Цивилизационная катастрофа, или Преображение

Образ змея

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрёте, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что даёт знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (Быт. 3. 1–7).

В текстах Ветхого Завета изначально не говорилось о причастности сатаны к грехопадению, суждения об этом появились только после Вавилонского плена и строительства Второго Храма. Поэтому в более раннем библейском сказании о творении образ змея не являлся олицетворением сатаны-искусителя. Сложный образ змея невозможно свести к злому началу, искушающему невинных Перво-людей, так как в мире небесных первообразов нет разделения на добро и зло. В древности образ змея олицетворял производящую силу земли, поэтому он был атрибутом культа плодородия, либо фаллическим символом. Образ змея так или иначе связывался с хтоническими (происходящими от земли) божествами. Во многих традициях хтонические функции змея отражаются в его названии, образованном (как и в славянских языках) от названия земли: в эфиопском – зверь земли, в египетском – сын земли, жизнь земли. В большинстве древних мифологий образ змея выражал и обозначал, прежде всего, мощь и потенции земных стихий. Причём стихии эти не проявляли себя однозначно ко злу. В славянских мифологиях образ змея тесно связан с миром предков и часто является древнейшим предком. Змей нередко бессмертен, что значит, в этом образе проявляются начала, лежащие в основаниях, истоках истории. Змей обладает сверхъестественными способностями, управляет природными стихиями и защищает покровительствуемых им людей от стихийных бедствий. У многих народов змей был символом мудрости, в частности, змея была одним из атрибутов греческой богини мудрости Афины.

«В архаических космогонических мифах Евразии и Америки Змей осуществляет разъединение и соединение неба и земли… В Древнем Египте изображение змеи прикреплялось ко лбу фараона как знак его царствования на небе и на земле… Древнеиндийский мировой Змей… представлялся как держащий на себе землю. Сходная космическая функция мирового Змея известна в скандинавской (Змей, живущий в океане и опоясывающий всю землю) и египетской (Змей, Окружающий Землю) мифологиях… С хтонической природой Змея связано и представление о богатствах или сокровищах, которые он оберегает в земле или под землёй и может принести в дом (в Африке, Индии, у славян и др.). Хтонические черты земли-целительницы отчётливо прослеживаются в образе греческого бога врачевания Асклепия, который представлялся в виде змеи (змея была также и атрибутом Асклепия)… Если в архаических мифологиях роль Змея, соединяющего небо и землю, чаще всего двойственна (он одновременно и благодетелен, и опасен), то в развитых мифологических системах (где Змей часто носит черты дракона, внешне отличающегося от обычной змеи) нередко обнаруживается, прежде всего, его отрицательная роль как воплощения нижнего (водного, подземного или потустороннего) мира; связь Змея с женским началом тогда чаще всего осмысляется в духе мотива принесения женщины (девушки) в дань Змею» («Мифы народов мира»).

Всё это говорит о том, что змей не олицетворял злое начало само по себе, но скорее выражал хаотические стихии, частию упорядочивающиеся сами в себе и имеющие в силу этого начатки добрых стремлений. Многие черты этого образа говорят о том, что он является воплощением низших сущностей, тянущихся к высшим сферам и к высшим собственным состояниям: огненная природа змея, особая благосклонность и тяга змея к красивым женщинам, появление перед ними в образе красавца. Последнее оказывается наиболее архаическим образом низшей софийности, как глубинной тяги безóбразного и безобрáзного к прекрасному и гармоничному. Хаотическое тяготение это может проявляться и в агрессивных формах.

Таким образом, в древности, в том числе и в Библии, змей не являлся только образом зла, но скорее начала амбивалентного – двойственного, способного в различных обстоятельствах как к добру, так и к злу, несущего в себе как созидательные стремления, так и разрушительные стихии. Трактовка образа змея как олицетворения зла, в том числе и в русских сказках, возникла позже, во многом в связи и под влиянием традиции толкования библейского сказания о грехопадении. В Новом Завете слово «змей» употребляется как синоним слова «дракон», а не собственно змеёй: «И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь её рекою. Но земля помогла жене, разверзла земля уста свои, и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей. И рассвирепел дракон на жену…» (Откр. 12. 15–17).

