За колонной

Витторе. Но отцу нельзя было ответить:

«Она моя».

— Научусь.

— Где?

— Не знаю.

— У кого?

— Не знаю.

— За какие деньги?

Маттео молчал. Джованни положил монеты на стол.

— Вот и я не знаю.

— Но можно…

— Нельзя.

Слово прозвучало коротко. Маттео поднял голову.

— Почему?

— Потому что нельзя.

— Это не ответ.

Отец резко встал.

— Это ответ отца.

— Но почему Никколо можно?

Имя вырвалось случайно. Джованни нахмурился.

— Кто?

Маттео сам не понял, зачем сказал.

— Мальчик.

— Какой ещё мальчик?

— В церкви.

— Тот, которого ты слушал?

Маттео кивнул.

— Его учат. У него есть скрипка.

Джованни посмотрел на него так, словно сын окончательно перестал понимать очевидные

вещи.

— И что?

— Почему ему можно, а мне нельзя?

— Потому что он не мой сын.

Маттео почувствовал, как кровь ударила в лицо.

— Это нечестно.

Мать тихо сказала:

— Маттео.

Но он уже не мог остановиться.

— Нечестно!

Отец шагнул к нему.

— Замолчи.

— Он ничем не лучше меня!

— Я сказал — замолчи.

— Он даже не слушает учителя!

Удар получился быстрее, чем Маттео успел увидеть движение. Не кулаком. Открытой ладонью. По щеке. Маттео качнулся. В ушах зазвенело. Мать вскочила.

— Джованни!

Отец стоял неподвижно. Маттео прижал ладонь к щеке. Глаза наполнились слезами. Не

столько от боли. От унижения. Отец смотрел на него тяжело.

— Никогда больше не повышай на меня голос.

Маттео отвернулся.

— Слышал?

Он не ответил.

— Маттео.

— Слышал.

— Громче.

— Слышал!

Мать встала между ними.

— Хватит.

Джованни провёл рукой по волосам. Сел. Гнев словно сразу ушёл. Осталась усталость. Маттео видел это, но сейчас ему было всё равно. Отец указал на монеты.

— Забери.

Маттео удивился.

— Забери, я сказал.

Он взял деньги.

— Можешь копить.

Маттео посмотрел на него.

— Но пока живёшь в этом доме, будешь делать то, что тебе говорят.

Отец говорил уже спокойно.

— На рынок — значит на рынок. На склад — значит на склад. Сказали вернуться — возвращаешься.

Маттео сжал монеты.

— А в церковь?

Отец усмехнулся.

— Если пойдёшь молиться — пожалуйста.

— А слушать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты исчезаешь там на часы.

— Я могу после работы.

— После работы будешь дома.

— Но…

— Всё.

Джованни поднялся. Разговор закончился. Маттео стоял ещё несколько секунд. Потом ушёл

за занавеску. Бьянка лежала, притворяясь спящей. Маттео сразу понял. Он сел рядом. Щека

горела. Бьянка осторожно приоткрыла глаза и тут же снова закрыла их, увидев брата. В полу-тьме комнаты красная полоса на его щеке казалась ярче, чем была на самом деле, и от этого

ему стало ещё стыднее.

— Больно?

Он посмотрел на сестру.

— Ты не спишь.

— Уже нет.

— Подслушивала.

— Я всё равно всё слышала.

Маттео лёг лицом к стене. Бьянка подползла ближе.

— А что такое скрипка?

— Отстань.

— Я только спросила.

Маттео молчал. Через некоторое время она сказала:

— Если я найду монету, дам тебе.

Он повернулся.

— Зачем?

— На скрипку.

Маттео посмотрел на сестру.

— Она очень дорогая.

— А сколько?

Он назвал сумму. Бьянка задумалась.

— Это больше десяти?

Маттео не выдержал и засмеялся. Смех отдался болью в щеке. Он поморщился.

— Намного.

Бьянка тоже засмеялась, не понимая почему. Потом шёпотом спросила:

— А папа плохой?

Маттео сразу перестал смеяться. За занавеской было слышно, как отец двигает табурет.

— Нет.

— Но ударил.

— Ты тоже меня била.

— Я маленькая.

— Вот именно.

— А он большой.

Маттео ничего не ответил. Позже, когда Бьянка уснула, он долго лежал с открытыми глазами.

