Альберт Великий. Метафизика. Том I. Книги I–V

Поэтому были другие, которые сказали, что Бог и божественные вещи суть субъект этой науки. И более сильное основание, которое они привели для этого, таково: что все, что есть, как мы сказали в предыдущем, находится в двояком рассмотрении, а именно: либо простое, либо составное. Составное же все либо определяется только количеством, либо одновременно количеством и противоположностью. Простое суть первые сотворённые и божественные истечения, как первое бытие, первое существование, первое жить, и тому подобное: все они имеют отделённые основания от величины и времени. Поскольку же в этих и подобных простых божественных вещах обосновывается все, что определено величиной и временем, и сами божественные начала суть бытие их, эта наука будет о Боге и таких божественных вещах как о субъекте.

К тому же эти вещи, определённые величиной и временем, суть некоторые образы простых божественных вещей и тени или отражения: и настолько имеют, насколько могут им подражать: и в чём они недостаточны по сравнению с ними, настолько затемняются и омрачаются и приближаются к небытию. Из этого рассмотрения, говорят они, ясно, что первые основания вещей мира суть упомянутые божественные вещи с их всеобщим началом, которое есть Бог. И поскольку эта наука о первых основаниях всех существующих вещей, эта наука будет о Боге и божественных вещах вышеуказанным образом, которые Дионисий называет божественными процессиями, и что они суть первые простые сущности, происходящие от Бога, в которых обосновывается вся вселенная мира. Платону же они, кажется, согласны, который такие вещи называет формами, образы которых, говорит он, суть те сущности, субстанции, жизни и другое подобное, что является в чувствах. Последовал также догме Сократа, который принял это от Трисмегиста Гермеса, первого автора этой догмы.

Далее же как эти, так и первые приведённые философы рассуждают, что сущее не может быть субъектом этой науки: потому что субъект этой науки есть то, о чём может быть доказано нечто отличное от него: но ничто не отлично от сущего: поэтому не отличается от него бытие, доказуемое: следовательно, не может быть субъектом. Далее, если сущее, как они говорят, было бы субъектом, и все укреплялось бы в бытии и частях сущего, эта наука подтверждала бы все, что есть, и начала всех вещей: и тогда все другие науки были бы излишними, потому что мы имели бы благороднейшую науку обо всём: и не нужно было бы находить менее благородную науку.

Но что это мнение ошибочно, ясно, потому что ничто, исследуемое разумом, не есть субъект в какой-либо науке: Бог же и отделенные божественные вещи исследуются в этой науке: следовательно, не могут быть субъектом. Далее, части, о которых многое доказывается в этой науке, не сводятся к Богу как к общему предикату о них, будь то общность рода или аналогическая. К тому же свойства, рассматриваемые в этой науке, которые приведены выше, не следуют непосредственно за Богом и божественными вещами: следовательно, Бог не может быть субъектом этой науки.

Поэтому со всеми перипатетиками, говорящими истину, следует сказать, что сущее как сущее есть субъект, и то, что следует за сущим как сущим, а не как это сущее, суть его свойства, как, например, причина только субстанциальная, и акциденция, отделенное и неотделенное, потенция и акт, и тому подобное. Поскольку же эта наука первая среди всех наук, необходимо, чтобы она была о первом, а это есть сущее, и укрепляла начала всех частных вещей, как сложные, так и несложные, и они не могут быть укреплены иначе, как через то, что первее их, и нет ничего первее их, кроме сущего как сущего, поскольку оно есть начало, не поскольку оно есть начало сущего, так как оно есть первое начало всего, но начала, которые происходят от сущего как сущего, необходимо, чтобы начала всего укреплялись через эту науку, потому что она о сущем, которое есть первое основание всего, ни в чём совершенно прежде себя не обоснованное.