В книге Бытия змей персонифицирует, скорее всего, собственную волю первозданной земли. Оставленная самой себе мощь земли не способна на созидание и даже на самосохранение, так как нуждается в оплодотворяющем творческом начале. Женственная стихия земли жаждет преобразовательного воздействия. Змей и оказывается образом тех земных начал, которые влекомы к небу, хтонических стихий, тянущихся к преображению. Это подтверждается и тем, что во многих архаических мифологиях змей играл роль символа, связывающего небо и землю.

Итак, в змее явилась активность бездонного хаоса, взывающего к преображению, и та мудрость («…будьте мудры, как змии…» – Мф. 10. 16) материи творения Божиего, в которой проявляется тяга к выполнению Божественного Предустановления.

Дерево Познания

Божественное начало у Перволюдей вызывает у них неудовлетворенность невоплощённым (райским) состоянием. Они чувствуют незаконченность своего небесного положения, ощущают призвание к некоему ответственному свершению, потребность распространить духовность на низшие сферы. Их богоподобная свобода наделяет чувством ответственности за судьбы мироздания. Но всё это ещё проявляется как неосознанное томление существующим и тяготение к совершенному.

Первобытийный импульс свободы ориентирует их за пределы благополучного, но незаконченного состояния. Но куда и как – неизвестно, и потому вектор всех неосознанных влечений направляется на Дерево Познания. Внутренняя неудовлетворенность и ощущение собственной незаконченности вызывают стремление понять и познать себя: в каком качестве и для чего человек создан таковым?

«И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что даёт знание…» (Быт. 3. 6). Это влечение проявляется в женской половине человечности, ибо женственность выражает потенции человеческой природы. Зов земных стихий, явившийся в образе змея, отозвался в женском лоне человечества.

«И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?» (Быт. 3. 1). В этом заключено вопрошание: что доподлинно сказал этим Бог, что истинного в этих словах, что вам ещё не открыто. Было сказано: «…не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть» (Быт. 3. 3). В этих словах интонация запрета не доминирует, а более содержится предостережение о грядущей смерти, как результате определённого шага. Господь не налагает прямого и полного запрета, что выражалось бы жёстко повелительным глаголом «запрещаю», «повелеваю», но сообщается об этом более мягко и обязательно с предостережением о последствиях: не ешьте, чтобы вам не умереть. Господь открывает Первочеловеку последствия того или иного его поступка.

Сказано, что, познав добро и зло, человек становится смертным, к вечному бытию прибавится смертное. Но его райская сущность бессмертна, душа человека вечна, о чём и напоминает змей: нет, не умрёте. Всё происходит в реальностях неба, где нет разделения на добро и зло, на истину и ложь. И поэтому всё, что совершается и говорится, – истинно и благо. «И сказал змей жене: нет, не умрёте, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3. 4–5). Этим сообщается о том, что Бог знает, а человеку ещё не приоткрыто, но со вкушением плода познания прояснится духовный взор человека, и он, как истинно богоподобное существо, узрит глубину бытия и суть вещей.

В результате внутреннего экзистенциального диалога разнополярных начал в природе человека (духа неба и воли земли) ему приоткрывается глубинный смысл происходящего: и увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно. Так как все происходит в сфере духовной, то речь идёт не о плотской пище и не о низменном вожделении. Духовным глазом увидено, испытано духовное влечение к духовной пище. И действительно, а не иллюзорно всё в этом мире, в том числе и само дерево, и его плоды, – хорошо, то есть благо и ко благу. Сам Господь сказал обо всём, что Им создано: «хорошо весьма…» (Быт. 1. 31). Для человека же дерево хорошо, «потому что даёт знание…» (Быт. 3. 6).

Ева совершает первый шаг, который определяет дальнейшую судьбу людей. В мужчине человек – активный деятель, творец, но в женщине он соединён с материей творчества и через неё получает направленность и импульс к творчеству: «…и взяла плодов и ела; и дала также мужу своему, и он ел» (Быт. 3. 6). И мужчина обоснованно может сказать впоследствии Богу: «…жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт. 3. 12). Бог дал Адаму жену, чем наделил человеческую природу женственной природой, призванной услышать голос земли и донести его до мужского, которое предназначено действовать, повелевать, творить.