Он был зол на отца. Очень зол. Но слова про хлеб и болезнь не уходили. Маттео хотел ненавидеть его целиком. Это было бы проще. Но не получалось. Потому что утром отец снова

встанет затемно. Снова потащит тележку. Снова будет торговаться за каждую монету. Снова

придёт домой поздно. Маттео знал это. И от этого сердиться было ещё тяжелее. Он нащупал

под тюфяком две монеты. Положил рядом. Долго смотрел. Потом прошептал:

— Никколо.

Имя показалось странным. Как будто он уже знал человека, хотя ни разу с ним не разговаривал. На следующий день Маттео не ушёл с рынка ни на шаг. И через день тоже. Отец словно

нарочно держал его рядом.

— Подай.

— Сосчитай.

— Отнеси туда.

— Не дальше.

Маттео выполнял всё. Не спорил. Не спрашивал. На четвёртый день отец немного смягчился.

— Сходи за водой.

Фонтан был неподалёку. Маттео вернулся сразу.

На пятый день:

— Отнеси это старухе Лукреции.

Три минуты туда. Три обратно. Маттео вернулся за пять. На шестой:

— К булочнику.

Он вернулся ещё быстрее. Отец ничего не говорил. Но Маттео понимал. Его проверяют. На

седьмой день Джованни дал ему записку.

— На склад.

Маттео поднял глаза. Это был тот самый склад. Тот же путь. От которого однажды он свернул

к церкви. Отец смотрел внимательно.

— Отнесёшь.

— Да.

— Ответа не жди.

— Хорошо.

— И обратно.

Маттео кивнул. Он вышел. Пошёл быстро. Не смотрел по сторонам. Отнёс записку. Повернул

назад. Почти дошёл до перекрёстка. И услышал скрипку. Совсем тихо. Но узнал сразу.

Маттео остановился. На этот раз музыка была дальше. Ветер уносил звук. Он стоял посреди

улицы. Люди обходили. Кто-то задел плечом. Маттео продолжал слушать. Потом пошёл обратно к рынку. Сделал десять шагов. Остановился. Музыка всё ещё звучала. Он закрыл глаза.

«Нельзя».

Отец сказал нельзя. Он обещал. Маттео пошёл дальше. Скрипка исчезла за шумом улицы.

Ещё несколько шагов. Теперь не слышно совсем. Маттео вдруг почувствовал такую пустоту, словно оставил там что-то своё.

Он резко развернулся. И побежал. На этот раз не пытался себя обманывать. Он знал, что делает. Это был не случайный крюк. Не задержка. Не любопытство. Это был побег.

Маттео ворвался на площадь. Поднялся по ступеням. В храм вошёл медленно. Здесь было

прохладно. Тихо. Пахло воском, камнем и сыростью. Музыка шла из глубины. Маттео сразу

узнал место.

Никколо стоял там же. Учитель сидел. Сегодня они играли что-то новое. Маттео шагнул к

той колонне, возле которой прятался в прошлый раз. Но теперь она показалась слишком открытой. Если кто-нибудь войдёт сбоку, заметит. Он осмотрелся. Чуть дальше была другая колонна. Шире. Рядом — тёмная ниша. Маттео прошёл туда. Отсюда ученика почти не было

видно. Только часть плеча. Смычок. Иногда рука учителя. Зато звук был чистый. Без улицы.

Без голосов. Без телег.

Маттео прислонился спиной к холодному камню.

— Начни сначала, — сказал учитель.

Никколо вздохнул.

— Я уже сыграл.

— Ты сыграл ноты.

— А что ещё?

— Музыку.

Маттео улыбнулся. Ему понравился ответ. Никколо снова поднял смычок. Начал. Маттео

слушал. Через несколько тактов учитель остановил.

— Нет.

Маттео уже знал где. Он почувствовал ошибку одновременно с учителем. Сердце забилось

быстрее.

— Ты снимаешь палец рано, — сказал мужчина.

Маттео посмотрел на свою левую руку. Пальцы сами легли на каменную колонну. Первый.

Второй. Третий. Он представил струну. Никколо повторил. Маттео двигал пальцами вместе с

ним. Там, где учитель остановил, он задержал палец.

— Вот, — сказал мужчина. — Теперь лучше.