А то, что говорят те, кто говорит, что причина есть субъект, что причины рассматриваются в частных науках, ложно: но скорее в них рассматривается то, что присуще частям сущего, постигаемым с количеством и временем. Но через причины доказывается, что то, что присуще частям сущего, присуще им: и поэтому такие причины сводятся к первым причинам, которые рассматриваются в этой науке как следующие за сущим как сущим. И поэтому эта наука не о причине как о субъекте. Поэтому и всякое знание получает укрепление от этой науки: потому что причины, которые суть средние термины, через которые мы знаем, останавливаются в причинах, рассматриваемых в этой науке, не как субъект, но скорее как некоторое различие субъекта.

Второе положение более вероятно, но тем не менее ложно: потому что те божественные процессии, которые оно вводит, не суть первые через то, что они божественные, но через то, что они сведены к простоте первого сущего. И поэтому ясно, что ни одна из них не есть абсолютно первая, кроме сущего, и все они суть следствия сущего. И поэтому только простое сущее есть первый субъект, а другие — следствия по отношению к нему как части и свойства его. Такие вещи, хотя и столь божественные и простые процессии, однако не имеют бытия вне материи, как сказал Платон. И поэтому эти чувственные вещи не обосновываются в них тем способом, который ввёл Платон: но об этом будет место для исследования в седьмой книге этой науки.

А то, что они говорят, что ничего отличного от сущего не может быть доказано, также ложно, потому что не доказывает их намерения: ибо хотя по отношению к сущему они не имеют реального различия, однако все общие вещи имеют к сущему некоторый модус добавления к нему. И через этот модус различия, который достаточен для того, чтобы было показано, что нечто присуще чему-либо как субъекту, эти вещи, называемые свойствами сущего, доказываются как присущие сущему. Однако есть и другое решение: поскольку даже если бы мы допустили, что сущему самому по себе ничего не может быть доказано как присущее, однако частям сущего, которые сами по себе суть части его, многое может быть доказано как присущее: и этого достаточно для того, чтобы нечто было субъектом науки. И другие науки не излишни, потому что причины всех вещей и начала укрепляются в этой науке: ибо от познания трансцендентных вещей не познаётся по этой причине частная наука или искусство. Причины же и начала доказываются здесь не через то, что близко и непосредственно некоторой природе, но скорее через начала сущего укрепляется то, что свойственно, не поскольку оно свойственно, но разрешенное и сведенное к сущему или частям сущего как сущего, а не как это сущее. И поэтому для знания вещей в их собственной природе крайне необходимы частные науки, которые, однако, ничего совершенно не могли бы доказать, если бы их субъекты и начала не были укреплены через начала сущего в этой науке. И они не подчиняются собственно определённой науке о некотором сущем: потому что для подчинения требуется не только то, чтобы субъект был под субъектом, но чтобы средний термин, который есть причина «почему», заключался или содержался в среднем термине подчиненной науки: и так происходит в перспективе и геометрии: и так в естественной науке, которая излагается в книге Физики, и в науке о Небе и Мире, и в других естественных науках.

Есть же некоторые из латинян, убеждённые логикой, говорящие, что Бог есть субъект, и первого знания первый субъект, и божественного божественное, и высочайшего высочайшее: и такого рода многое полагают согласно логическим и общим следствиям. И эти по обычаю латинян, которые всякое различение считают решением, говоря, что субъект трояко сказывается в науке, а именно: что более общее подлежит, или более достоверное, или в науке более достойное. И первым способом говорят, что сущее в этой науке подлежит, вторым — причина, третьим — Бог: и эту науку не от целого, но от некоторой её достойнейшей части называют божественной. Но я такие логические следствия в науках о вещах отвергаю, потому что они ведут ко многим ошибкам. Различение также не одобряю по причинам, приведенным в предыдущем. И наименование происходит не потому, что она называется божественной. Ибо всё в природе всех вещей наиболее явное есть наиболее божественное и благородное и первое для всех, а это суть сущее и части сущего и начала, как ясно из сказанного выше. И поэтому и от благороднейшего и удивительнейшего и достовернейшего во всём, а не в некоторой своей части есть эта наука, которую мы поэтому по праву называем первой философией.