Когда Первочеловек вкусил от Дерева Познания добра и зла, то этим он ещё не совершил непосредственно злого поступка. Если бы было так, то это означало бы, строго говоря, что Ева сорвала плод дерева зла, а не «дерева познания добра и зла…» (Быт. 2. 17). К тому же, как писал свящ. Александр Мень, «характерное ветхозаветное слово “добро и зло” (“тов вэ-ра”) не имело прямого нравственного смысла. Буквально “тов” означает не абстрактное “добро”, а “полезное”, “доброе”, “доброкачественное”, и, соответственно, слово “ра” означает “худое”, “вредное”, “опасное”. А вместе они представляли собой идиоматическое выражение, означавшее “всё на свете”, “всё важное для человека”, “все стороны жизни”… Таким образом, библейское Древо можно назвать просто Древом Познания».

Первые люди отведали в раю не плод греха, а плод познания, который сам по себе полезен и добр. То, что традиционно трактовалось как безусловный запрет Бога, можно понимать как предупреждение о последствиях. Господь предостерегал Адама и Еву о необратимости катастрофических для их невинного состояния последствиях вкушения плодов познания. Открывшееся знание выводит человека из младенчества и ставит перед неотвратимостью собственного выбора и действия. Акт познания возводит человека в состояние взрослого ответственного существа.

Отныне нет обратного пути, познав всё на свете, уже невозможно вернуть себе инфантильную невинность и беззаботность. С этого мгновения человек обязан соответствовать достоинству свободного и ответственного существа. Запрет Бога распространяется только на возможную неуверенность и нерешительность, либо легкомыслие и праздное любопытство, при которых греховно было бы совершать самый главный поступок в бытии. Бог запрещает прикасаться к плодам Дерева Познания робкой рукой. В то же время Господь предупреждает о безмерной ответственности, которая накладывается на людей этим поступком. Но Бог оставляет за человеком свободу решения и выбора.

Богоподобность свободы человека

Человек создан Творцом как свободный соратник Божий. В свободе его духа – прежде всего и по преимуществу образ и подобие Божие, ибо в свободе творчества человек наиболее уподоблен Творцу. Свободное согласие Первочеловека на приуготовленный ему путь необходимо Богу, ибо только свободно приняв крестонесение бытия, можно его вынести. Только свободные существа способны сотворить Богу в создании мира свободы и любви. И только при добровольном нисхождении с небес на землю возможно преображение плоти и возвращение с исполненной миссией.

Свободное принятие Божественного Замысла о творении вскрывает в человеке источник любви к Богу, которая движет человека по пути преображения. Высочайшая любовь к Богу являет полное доверие Творцу и отдачу себя Его делу. Только вера, надежда и любовь позволяют Первочеловеку вверить свою судьбу Богу и низринуться в совершенно неизвестное. Любовь к Творцу и замыслу Его наделяет вечные души возможностью вернуться в лоно Отца Небесного.

Богоподобная свобода тварного человека нисколько не умаляет свободы Творца. Господь мог бы вершить вселенские судьбы непосредственно и без свободного волеизъявления человека, ибо могущество Бога беспредельно и в Его власти всё. Но отсутствие в тварном мире свободы человека как доминанты мироздания говорило бы о том, что Богом задуман и создаётся иной мир. Могущество Бога, в частности, заключается в возможности выбора любой цели. Но поставленная цель определяет и путь её достижения, как вытекающий из неё по смыслу. Другой путь (создание мира без творческого соучастия свободного человеческого существа) вёл бы к другой цели (миру жёстко детерминированному). Мы видим, что Творец создаёт не запрограммированный механизм вселенной, а мироздание свободных и любящих Бога вечных духов. Всемогущество Бога проявилось в создании человека – существа свободного и богоподобного, в наделении человека статусом сотворца Божиего.

