- -
- 100%
- +
Маттео достал две монеты. Положил их на ладонь. Потом посмотрел на скрипку. Две. Цена
не стала меньше. Маттео всё равно улыбнулся.
Дверь открылась.
— Решил купить?
Хозяин стоял на пороге. Маттео быстро спрятал деньги.
— Пока нет.
— Жаль. Я уже собирался закрыть лавку и уехать жить в Рим.
Маттео не понял, шутит ли он.
— А вы её долго будете продавать?
— Пока кто-нибудь не купит.
— А если никто?
— Тогда долго.
Это обнадёживало.
— А если кто-нибудь придёт завтра?
— Продам завтра.
Маттео нахмурился.
— Нельзя.
— Почему?
— Я ещё не накопил.
Хозяин засмеялся. Маттео обиделся.
— Чего вы смеётесь?
— Извини.
Но мужчина продолжал улыбаться.
— Сколько накопил?
Маттео поколебался. Потом показал монеты. Хозяин посмотрел на них.
— Хорошее начало.
Маттео ждал насмешки. Её не было.
— Если я буду приносить вам деньги, вы её никому не продадите?
— Нет.
— Почему?
— Потому что это лавка, а не благотворительное общество.
— Но я буду платить.
— С такой скоростью ты расплатишься, когда у меня будет борода до колен.
Маттео посмотрел на его короткую седую бородку.
— Я могу быстрее.
— Это похвально.
— Значит, будете ждать?
— Нет.
Маттео сжал губы. Хозяин заметил.
— Послушай, мальчик. Ты хоть знаешь, зачем тебе скрипка? Вопрос показался Маттео
странным.
— Чтобы играть.
— Ты умеешь?
— Нет.
— Учитель есть?
— Нет.
— Тогда для чего тебе именно эта?
Маттео посмотрел в витрину. Ответ был очевиден.
— Потому что она моя.
Хозяин перестал улыбаться.
— Вот как.
Маттео испугался собственных слов.
— То есть… не моя. Пока.
Мужчина прислонился к дверному косяку.
— Как зовут тебя, я помню. Маттео Ферри.
Маттео кивнул.
— А меня — синьор Витторе.
— Вы их делаете?
Маттео показал на инструменты.
— Некоторые чиню. Некоторые продаю. Иногда делаю.
Последнее слово Маттео услышал особенно ясно.
— Делаете?
— Да.
— Как?
Синьор Витторе пожал плечами.
— Беру дерево. Убираю всё лишнее. Остаётся скрипка.
Маттео посмотрел на него недоверчиво.
— Так не бывает.
— Конечно, не бывает.
Мужчина снова усмехнулся.
— Но если рассказать тебе всё, мы простоим здесь до Рождества.
Маттео шагнул ближе.
— А из какого дерева?
— Из разного.
— Из любого?
— Нет.
— Почему?
— Потому что дерево тоже имеет голос.
Маттео замер.
— Дерево не говорит.
— Большинство людей тоже много говорят и всё равно ничего не говорят.
Теперь Маттео точно понял, что хозяин издевается. Синьор Витторе взял возле двери тонкую
дощечку.
— Слушай.
Он постучал костяшкой пальца. Тук. Протянул Маттео другую.
— Теперь эту.
Тук. Маттео нахмурился.
— Они разные.
— Вот.
— Первая выше.
— Вот.
Синьор Витторе посмотрел на него уже не смеясь.
— Хорошие уши.
Маттео хотел спросить ещё что-то, но на дальнем конце улицы ударил колокол. Он вздрогнул. Отец.
— Мне надо идти.
— Беги.
Маттео уже вышел, когда обернулся.
— Синьор Витторе!
— Что?
— Не продавайте её сегодня.
— Сегодня?
— Сегодня.
Хозяин лавки развёл руками.
— Постараюсь пережить этот убыток.
Маттео побежал. Он вернулся позже, чем должен был. Не намного. Но Джованни умел замечать такие вещи.
— Где был?
— У сапожника.
— Долго он с тобой беседовал.
Маттео почувствовал, что опять стоит на том же месте, что вчера. Только теперь в кармане
лежали две монеты.
— Я шёл медленно.
Отец посмотрел на него.
— Не ври.
Маттео опустил глаза. Джованни ничего больше не сказал. Это оказалось хуже крика. Вече-
ром он только бросил:
— Завтра останешься возле меня весь день.