Глава III. Введение: каким единством и каким образом эта наука едина

Эта наука также едина. Ибо хотя она о многом, однако обо всём том, поскольку оно сведено к сущему как части, поскольку они суть следствия сущего как сущего. И поэтому сущее во всём этом имеет единство аналогически — единство, которое не есть нечто полностью эквивокальное, но есть единство многого, относящегося к одному: не потому что оно есть в них через одно основание, и не потому что через различное основание, как некоторые плохо говорят, но скорее так, что эти различные вещи некоторым образом суть одного, и тот способ, которым они суть одного, различен в различных. Но каждый из различных способов есть способ того, что просто истинно, как сущее просто есть субстанция, и нечто того же сущего есть количество, и нечто того же есть качество, и так о других. И этим единством объединяется субъект этой науки с тем, что суть части его.

Другим же единством объединяется со свойствами: и это есть непосредственность подлежания свойствам, которые присущи им, как объединяется любая наука. И настолько простирается то единство, насколько простирается непосредственность субъекта к любым свойствам. Ибо все они через начала той же самой науки доказываются как присущие тому же самому без изменения рода субъекта: и доказательство не переходит из рода в другой род. И это есть собственное единство науки, поскольку она демонстративна или доктринальна: потому что так познание акциденций как присущих субъекту максимально способствует знанию что есть.

Поскольку же свойства первы и просты, как и сам субъект, поэтому из них она имеет путь к укреплению всего, что предполагается в других науках. И поэтому она не имеет единства одной из частных наук: потому что таким образом она не способствовала бы укреплению начал, как уже часто говорилось.

Итак, что эта наука теоретическая, и какова теоретическая, далее о чём она как о субъекте, и каким образом, а также каким единством она едина как в отношении части субъекта, так и в отношении свойств, — определено нами таким образом.

Глава IV. О первом порождающем начале науки с нашей стороны, которое есть естественное желание знания

Поскольку же это первая философия, не принимающая ничего от других, но от неё все другие принимают, начнём, говоря о порождении науки, которое все другие предполагают. И сначала покажем порождение науки в самом знающем; затем укрепим науку согласно тому, что принадлежит науке самой по себе; в-третьих, укрепим её со стороны знаемого, о котором она.

Со стороны знающего начнём укреплять её через первое и самое отдалённое начало знания, подчиняя всё, что уже в низших науках нами хорошо доказано. Итак, пусть будет подчинено нами первое: что не может быть тщетным естественное и всему виду соответствующее желание. Ибо при этом предположении мы докажем, что все люди по природе желают знать. И поскольку желание не тщетно, это желание будет склоняющим началом к исследованию о знаемом, и следовательно, это желание будет первым началом знания.

Во второй же книге этой науки мы докажем, что всё, что есть во многом через одно основание рода или вида, существующее в них, есть в некотором одном первом, которое есть первая причина всего, в чём оно существует. Но познание вещей есть одно по роду, существующее во многом, разнообразном по видам познания — чувственного, умственного и разумного. Следовательно, необходимо, чтобы было нечто одно, в котором познание первично, которое есть причина познания того и другого.

Далее, всякий раз, когда несовершенное и совершенное находятся в одном и том же согласно различным потенциям, всегда несовершенное относится к совершенному как к цели. Из первого из этих положений Евстахий, правильно говоря, говорит, что всякое познание, точно существующее в том же, причиняется источником интеллектуального познания, и что никакая форма не была бы началом познания чувственно или умственно, если бы не происходила от источника познания интеллекта. Ибо из того, что (так сказать) сияние света интеллекта существует как форма, она может быть началом познания: затемнённая производит чувственное познание, очищенная же производит умственное познание. Из второго принимается, что в каком бы одном ни было чувствовать в акте и понимать, и чувствовать не ради чего-то другого, но ради самого чувственного познания, то чувственное познание упорядочивается к умственному познанию как к цели и совершенствуется в нем.