Маттео замер. Он сделал правильно. Не видя. Только слыша. Никколо сыграл ещё раз. Маттео повторил движения. Конечно, он не знал, куда именно ставить пальцы на настоящей

скрипке. Не знал расстояния. Не знал названий. Но уже начинал понимать порядок. Один

звук выше другого. Если движение идёт вверх — пальцы приближаются. Если струна меняется — тембр другой. Маттео не мог объяснить этого. Тело понимало раньше головы.

— Снова, — сказал учитель.

Никколо застонал.

— Сколько можно?

Маттео прошептал за колонной:

— Пока не получится.

Он сам удивился. Почти теми же словами ответил учитель:

— Пока не получится.

Маттео прижал ладонь ко рту. Ему захотелось смеяться. Урок продолжался. Теперь он уже не

просто слушал музыку. Он слушал замечания. Каждое слово. «Медленнее». «Не дави».

«Смычок ровнее». «Не поднимай плечо». «Слышишь фразу?» «Не торопись».

Маттео запоминал всё. Не специально. Слова сами оставались внутри. Иногда он не понимал, о чём речь. Что значит «смычок ровнее»? Что значит «позиция»? Почему один палец

можно оставить, а другой надо снять? Но непонятное не раздражало. Наоборот. Это было

словно дверь с множеством замков. И Маттео уже начинал искать ключи.

Никколо вдруг заиграл быстро. Не по заданию. Маттео узнал эту манеру. Короткая вспышка.

Несколько нот одна за другой. Учитель резко сказал:

— Стоп.

Никколо опустил скрипку.

— Я просто хотел попробовать.

— Вот поэтому и не получается то, что нужно.

— Но получилось же.

— Ты опять думаешь о скорости.

— А разве плохо играть быстро?

— Плохо не слышать, что играешь.

Никколо нахмурился. Маттео высунулся чуть дальше. Теперь видел его лицо. Упрямое. Тонкое. Глаза тёмные.

— Я слышу.

— Тогда сыграй медленно и докажи.

Никколо поднял инструмент. Начал. На этот раз очень медленно. Маттео перестал

двигаться. Даже в такой простой последовательности звуков было что-то особенное. Когда

мальчик переставал бороться с учителем, скрипка менялась. Будто голос становился старше

самого Никколо. Маттео забыл, что завидует ему. Несколько минут существовала только музыка.

Потом всё оборвалось. Шорох. Маттео услышал шаги. Кто-то шёл со стороны бокового прохода. Прямо к его колонне. Он прижался к камню. Шаги ближе. Маттео оглянулся. Убежать

уже невозможно. Из-за колонны появился пожилой служитель. Увидел мальчика. Остановился. Маттео побледнел. Служитель посмотрел на него. На группу вдали. Снова на Маттео.

Поднёс палец к губам. И прошёл дальше. Маттео не поверил. Он смотрел ему вслед. Старик

даже не обернулся. Маттео медленно выдохнул.

Колонна вдруг перестала быть просто местом, где можно спрятаться. Она стала его местом.

Снаружи били часы. Маттео вспомнил о рынке. Сколько прошло? Он не знал. Страх вернулся

сразу. Но уходить не хотелось.

Никколо снова начал. Маттео заставил себя отойти. Один шаг. Потом ещё. Музыка становилась тише. Он уже почти дошёл до двери, когда услышал:

— Ещё раз.

Маттео остановился. Это говорил учитель. Никколо тяжело вздохнул. Маттео улыбнулся. И

вышел.

До рынка он бежал. На этот раз отец не стоял с пустым местом. Покупатели были. Джованни

спорил с женщиной из-за цены на оливки. Маттео незаметно встал рядом. Начал подавать

товар. Отец посмотрел. Всего один раз. Ничего не сказал. Маттео почувствовал облегчение.

Значит, успел. Через несколько минут женщина ушла. Джованни стал складывать монеты.

— Долго.

Сердце Маттео провалилось.

— На складе…

Отец поднял глаза. Маттео замолчал. Снова ложь. Он почти произнёс её. Потом сказал:

— Я был в церкви.

Джованни медленно выпрямился. Маттео приготовился. К крику. К удару. К тому, что его от-правят домой. Отец ничего не сделал. Просто смотрел.

— Я вернулся быстро, — сказал Маттео.

— Я вижу.

— Я только немного.