Маттео кивнул. Следующие четыре дня были одинаковыми. Рынок. Дом. Рынок. Дом. Джованни не давал сыну никаких поручений дальше соседнего ряда. Маттео не видел скрипку.
Зато видел её во сне. Иногда ему снилось, что он наконец держит инструмент в руках, но тот
оказывается слишком большим и тяжёлым. Иногда — что струны исчезают. Однажды при-снилось, что он пришёл к витрине, а там пусто. После этого сна Маттео проснулся в слезах и
долго не мог понять, почему плачет. Ещё через два дня отец всё-таки отправил его за товаром. Эти дни тянулись в одном и том же сером ритме: сырой камень рынка, тяжёлые корзины, голос отца, вечерний дым в комнате. Только во сне витрина снова загоралась тёплым ко-ричневым светом лака.
— На склад Кавалли. Передашь записку. Возьмёшь свёрток и сразу обратно.
Маттео схватил записку.
— Я быстро.
— Именно.
На этот раз лавка синьора Витторе была далеко в стороне. Маттео даже не попытался туда
свернуть. Он отнёс записку. Получил небольшой свёрток. Пошёл обратно. И тогда услышал
скрипку.
Маттео остановился так резко, что человек позади выругался и толкнул его плечом.
— Под ноги смотри!
Маттео не заметил. Он слушал. Звук был далёкий. Совсем не похожий на тот, что сыграл синьор Витторе. Там был один протяжный тон. Здесь — музыка. Несколько быстрых нот под-нялись вверх, задержались и упали. Потом наступила тишина. Маттео повернул голову.
Откуда?
Улица была шумной. Телега проехала по камням. Продавец рыбы кричал что-то покупателю.
Из окна выплеснули воду. Маттео стоял неподвижно. Скрипка зазвучала снова. На этот раз он
понял направление. Справа. За домами.
Маттео сделал шаг. Остановился. Отец велел сразу обратно. Он посмотрел на свёрток. Потом
туда, откуда доносилась музыка. Снова несколько нот.
Ошибка.
Маттео это почувствовал раньше, чем понял. Музыка оборвалась. Раздался приглушённый
мужской голос. Слов разобрать было нельзя. Потом тот же отрывок начался заново. Маттео
пошёл на звук. Не побежал. Именно пошёл. Словно если он будет двигаться медленно, то не
нарушит обещания отцу.
Скрипка привела его в переулок. Потом к небольшой площади. Здесь находилась церковь.
Маттео бывал рядом много раз, но никогда не обращал на неё особого внимания.
В Генуе было столько церквей, что ребёнок переставал воспринимать их как отдельные здания. Они были частью города, как лестницы, каменные стены, колокольни и запах моря.
Высокие двери оказались приоткрыты. Музыка шла оттуда. Маттео поднялся по ступеням.
Остановился перед дверью. Скрипка играла медленно. Одна и та же короткая последовательность повторялась снова и снова. Потом мужской голос произнёс:
— Нет.
Музыка прекратилась. Маттео заглянул внутрь. Сначала он почти ничего не увидел. После
улицы храм казался тёмным. Он подождал. Глаза привыкли. Высокие колонны уходили
вверх. Между ними лежали полосы тусклого дневного света. Где-то в глубине мерцали свечи.
Маттео осторожно вошёл. Никто не остановил. Он сделал ещё несколько шагов. Голос теперь
был слышен яснее.
— Ты торопишься.
Ответил мальчик.
— Я не тороплюсь.
Маттео замер. Он ожидал взрослого музыканта. Но играл ребёнок.
— Торопишься, — повторил мужчина. — Ты хочешь сыграть то, что ещё не научился слышать. Маттео приблизился к ближайшей колонне. Отсюда он увидел их. Мужчина стоял
вполоборота. Высокий, худой, в тёмной одежде. Перед ним — мальчик со скрипкой. На вид
почти ровесник Маттео. Может быть, на год старше. Очень худой. Тёмные волосы падали на
лоб.
Он держал инструмент под подбородком и смотрел на учителя с таким выражением, будто
сдерживал раздражение.
— Ещё раз, — сказал мужчина.