Дальнейшее творение – это совместное творчество Бога и человека, Первосвободного и одарённого свободой. Ибо вне свободы творчество невозможно. Тот же факт, что венец творения – человек – наделяется богоподобной творческой свободой, говорит о том, что творение в целом ещё не окончено и что сам человек не обрёл законченного образа, но ему предстоит исполнить грандиозную роль соратника Божиего в мировом творении. Какое-то решающее событие ещё должно было произойти на небе, событие, которое вскрыло бы, что мир чистой духовности не является итогом Божиего творения, но только приуготовлением к основной драме миротворения. И это событие открыло Первочеловеку, что он не в конце, а только в начале великого пути миросозидания.

Познание назначения

Мы все живём так, будто забыли что-то самое главное и мучительно пытаемся вспомнить. В то же время бездумно стремимся утвердиться в этом состоянии забытья.

До Дерева Познания Бог вёл Адама и Еву за руку и они были ещё младенцами. Стать в полную меру людьми они могли, только совершив свой первый свободный поступок. Собственный путь человека к Богу и начинается с этого первого шага – познания полноты своей миссии в мироздании, своей творческой свободы и меры ответственности. Всем творением мира первые люди ведомы Богом к Древу Познания. Знания о том, что есть и что должно быть, в каком состоянии пребывает человек и к чему он предназначен. Знания о конечной цели Божиего творения, путях его и миссии в нём человека.

Замысел Творца заключается в том, чтобы небесный мир духовных существ, венцом которого является человек, через богоподобную свободную, творческую природу человека проницал неустроенный хаос земли и преобразил его в гармоничный космос. Творческий замысел Бога: преображение космической материи, которая станет плотью вечных духов в царстве свободы и света у престола Божия. Открывшееся назначение поставило человека на острие выбора, где решалась судьба всего творения Божиего. Со вкушением плодов Познания Первочеловеку, тварному творцу открывается знание: добро есть участие в Божием творении, сотворчество Богу, зло же есть отказ, сопротивление и восстание на творческий акт Бога. Отныне всё, что способствует исполнению творческого замысла Бога – есть добро. Всё же, что сопротивляется замыслу Творца, откуда бы оно не исходило – есть зло.

Но человек не только нечто познаёт в первом своём поступке, но и впервые самоопределяется. Начало его самоосознанного бытия положено не в момент вкушения плода и не тогда, когда он протянул к нему руку, а когда внутренне на это решился. Со вкушением плода познания человеку не только нечто открывается, но и что-то совершается в его бытии. «Библейское слово “даат”, “познание”… означает не теоретическое знание, а овладение, умение» (свящ. Александр Мень). Человек проявил умение и вступил в обладание сущим, мир с сего момента начал быть.

Первое событие после вкушения плодов знания непосредственно указывает на истинный смысл свершившегося: «И открылись глаза у них обоих…» Адам и Ева не были слепы, но, очевидно, их зрению был доступен лишь внешний образ явлений. Открылся же их внутренний духовный взор, который узрел смысл сущего. Прежде всего, человеку открылось, что природа его нага («…и узнали они, что наги…»), то есть бесплотна, не полна. Чистая духовность осознается как недостаточность и требует одеяния плоти, воплощения. Ответный импульс человека – к обретению плотских риз: «…и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (Быт. 3. 7). Но окончательное воплощение развертывается как драма постепенного отпадения человека от близости к Богу в мировую плоть:

«…и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога…» (Быт. 3. 8); «И выслал его Господь Бог из сада Едемского…» (Быт. 3. 23).

Обретение плоти

В вопрошании Бога и в ответах Адама и Евы окончательно выявляется роль участников события, их миссия и состояние, определяемое последствиями этого акта (Быт. 3. 9–13). Всеведущий Бог говорит с людьми не для того, чтобы узнать нечто неизвестное для Себя, но чтобы глаголом Своим определить сущность происшедшего. Здесь же впервые голос Творца переплетается с человеческим. Вопрос Господа направлен к человеку, и человек должен открыть нечто в себе, но перед лицом Бога. Вопрошания Творца предполагают ответ человека, диалог, на который человек становится способным, вкусив плоды познания.