— Я тоже вижу.

Маттео не понимал. Джованни взял корзину.

— Перебери каштаны.

— Ты не сердишься?

Отец остановился.

— Сержусь.

— Тогда почему…

— Потому что я работаю.

Он наклонился к сыну.

— И ты будешь работать.

Маттео кивнул. Отец отвернулся. Разговор закончился.

Но вечером наказание всё-таки пришло. Джованни не ударил его. Не кричал. Он просто сказал:

— Завтра останешься дома после рынка.

Маттео нахмурился.

— А послезавтра?

— Тоже.

— Сколько?

— Неделю.

— Почему?

Отец посмотрел на него. Маттео сам понял глупость вопроса.

— За то, что ушёл.

— Я всё сделал.

— Но ушёл.

— Я вернулся.

— Но ушёл.

Эти два слова оказались непробиваемыми. Маттео хотел спорить. Не стал. Неделя показалась

вечностью. Но теперь он знал важное. Где находится колонна. Во сколько примерно начина-ются занятия. Как войти. Где стоять. И главное — что за этой колонной можно научиться

большему, чем он пока способен понять.

В ту ночь Маттео снова положил деревянную ложку на плечо. На этот раз не просто водил

рукой по воздуху. Он повторял. Медленно. Как говорил учитель. Не торопиться. Не давить.

Слышать. Левая рука лежала на воображаемом грифе. Пальцы двигались по памяти. Бьянка

смотрела с соседнего тюфяка.

— Ты опять со своей скрипкой?

— Тихо.

— Это ложка.

— Я знаю.

— Скрипка больше.

— Я знаю.

— И у неё струны.

Маттео раздражённо посмотрел.

— Я знаю.

Бьянка немного помолчала.

— А ты умеешь?

Маттео хотел ответить: «Нет». Но почему-то сказал:

— Ещё нет.

Он закрыл глаза. И снова увидел храм. Колонну. Руку учителя. Тёмную голову Никколо.

Смычок. И услышал:

— Ещё раз. Маттео медленно повторил движение. Ещё раз. Потом ещё. В соседней комнате

отец что-то сказал матери. Маттео не разобрал слов. Он продолжал. За колонной учился один

мальчик. Перед колонной — другой. Только один из них пока не знал, что у него есть второй

ученик.

Глава четвёртая

Голос дерева

Неделя оказалась длиннее, чем Маттео ожидал. Серое небо низко висело над городом, вода стекала по желобам и швам старого камня, а Генуя казалась вымытой до холодного

блеска. Даже привычные крики рынка в такую погоду звучали глуше и дальше. Он и раньше

знал, что семь дней могут тянуться медленно. Особенно зимой, когда дождь не прекращается

с утра до вечера, покупателей на рынке мало, а отец заставляет разбирать испорченные овощи.

Но эта неделя была другой. Теперь Маттео измерял время не днями. Он измерял его уроками, которые проходили без него. Каждое утро он просыпался и первым делом думал: «Сегодня

они будут играть?» Потом вспоминал, что узнать этого не сможет. В первый день ему казалось, что ничего страшного не происходит. Второй был хуже. На третий он начал слышать

воображаемую скрипку там, где её не было.

Тележное колесо скрипнуло на повороте — Маттео поднял голову. В переулке протяжно за-стонала дверь — он остановился. Торговец натянул верёвку вокруг ящика, и она издала тонкий звук — Маттео замер, прислушиваясь. Отец заметил.

— Что?

— Ничего.

— Тогда работай.

Маттео работал. Он действительно старался. Теперь в нём появилось странное желание доказать отцу, что одно не мешает другому. Он может слушать скрипку. И всё равно работать.

Может бегать в церковь. И всё равно помогать. Ему казалось, если Джованни это поймёт, то

запрет исчезнет сам собой. Поэтому Маттео вставал раньше. Быстрее раскладывал товар. Не

спорил. Не просил уйти. Если отец велел принести воду — приносил. Если требовал пере-считать монеты — пересчитывал дважды. Если оставлял возле тележки — стоял возле тележки. На четвёртый день Джованни даже спросил:

— Ты заболел?

Маттео удивился.

— Нет.

— Тогда чего такой послушный?

— Я всегда послушный.

Отец посмотрел на него. Старуха Лукреция, слышавшая разговор, рассмеялась так громко, что закашлялась. Маттео надулся.