Итак, при этих предпосылках я говорю, что только в человеке среди других чувственных вещей согласно действию чувств есть наслаждение ради самого чувствовать и принимать познание чувственного, помимо всякой пользы вредного или полезного, которое принимается вместе с самим чувственным. Ибо другие животные не ищут пользоваться чувствами ради наслаждения, которое они имеют в самом познании чувственного, но ради вредного или полезного, которое они принимают вместе с воспринятым чувственным. Поэтому они не наслаждаются ни цветами, ни звуками, ни музыкой, ни запахами, ни вообще чувственным, кроме как поскольку оно возвещает о полезном для удобства их жизни или о вредном. Человек же наслаждается в использовании чувств в чувственном самом по себе и по совпадению: и в собственном и общем чувственном, ради самого чувствовать, помимо всякого другого присоединённого наслаждения или пользы, или вреда или какой-либо другой полезности, способствующей жизни, то есть наслаждаться в самом познании чувственного, поскольку оно есть некоторое познание, исходящее от источника всякого познания.

Поскольку же в том же человеке познание есть умственное, не будет наслаждения в чувственном познании иначе как в отношении к умственному. Следовательно, он не наслаждается чувственным познанием иначе как ради умственного. И таким образом наслаждение в познании чувственного в том, что оно само по себе без какой-либо пользы, есть знак того, что природа желает знания.

Итак, все люди, поскольку они люди, через интеллект в виде и природе людей установленные, естественно желают знать. И знак этого с истинной причиной, ибо обратимо: наслаждение чувств, принятое согласно действию, в восприятии чувственного, помимо всякой другой полезности, способствующей жизни, согласно которой они возвещают о полезном или неполезном, ради самих себя, поскольку они суть познания чувственного только, любимы и охотно осуществляются для познания чувственного. Это же среди других чувств — зрение, которое совершается через глаза. Ибо мы наслаждаемся светом глаз не только чтобы делать что-либо полезное для жизни, для возвещения или направления глаза, но иногда, когда нам совершенно не подобает делать что-либо относительно того, что мы хотим видеть: мы желаем видеть ради самого видения прежде всего другого, увлечённые одним любопытством видения.

Причина же этого та, которую мы сказали: что познание чувственного, когда желается без другой пользы, упорядочивается к умственной науке и ради нее желается. И поскольку зрение через то, что оно более выразительно, чем другие чувства, представляет больше различий чувственного, больше всех чувств дает познавать. Ибо более выразительно во всех других чувствах зрение представляет общие чувственные и по совпадению чувственные, и то, что видится, как телесное, так и бестелесное. И поскольку все, что видится, видится согласно акту света и светящегося, а это суть первые формы всех телесных вещей, больше различий чувственного представляет зрение, чем какое-либо из других чувств. Поскольку же величина и фигура наиболее достоверно представляют видимые вещи, и это лучше представляет зрение всех других чувств, поэтому оно и делает познание более достоверным. И поскольку есть два чувства, способные к обучению, зрение и слух, и зрение служит обучению через изобретение, слух же через учение, и учение не происходит, пока наука уже не порождена в душе учащего, мы же здесь говорим о первом порождении науки, не упоминаем о слухе, и упражнение слуха не столь приятно, как зрения.

Таким образом, необходимо заключается, что все люди по природе желают знать. Поскольку же это желание всех тех, чья природа в определённом виде едина, это будет естественное желание и следствие природы вида.

ГЛАВА V. В которой исследуется, что есть естественное желание знания, откуда знание, и откуда происходит все разнообразие занятий.