Мальчик поднял смычок. Маттео прижался к колонне. Первый звук заставил его забыть обо
всём. О рынке. О свёртке. Об отце. Даже о скрипке в витрине. Потому что сейчас инструмент
не лежал за стеклом. Он говорил.
Мальчик сыграл несколько тактов. Маттео не знал слова «такт». Не знал названий нот. Не
знал, что такое тональность, интервал, фразировка. Но слышал. Слышал, где музыка напрягалась. Где будто просила продолжения. Где мальчик снова чуть-чуть ускорил.
Учитель поднял руку.
— Стоп.
Скрипка замолчала.
— Где?
— Я знаю.
— Если бы знал, не сделал бы.
Мальчик недовольно отвёл глаза.
— Ещё раз.
Маттео невольно шепнул вместе с ним:
— Ещё раз.
Он тут же испугался собственного голоса. Никто не услышал. Мальчик снова начал. На этот
раз сыграл медленнее. И вдруг произошло нечто, чего Маттео не мог объяснить. Он заранее
знал следующую ноту. Не потому, что слышал эту мелодию раньше. Не слышал. Но предыдущие звуки как будто сами требовали определённого продолжения. Маттео услышал его
внутри. Через мгновение скрипка сыграла именно это. У него пробежал холод по спине. Следующая нота. Маттео снова попытался угадать. Не получилось. Потом ещё одна. Эту он почувствовал. Скрипка подтвердила. Маттео перестал дышать. Мальчик закончил. Учитель
долго молчал.
— Лучше.
Ученик опустил скрипку.
— Можно быстрее?
— Когда научишься играть медленно.
— Я умею медленно.
— Ты терпеть не умеешь.
Мальчик усмехнулся.
— Это другое.
Учитель тоже едва заметно улыбнулся.
— Для музыканта — нет.
Маттео посмотрел на лицо мальчика. В нём было что-то странное. Не красота. Не доброта.
Не то, что обычно замечают во внешности ребёнка. Он выглядел так, словно всё время о чём-то думал. Даже когда молчал. Особенно когда молчал.
Учитель отошёл к небольшому столику, где лежали бумаги. Маттео заметил движение ученика. Тот провёл пальцем по струне. Тихо. Почти беззвучно. Потом быстро сыграл несколько
нот. Совсем не те, что велел учитель. Быстрые. Резкие. Словно хотел доказать что-то самому
себе.
— Я слышал.
Мальчик невинно опустил смычок.
— Что?
— Именно поэтому у тебя сегодня всё рассыпается.
— Но получилось.
— Случайно.
— Два раза подряд?
Учитель повернулся.
— Никколо.
Маттео впервые услышал имя.
Никколо.
Оно ничего ему не сказало.
— Если хочешь научиться фокусам, иди на площадь. Если хочешь научиться музыке — делай
то, что я говорю.
Мальчик ничего не ответил. Но в его глазах осталось упрямство. Маттео вдруг почувствовал
к нему неприязнь. Совершенно неожиданно. Этот Никколо имел скрипку. Имел учителя.
Имел право стоять здесь и играть. И всё равно спорил.
Маттео сжал свёрток. Ему захотелось выйти из-за колонны и сказать:
«Если ты не хочешь слушать его, отдай скрипку мне». Мысль была настолько сильной, что
он почти сделал шаг. Но тут ученик повернул голову. Прямо в его сторону. Маттео отпрянул
за колонну. Сердце ударило так громко, что он был уверен: его услышали. Тишина. Потом
голос учителя:
— Что там?
— Ничего.
— Тогда приготовься.
Маттео медленно выглянул. Мальчик уже смотрел на ноты. Не заметил. Или сделал вид.
Маттео остался. Ему казалось, что прошло совсем немного времени. На самом деле солнеч-ная полоса на полу успела передвинуться почти на ширину колонны. Учитель объяснял.
Мальчик повторял. Иногда музыка получалась. Иногда ломалась. Иногда вдруг возникало несколько таких звуков, что Маттео чувствовал, как внутри становится тесно. Он не понимал
почему. Ничего печального в мелодии не было. И всё-таки хотелось то ли плакать, то ли бежать куда-то очень далеко. Он стоял неподвижно. Пока снаружи не ударил колокол. Маттео
очнулся. Свёрток. Отец. Он посмотрел на дверь. Потом на мальчика. Никколо снова поднял
скрипку.
— Ещё раз, — сказал учитель.