— Я правда.

— Конечно, — сказал Джованни.

Но уголок его рта дрогнул. Это был хороший знак. Маттео запомнил его. Вечером четвёртого

дня он решился спросить:

— А неделя когда заканчивается?

Отец ел. Даже не поднял головы.

— Через неделю.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— С какого дня считать?

Джованни посмотрел на него.

— С того, когда я сказал.

Маттео быстро посчитал.

— Значит, ещё три дня.

— Значит, ещё три дня.

— А потом можно?

— Что можно?

Маттео помедлил.

— В церковь.

Отец положил ложку. Мать сразу перестала есть. Маттео заметил.

— Мы разве договаривались?

— Ты сказал неделю.

— Я сказал неделю сидеть после рынка дома.

— Вот.

— Я не сказал, что потом разрешу бегать куда хочешь.

Маттео почувствовал, как внутри всё опустилось.

— Но это нечестно.

Джованни поднял глаза. Маттео сразу исправился:

— Я думал, что после недели…

— Ты много думаешь.

— А что мне делать?

— Работать.

Маттео отвернулся. Мать тихо сказала:

— Ешь.

Он не хотел. Но съел всё.

Пятый день начался с дождя. Небо нависло над Генуей низко и тяжело. Вода стекала по стенам, мостовая блестела, ветер задувал под навес. Торговля почти встала. К полудню Джованни уже ругался на погоду вслух, словно та могла услышать и исправиться.

— Ни одного нормального дня.

Сосед торговец сыром возразил:

— Вчера был нормальный.

— Вчера было слишком жарко.

— Тогда тебе нужен свой собственный климат.

— Если бы продавали, я бы купил.

Маттео сидел на ящике и чистил грязь с луковиц. От дождя люди прятались под навесами. На

площади было непривычно пусто. Отец посмотрел на товар. Потом на небо.

— Всё равно сегодня ничего не будет.

Маттео поднял голову.

— Что?

— Глухой день.

Джованни достал несколько монет и протянул ему.

— Сходи к булочнику. Купи хлеб.

Маттео взял деньги.

— И всё?

Отец прищурился.

— А тебе мало?

— Нет.

— Тогда иди.

Маттео побежал. Булочник находился недалеко. Хлеб купил быстро. На обратном пути дождь

усилился. Маттео прижал свёрток к груди и спрятался под выступом дома. Через несколько

минут стало понятно, что переждать не получится. Вода лилась стеной. Люди бежали, при-крывая головы чем придётся. Маттео посмотрел на хлеб. Если намочит, отец убьёт. Он огляделся.

Совсем рядом была знакомая дверь. Над ней висел деревянный знак с вырезанным музы-кальным инструментом. Лавка синьора Витторе. Маттео постоял. Потом толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Внутри было темнее обычного. Пахло деревом, лаком и ещё чем-то тёплым.

— Закрыто, — донёсся голос из глубины.

— Это я.

— Очень полезное уточнение.

Из задней комнаты появился синьор Витторе. На нём был кожаный передник. Очки сидели

почти на кончике носа.

— Маттео Ферри.

Он посмотрел на свёрток.

— Решил обменять хлеб на скрипку?

Маттео прижал его крепче.

— Я от дождя.

— Дождь бесплатно.

— Можно я постою?

Витторе пожал плечами.

— Если не мешаешь.

Маттео сразу посмотрел на витрину. Скрипка была там. Он улыбнулся. Витторе заметил.

— Всё ещё не продал.

— Я вижу.

— Наверное, потому что ты попросил.

Маттео не понял, смеётся он или говорит серьёзно.

— А кто-нибудь спрашивал?

— Конечно.

Улыбка исчезла.

— Кто?

— Люди.

— Какие?

— С руками. Ногами. Некоторые даже с деньгами.

Маттео подошёл ближе.

— И?

Витторе посмотрел на него поверх очков.

— И ничего.

— Почему?

— Потому что не купили.

Маттео немного успокоился. Только теперь он заметил, чем занимался хозяин. На рабочем

столе лежала часть скрипки. Но сначала Маттео не понял, что именно видит. Небольшой

светлый кусок дерева был зажат в приспособлении. Рядом лежали тонкие инструменты, стружка, ножи. На другом конце стола находилась изогнутая деревянная деталь. Маттео подошёл.

