй, смотри на меня, запомни этот миг!»

Вечером, когда в доме зажгли свечи, Мария спросила отца: — Папа, а почему ты в своей молодости именно моряком стать решил? Ведь мог бы землю пахать или дома строить, как дядя Семён. Михаил улыбнулся, обнимая дочку за плечи: — Да потому, Машенька, что море меня само позвало. Услышал я его гул еще мальчишкой в родной деревне — и пропал. Понял, что без этой соленой волны мне жизни не будет. — А если бы не позвало? Что тогда? Отец посмотрел на Анну, которая в это время тихо накрывала на стол, и в его глазах вспыхнул тот самый молодой, влюбленный огонек: — Ну... тогда я бы, наверное, всю жизнь искал другое море. Мария звонко захихикала, закрывая рот ладошкой: — Какое еще другое море, папа? Разве они разные бывают? — Бывают, Маша, — Михаил кивнул в сторону матери. — Море любви. Оно, брат, поопаснее любого шторма будет.

Анна из соседней комнаты шутливо крикнула, гремя тарелками: — Я вообще-то всё слышу, Воронов! Хватит девке сказки рассказывать! Михаил весело подмигнул дочери: — Так я ведь ничего плохого не сказал, Анка! Только чистую правду! — Ладно, ладно, сядешь за стол — поговорим еще! Мария заливисто рассмеялась: — Ну всё, папа, попало тебе от мамы. Счас побьет она тебя полотенцем! — Не побьет, Маша, — Михаил уверенно улыбнулся, глядя на входящую в комнату жену. — Знаешь почему? — Почему? — Потому что любит она меня, упрямого. Больше жизни любит.

Анна появилась в дверях, держа в руках горячий пирог. Она притворно строго посмотрела на мужа, но удержаться не смогла и тепло, нежно улыбнулась ему: — Самоуверенный ты человек, Воронов. Как был матросом лихим, так им и остался. — Зато счастливый, Анка, — Михаил поднялся, подошел и бережно обнял её за талию.