Маттео попятился. Один шаг. Второй. Музыка началась. Он остановился. «Только до конца».
Дождался. Потом бросился к выходу.
На улице солнце уже стояло совсем в другом месте. Маттео побежал. Теперь он понимал, насколько опоздал. К площади. Через переулок. Мимо пекарни. Едва не попал под колёса телеги. Свёрток бил его по боку.
На рынок он ворвался, запыхавшись. Отец стоял там же, где утром. Только покупателей не
было. Соседний торговец делал вид, что занят своим товаром. Старуха с травами вообще отвернулась. Маттео сразу понял: все уже знают. Джованни посмотрел на сына.
— Свёрток.
Маттео протянул. Отец взял его. Проверил печать. Положил под прилавок.
— Где был?
Маттео дышал тяжело.
— Я…
— Не торопись. Придумай хорошо.
Маттео поднял глаза.
— В церкви.
На лице отца появилось удивление.
— Что?
— Я был в церкви.
— Молился?
Маттео молчал.
— Ну?
— Там играли.
Джованни закрыл глаза. Всего на секунду. Потом тихо спросил:
— Опять скрипка?
Маттео кивнул. Отец долго смотрел на него. Не кричал. Это было страшнее.
— Домой.
— Но я могу помочь…
— Домой.
— Папа…
— Я сказал: домой.
Маттео повернулся.
— И вечером поговорим.
Он пошёл. Ноги вдруг стали тяжёлыми. Возле рыбных рядов он сунул руку в карман. Две
монеты были на месте. Маттео сжал их. До дома оставалось далеко. Он шёл медленно. В голове всё ещё звучала мелодия из церкви. Особенно одно место. То самое, где мальчик ошибся. Маттео повторил его голосом. Потом попытался вспомнить, как ученик сыграл после замечания учителя. Получилось. Он остановился. Спел тихо ещё раз. Потом тот вариант, первый. Неправильный. Разница была совсем небольшой. Но Маттео слышал её ясно. Он посмотрел назад, туда, где за домами находилась церковь. Теперь у него было две скрипки.
Одна лежала за стеклом. Другая звучала за каменными стенами. Первую можно было купить.
Когда-нибудь. Вторую можно было слушать уже сейчас. Нужно было только найти способ
вернуться. Маттео ещё не знал, чем закончится разговор с отцом вечером. Не знал, что получит первое настоящее наказание за свои исчезновения. Не знал, что вскоре научится входить
в церковь так, чтобы его никто не видел. Не знал, за какой колонной лучше всего прятаться.
И уж тем более не знал, кем станет худой упрямый мальчик, чьё имя сегодня впервые услышал. Никколо. Пока это было просто имя. Так же ничего не значившее для мира, как имя
Маттео Ферри.
Глава третья
За колонной
Отец пришёл домой поздно. Вечер тянулся медленно. В очаге потрескивали тонкие
поленья, на столе остывала простая еда, а вся тесная комната словно прислушивалась вместе
с Маттео к шагам на лестнице. Маттео всё это время ждал. Он успел помочь матери принести
воду, нарезал хлеб, подмёл возле очага, дважды сходил за дровами и даже сам предложил вынести ведро. Мать ничего не сказала. Она знала. Маттео понял это сразу, как только вошёл
домой.
Обычно, если отец сердился на него за какую-нибудь мелочь, мать задавала вопросы:
— Что случилось?
— Что ты натворил?
— Опять не слушался?
Сегодня она не спросила ничего. Только посмотрела. Потом сказала:
— Сними рубашку, она мокрая.
Маттео снял.
— Где ты был?
Он замер.
— Папа сказал?
— Где ты был?
— В церкви.
Мать продолжала резать лук.
— Молился?
Маттео опустил глаза.
— Нет.
Нож стукнул о доску.
— Тогда что ты там делал?
— Слушал.
— Что?
— Скрипку.
Мать остановилась.
Несколько секунд смотрела на сына.
— Опять.
Маттео ничего не ответил.
Она отвернулась.
— Ты знаешь, как отец работал сегодня?
— Знаю.
— Нет. Не знаешь.
— Я был утром.
— Утром ты был. А потом тебя не было.
Маттео сжал губы.
— Там играл мальчик.
Мать посмотрела на него так, словно он сказал что-то совсем не относящееся к разговору.
— Какой мальчик?