Отныне всё происходящее в бытии является последствием и результатом этого творческого диалога, который оказывается началом именования бытия, наделением реальностей их содержательностью. Бог взывает, человек отвечает для Себя и мир начинает быть.

«И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам,] где ты?» (Быт. 3. 9).

Это зов Бога к Первочеловеку, на который тот должен дать свой первый ответ. Этот зов включает в себя призыв: Адам, стань таким, каким должен быть. В то же время в нём заключено вопрошание: кто ты теперь есть, каков ты стал и каким себя самополагаешь?

«Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт. 3. 10).

Призыв (голос Бога, прозвучавший в прообразных сферах для Себя в раю) услышан Адамом (я услышал). В свете этого призыва состояние чистой духовности (я наг) осознаётся Адамом как ещё недостаточное и потому недолжное (и убоялся), и из первообразных сфер совершается шаг в иное, первое движение в плоть (и скрылся).

«И сказал [Бог]: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» (Быт. 3. 11).

Адаму задаётся вопрос: как, какими путями открылось ему должное и недолжное – назначение (кто сказал тебе)? Этот вопрос предлагает ещё раз углубиться в суть происходящего, окинуть духовным взором свершившееся и оценить его в свете грядущего. Здесь Бог вновь обращается к Первочеловеку с предостережением: всё оценить, в первую очередь смертные последствия совершаемого шага, – посильное ли это бремя для Божиих чад?

Только в этом вопросе впервые по отношению к Дереву Познания (симптоматично – в прошедшей форме) появляется жёсткий глагол запретил, что в свете излагаемого может быть понято как напоминание о том, что Бог запрещал прикасаться к Дереву добра и зла внутренне неподготовленным и вершить мировыми событиями в духовно расслабленном состоянии. Бог вновь отцовски бережно, но и строго напоминает о безмерной ответственности, налагаемой на человека великим совершающимся событием.

«Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел. И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела» (Быт. 3. 12–13).

Вечные двое сознают, что выбор совершён и принимают его неотвратимость: я ел, я ела. Этот диалог Бога с тварью выявляет нить, связывающую духовные прообразные сферы с меоническими глубинами. Ещё раз определяются точки изначального глубинного соприкосновения этих миров, без чего эти сферы остались бы навечно непроницаемыми друг для друга.

Бог обращается к человеку, Первочеловек же в Адаме – восприемник и исполнитель Божиего Предустановления, в Еве – чуткий слышатель стенаний меонических глубин (являющихся в образе змея). В Адаме-мужчине человек принимает бремя активности, свободы и ответственности, в Еве-женщине – вкушает от плода познания человеческой миссии и назначения.

В этих вопрошаниях Божий взор пронзает пласты сущего сверху вниз: воззвания Бога поочередны – к Адаму, к Еве, к змею. Затем взор Бога вновь подымается, наделяя бытийностью всё сущее и определяя всему своё место и роль уже после акта грехопадения:

«И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей; и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем её; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3. 14–15).

За формой проклятия скрыт глубинный смысл. Проклят змей не перед Богом (что только и было бы настоящим проклятием и отвержением), а пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми. То есть – перед низшей тварью, которая сама ещё в низменном состоянии и не может олицетворять собою истинный критерий, но только свой низший удел. В трагически напряженном обращении слышится предостережение, в котором Бог открывает цену, которую человек должен заплатить за воплощение. Бог раскрывает человеку грядущие мировые битвы, где не все будут иметь силы сохранить свой истинный облик, многое исказится гримасами боли, отчаяния, злобы, мстительности, жестокости.

Мир духовных первообразов, водительствуемый человеком, и меонические стихии, в голосе змея стенающие к преображению, – призваны к встрече и взаимопроникновению. На небе они узн́ аю т друг друга, но в мире сем встретятся во вражде. Стремления природных стихий будут искажены, попраны и прокляты. С погружением в хаос у всех участников драмы потускнеет память об изначальной мудрости низшей твари (змея), и это приведёт к вражде между семенем (плодами) её и семенем и плодами мирского человека. Вихревые потоки хаоса сотрут в памяти человека образ его первого мудрого решения, исказит его отношения с низшей тварью.