— Что это?

— Не трогай.

Он сразу убрал руки за спину.

— Я не трогаю.

— Правильно.

Витторе снова сел. Взял маленький инструмент с деревянной ручкой и стал снимать с заготовки тончайшую стружку. Маттео смотрел. Стружка сворачивалась прозрачной лентой.

— Это скрипка?

— Пока нет.

— А что?

— Верхняя дека.

Маттео нахмурился.

— Это вот это?

Он показал на инструмент в витрине.

— Вот эта часть.

— Да.

— А где дырочки?

— Эфы.

— Что?

— Эти прорези называются эфами. Маттео повторил:

— Эфы.

Слово понравилось.

— Их потом делают?

— Потом.

— Почему не сейчас?

Витторе не ответил. Он продолжал работать. Маттео подождал.

— Почему?

— Потому что если отвечать на каждый твой вопрос, я закончу эту скрипку к следующему

веку.

Маттео замолчал. Минуты две.

— А сколько её делать?

Витторе медленно поднял глаза. Маттео виновато пожал плечами.

— Это другой вопрос.

— Я заметил.

Мастер снова посмотрел на дерево.

— По-разному.

— Неделю?

— Нет.

— Месяц?

— Иногда больше.

Маттео удивился.

— Так долго?

— Хорошая вещь не обязана появляться быстро.

Эта фраза Маттео запомнил. Хотя тогда ещё не знал почему. Он подошёл с другой стороны.

— А это дерево какое?

— Ель.

— Обычная?

Витторе остановился. Постучал пальцем по заготовке.

— Обычная ель может стоять у тебя во дворе.

— А эта?

— Эта должна была расти медленно.

— Почему?

— Чтобы годичные слои были правильными.

— Какие слои?

Витторе вздохнул. Снял очки.

— Иди сюда.

Маттео приблизился. Мастер показал на тонкие линии.

— Видишь?

— Да.

— Каждый год дерево растёт.

— Я знаю.

— Вот это — след.

Маттео наклонился почти вплотную.

— Сколько здесь лет?

— Много.

— Можно посчитать?

— Можно.

Маттео принялся считать линии. Сбился. Начал снова. Витторе продолжил работать.

— А почему медленно лучше?

— Не всегда медленно лучше. Но для хорошей ели важно, как она росла, где росла, сколько

солнца получала, сколько холода. Маттео поднял голову.

— Скрипка знает, где росло дерево?

— Если мастер не глухой — знает.

Маттео снова посмотрел на заготовку. В его представлении дерево до этого момента было

просто деревом. Им топили очаг. Из него делали столы, двери, ящики, телеги. Оно было полезным. Но молчаливым. Теперь Витторе говорил о нём так, как будто внутри каждой доски

сохранялась память. О снеге. О ветре. О солнце. О годах.

— А ты слышишь?

— Что?

— Где оно росло.

Витторе усмехнулся.

— Я не волшебник.

— Но ты говорил…

— Я говорил, что дерево имеет голос.

Он взял небольшую заготовку. Протянул Маттео.

— Держи.

Маттео удивился.

— Можно?

— Если уронишь, будешь работать у меня до старости.

Маттео взял обеими руками. Она была лёгкая. Гораздо легче, чем ожидал.

— Постучи.

— Чем?

— Пальцем.

Маттео постучал. Глухо. Витторе покачал головой.

— Не так.

Он забрал заготовку, взял двумя пальцами за край и коротко ударил костяшкой. Дерево ото-звалось. Маттео сразу услышал. Не просто «тук». Там был тон. Короткий. Но ясный. Витторе

протянул другую дощечку.

— Теперь эту.

Маттео уже держал правильно. Ударил. Звук оказался ниже. И короче.

— Первая лучше.

Мастер приподнял бровь.

— Почему?

Маттео задумался.

— Дольше звучит.

— Ещё.

Он постучал по обеим. Маттео слушал.

— Первая… чище.

— Что значит «чище»?

Маттео рассердился.

— Я не знаю.

— Тогда не говори словами, которые не понимаешь.

— Но я слышу.

Витторе посмотрел на него.

— Вот это уже ответ.

Он положил заготовки.

— Мастер сначала должен слышать, а потом уже уметь объяснить, что слышит.