— Почти как я. Может, старше. Его учат.
— И что?
Маттео не знал, как объяснить.
— Он играет.
— Я поняла.
— Нет.
Мать положила нож.
Маттео поднял глаза.
— Что «нет»?
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
Он хотел.
Очень хотел.
Но всё, что происходило в церкви, нельзя было сказать обычными словами. Нельзя было сказать: «Он играет красиво». Слишком мало. Нельзя: «Мне нравится». Это было почти неправдой. Маттео мучительно искал.
— Когда он играет… всё становится другим.
Мать долго смотрела на сына. Потом тихо спросила:
— Что становится другим?
— Всё.
Она вздохнула. Маттео решил, что опять объяснил плохо.
— Вот мы сейчас здесь.
Он показал рукой на комнату.
— Стол. Печь. Стена. Бьянка. Ты. А когда играет скрипка… всё это остаётся. Но как будто…
Он замолчал.
— Как будто что?
Маттео нахмурился.
— Как будто за всем есть ещё что-то.
Мать не улыбнулась. Не рассердилась. Она просто смотрела на него. В дверях появилась
Бьянка.
— Что ещё?
Маттео резко обернулся.
— Ничего.
— Вы про меня говорили.
— Не про тебя.
— Я слышала «Бьянка».
— Я просто сказал твоё имя.
— Зачем?
— Иди отсюда.
— Сам иди.
— Бьянка.
Мать произнесла это негромко. Девочка сразу исчезла за занавеской. Маттео смотрел на стол.
— Папа очень злой?
Мать снова взяла нож.
— Да.
— Он меня ударит?
Нож остановился.
— Ты сам знаешь отца.
Это не было ответом. Маттео и не ждал другого. Через некоторое время мать сказала:
— Ты думаешь, ему нравится тащить тебя на рынок?
Маттео удивился.
— Не знаю.
— Думаешь, он радуется, когда ты таскаешь мешки?
— Он всё время говорит, что я должен помогать.
— Должен.
— Значит, ему нравится.
Мать покачала головой.
— Когда тебе было пять, он вообще не давал тебе ничего носить.
Маттео смутно помнил.
— Я был маленький.
— Был.
Она бросила лук в котелок.
— А теперь вырос.
Маттео хотел сказать, что девять лет — это не особенно много, но промолчал. Мать накрыла
котелок крышкой.
— Ты знаешь, сколько мы должны хозяину?
— Нет.
— И хорошо.
— Много?
— Достаточно.
— А кому ещё?
Она посмотрела на него.
— Вот поэтому и хорошо, что ты не знаешь.
Маттео почувствовал раздражение.
— А что я могу сделать? Я же ребёнок.
— Ничего.
— Тогда зачем я нужен на рынке?
Мать закрыла глаза. Всего на мгновение.
— Потому что ты уже можешь делать хоть что-то.
Маттео понял. Но не хотел понимать.
В этот момент внизу хлопнула дверь. Они оба услышали шаги. Тяжёлые. Медленные. Джованни вошёл, не снимая куртки. Сначала поставил возле стены пустую корзину. Потом молча
сел. Мать налила ему суп. Маттео стоял у окна. Отец ел. Никто не говорил. Бьянка выглянула
из-за занавески, но мать показала ей глазами: не сейчас. Джованни доел. Положил ложку.
Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Иди сюда.
Маттео подошёл. Отец показал на табурет.
— Садись.
Это удивило Маттео ещё больше. Когда отец собирался ругать, обычно не предлагал сесть.
Маттео сел. Джованни смотрел на него долго.
— Где был?
Маттео почти сказал: «Ты знаешь». Не сказал.
— В церкви.
— Зачем?
— Слушал скрипку.
— Я тебя куда послал?
— На склад.
— Ты сходил?
— Да.
— Взял свёрток?
— Да.
— Потом что велел?
— Сразу обратно.
— И что означает «сразу обратно»?
Маттео молчал.
— Я спрашиваю.
— Вернуться.
— Ты вернулся?
— Вернулся.
Джованни ударил ладонью по столу. Не сильно. Но Бьянка за занавеской вздрогнула.
— Не играй со мной словами.
Маттео опустил голову.
— Нет.
— Нет что?
— Не сразу.
— Сколько тебя не было?
— Я не знаю.
— Я знаю.
Отец наклонился ближе.