Возможно, кто-нибудь спросит, что это за природа в человеке, через которую все люди по природе желают знать? Ибо человек стремится достичь того, что желает: и если он желает этого по природе, желание будет в нем сильнее, и это сильнее воспламенит к занятию: и этого во многих людях мы не видим. Далее, вообще желается только то, что относится к совершенству природы, поскольку оно не имеется: ибо, как сказано нами в конце первой книги Физики, желание есть желание несовершенного к благу и наилучшему и божественному, начало которого есть в нем самом, но от совершенного оно недостаточно. Ибо оно не желало бы иначе как через другое подобное, которое есть в нем, к благу и наилучшему, как безобразное желает блага, и женщина мужчины. Ибо они желают не поскольку они безобразны или женщина: потому что так они противоположны мужчине и благу, а противоположное не желает противоположного: но скорее желают поскольку несовершенны, так безобразное имеет нечто от блага, и женщина от мужчины. И так необходимо, чтобы это было то, ради чего возможный интеллект есть как чистая доска, подготовленная к знаемому, природа, через которую все люди желают знать. И поскольку порчи обычаев и привязанностей отводят человека от природы, как доказано в десятой книге Этики, поэтому эта природа не может всегда двигать к занятию, но остается в потенции и силе, противоположные навыки портят естественное благо и препятствуют, чтобы оно перешло в акт. Ибо оно не воспламеняет к занятию сильнее, чем любовь к страстям в акте, но только согласно природе интеллекта, когда более сильные неестественные вожделения испорченного обычая господствуют.

Следует добавить, что то, что желается, относится к совершенству природы человека, поскольку он существует как человек: и поэтому достигающий науки не изменяется, но совершенствуется, как мы показали в седьмой книге Физики и в десятой книге Этики: и не нужно здесь повторять. Особенно тонкие доводы мы привели для этого в письме, которое издали для наших товарищей о Природе души и ее созерцании.

Поскольку же таким образом все люди по природе желают знать, и желание не бесконечно, необходимо, чтобы в некотором знании они искали это желание конечно: но это не может быть ничто иное, как то знаемое, которое есть причина и свет всех сущих и знаемых: и это не что иное, как божественный интеллект, как мы докажем в одиннадцатой книге этой науки: но он не успокаивает желание знания, поскольку он есть Бог или некоторая природа, существующая сама по себе, но скорее поскольку он есть высочайшая причина вещей, знание которой причиняет сущее: ибо так он есть основание и свет всех знаемых, как искусство есть основание и свет всех искусственных вещей. И поэтому говорит Аверроэс в комментарии на одиннадцатую книгу Метафизики Аристотеля, что вопрос о божественном интеллекте желаем быть знаемым всеми людьми. При этих началах знания и цели, так имеющихся и не различающихся, в промежуточных вещах наибольшее различие: ибо некоторые насилием страстей совершенно отводятся от занятия знанием. Некоторые же, следуя больше благу природы, приходят к исследованию и занятию: и из них, чей интеллект чист и несмешан, сложение тонкое по виду тепла и светлой влаги, не постоянной через холод замораживающий, и не возмущенной через тепло смешивающее, те хорошо и охотно занимаются божественными и тонкими и великими вещами. У кого же орган воображения подготовлен к принятию фигур через умеренно сухое и сложное, не замораживающий холод, и интеллект обращен к нему, те радуются доктринальным и математическим занятиям и подобному. У кого же мозговой и хорошо чистый орган чувства с светлым духом, несмешанным и не ленивым через холод замораживающий, и орган воображения, следовательно, будет не хорошо удерживающий фигуры, и интеллект обращен к субъекту, те имеют приятные естественные спекуляции. У кого же духи заморожены и недостаточно ясны из-за холода сгущающего, те занимаются теологическими знаками и задерживаются на них, и не углубляются в какую-либо спекуляцию истины. Об этом и подобном в Физике определено нами, где мы говорили о сложениях органов и о природе обитаемых мест. Из приведенного, следовательно, ясно, что первое начало знания в знающем есть природное желание, которым все люди по природе желают знать.