— Почти два часа.
Маттео поднял глаза.
— Не может быть.
— Не может?
— Там не было два часа.
— А сколько?
Маттео попытался вспомнить. Скрипка. Голос учителя. Повторение. Колокол.
— Я не знаю.
— Вот именно.
Джованни встал. Прошёлся по комнате. Потом остановился у стены.
— Ты понимаешь, что я не мог уйти?
Маттео молчал.
— Понимаешь?
— Да.
— Нет. Не понимаешь.
Он ткнул пальцем в сторону двери.
— Мне надо было забрать товар. Я не мог оставить место. Не мог бросить телегу. Не мог попросить соседа, потому что у него свой товар. Я ждал тебя.
— Прости.
— «Прости».
Отец усмехнулся. Но в усмешке не было веселья.
— Очень удобное слово.
Мать тихо сказала:
— Джованни.
— Нет.
Он даже не повернулся.
— Пусть услышит.
Маттео сжал колени.
— Ты думаешь, что я держу тебя возле себя потому, что мне нечего делать?
Маттео ничего не ответил.
— Думаешь, я не понимаю, что ты ребёнок?
Отец подошёл ещё ближе.
— Я понимаю.
Голос вдруг стал тише.
— Каждый день понимаю.
Это было неожиданно. Маттео поднял голову.
— Я вижу, как ты смотришь на мальчишек, которые бегают возле порта. Думаешь, я не вижу?
Маттео замер.
— Вижу.
Джованни отвернулся.
— И что мне делать?
Никто не ответил.
— Сказать: иди бегай? А кто будет помогать? Твоя мать? С Бьянкой на руках? Или я один? А
если я заболею?
Мать резко сказала:
— Не надо.
— Надо.
Отец посмотрел на Маттео.
— Если я завтра не встану, ты знаешь, где взять хлеб?
Маттео почувствовал холод.
— Папа…
— Знаешь?
— Нет.
— Вот.
Он снова сел. Несколько мгновений молчал. Потом сказал:
— Поэтому ты должен понимать одну вещь. Мы не богатые люди.
Маттео хотел сказать, что знает. Отец опередил:
— Нет, не знаешь. Ты видишь бедность. А это не то же самое, что понимать её.
В комнате стало совсем тихо. Даже Бьянка не шевелилась.
— Бедность — это когда любое твоё желание надо сначала спросить: сколько стоит?
Джованни говорил спокойно.
— Ты хочешь есть — сколько стоит? Хочешь обувь — сколько стоит? Хочешь день не работать — сколько стоит? Хочешь заболеть — сколько стоит?
Маттео слушал.
— А теперь ты хочешь скрипку.
Слово прозвучало почти чужим. Маттео невольно сунул руку в карман. Монеты были там.
Отец заметил движение.
— Что у тебя?
Маттео замер.
— Ничего.
— Покажи.
Маттео не двигался.
— Маттео.
Медленно он достал две монеты. Положил на ладонь. Отец смотрел.
— Откуда?
— Одну нашёл. Одну дал Паоло.
— Я помню.
— Это мои.
— Я не сказал, что не твои.
Маттео немного расслабился.
— На что копишь?
Он не ответил. Джованни усмехнулся.
— Даже спрашивать не надо.
Маттео сжал пальцы. Отец протянул руку.
— Дай.
Маттео отдёрнул ладонь.
— Нет.
В комнате будто что-то изменилось. Мать перестала дышать. Отец очень медленно опустил
руку.
— Что ты сказал?
Маттео испугался. Но теперь отступить было ещё страшнее.
— Они мои.
Джованни смотрел на него.
— Я не собирался их забирать.
Маттео молчал.
— Я хотел посмотреть.
Он протянул руку снова. Маттео поколебался. Положил монеты ему в ладонь. Отец покатал
их пальцем.
— И сколько тебе надо таких?
Маттео назвал цену. Мать тихо охнула. Джованни поднял глаза.
— Ты с ума сошёл?
Маттео не ответил.
— За кусок дерева?
— Это не кусок дерева.
— Для тебя — кусок дерева.
— Нет.
— Ты играть умеешь?
— Нет.
— Учитель есть?
— Нет.
— Тогда что ты с ней будешь делать?
Маттео почувствовал знакомую беспомощность. Это был тот же вопрос, что задавал синьор