ГЛАВА VI. О началах, согласно которым наука впервые присуща знающим, которые суть чувство, память и разум.

После этого следует исследовать способности, согласно которым наука присуща знающему. Скажем же, что животные происходят или порождаются имеющими чувство: ибо акт животного есть чувствующая душа, и чувствовать согласно способностям чувственной жизни для самих чувствующих душ есть бытие. Первый же акт этого у животных — как сон, а чувство — как бодрствование. Итак, сначала животные происходят имеющими чувство, в котором навык чувства подобен сну: и затем пользуются чувством, как бодрствование есть распространение чувств вовне к чувственному. Поскольку же первая способность познания и первая согласно нам потенция чувствования есть способность чувствующего, откуда впервые возникает наука в нас, и первое первое есть иметь чувство, и первое восприимчивое этого познания происходит из рода животного, а не из конституирующего различия человека, исследуем, какое чувство первым дает способность и потенцию знания. И из того, что определено во второй книге о Душе и в книге о Животных, ясно, что это чувство есть осязание, которое есть основание других чувств, и оно есть то, чье сложение мягкое и удаленное от крайности противоположностей приходит к середине, которое от умеренности и кризиса умеренности несколько приближается к умеренности неба: и поэтому получает начала в некотором подобном двигателю неба: и поэтому имеющий способность знания и от мягкости может в нем течь животный дух, который несет формы чувственного познания, и в отношении этих двух совершается восприятие чувственного познания в отношении принятия.

Но поскольку знание не совершается через единичное восприятие чувственного, но скорее из двух других вместе с этим, из которых одно есть удержание принятого подобного чувственного, потому что универсальное есть принятие одного из многого существенно подобного, удержание же ранее принятого с позднее принятым: и этих двух с третьим и четвертым и далее принятыми не происходит иначе как через память: и одно принятие обо всех них не происходит иначе как через разум, через которые три наука присуща знающему, необходимо нам различать в родах животных и видеть, в чем сходятся эти три начала знания. Скажем же, что, как мы сказали, животные согласно своему роду, имеющие чувство, порождаются, хотя некоторые из них мало пользуются чувством согласно очевидной жизни чувства. Но некоторым животным от чувства, совершенного в акте, память не создана: потому что они не удерживают воспринятое чувственное из-за водяной холодности или землистости своего сложения, которые делают неподвижным животный дух, несущий чувственные формы, как ясно в родах мух, которые, отогнанные опахалом, тотчас устремляются, забыв о вреде, и не возвращаются к определенным причинам, и не кажутся имеющими что-либо подобное памяти: и поэтому все такие не имеют никакого провидения или благоразумия, но из одного чувства преследуют удобное в чувстве и избегают неудобного. Некоторым же от чувства, совершенного в акте, создается память ранее принятого чувственного: и поскольку память есть не только сокровищница и накопление форм чувственного, ранее принятых, но также интенций полезного и вредного, доброго и злого, друга и врага, и тому подобного, принятых с чувствами через оценивающую способность, как мы доказали в нашей книге о Памяти и Припоминании. Поэтому одни животные имеют благоразумие, имея управление жизнью из памяти, другие же, обладающие только чувством, неблагоразумны. Я называю помнящих благоразумными не согласно совершенному основанию благоразумия, которое есть деятельный навык с истинным разумом о том, что в нас способствует жизни. Но не имеющие истинного разума пользуются памятью вместо разума и некоторым образом упорядочивают удобство своей жизни через некоторое подобие гражданственности и счастья, как можно видеть у пчел, журавлей и многих подобных животных: но как пчелы, так и журавли обладают только памятью. Знак этого — то, что они возвращаются из далеких мест, куда переносятся, к своим жилищам и домам.