Альберт Великий. Метафизика. Том I. Книги I–V

Есть же еще другое различие животных, не согласно памяти и чувству, через которые животное есть животное, но согласно двум сказанным, и согласно участию в слухе, не во всем, но в некотором его основании. Случается же двояко участвовать в слухе. Одним способом согласно соединенной с чувством пользе полезного, и согласно этому звук или голос слышимый есть как бы выдающий то, относительно чего есть аффект, как мы видим птиц, убегающих или слетающихся на услышанные грустные или радостные щебетания. Другое участие в слухе, поскольку слух есть восприятие имен, означающих вещи: и таким образом некоторые животные, как мы видим, участвуют в слухе с памятью, которая предполагает у себя чувство животности, и оказываются более способными к обучению, чем те, которые не имеют способности запоминать такого рода слышимое. Ибо эти животные, слыша звуки и имена, сохраняют их в памяти и на подобные голоса или звуки совершают многое, подобное действиям обучения. Обучением же здесь мы называем всякое учение, принятое через слух, как и сам слух называется способным к обучению: и мы не обращаем здесь внимания на свойство учения или обучения, которое интеллектуально, но называем обучением образование через чувственные знаки, как обучаются собаки, обезьяны, попугаи и тому подобное. Поскольку же такое образование относится к двоякому искусству, а именно свободному и механическому, кажется, что многие животные посвящаются в некоторые свободные искусства, как танцы, пляска, или беспокойство, или что-либо подобное: немногие же в механические. Ибо некоторая обезьяна подражает некоторым механическим из-за своего приближения к человеческому подобию. Свободными же искусствами я называю те, которые мы хотим ради них самих, а не ради другого, как искусство музыки, пляска, танец, кулачный бой, турнир и прочее подобное, упражнениями в которых мы наслаждаемся. Механическими же называю те, которые мы ищем не ради них самих, но ради пользы другого, как изготовление не ради изготовления, но ради меча: сапожника ради башмака, и тому подобное. Многое об этом достаточно рассмотрено в Этике.

Есть же различие между благоразумием и обучением согласно тому, о чем они и из чего они: ибо благоразумие есть некоторая проницательность относительно способствующего жизни, существующая из памяти удобного, принятого с чувством, совершенным в акте чувственного. Обучение же есть проницательность относительно того, о чем искусство, из памяти звуков, поскольку они суть знаки вещей через модус понятия и имен: следовательно, те животные имеют благоразумие, но не обучение, которые способны к запоминанию, но не могут слышать звуки, поскольку они суть знаки вещей через модус имен, как пчелы, которые, хотя и слышат звуки, однако не слышат через вышеуказанный модус слуха, и если есть какой-либо другой род животных в этом: ибо такой слух звуков совершается не простым слухом, но силой оценивающей способности, некоторым образом обозначенной через имя или через звук по модусу имени. Научаются же некоторому обучению все животные, которые наряду с памятью, сохраняющей интенции и знания вещей и имен, имеют также вышеупомянутое чувство слуха.

Из всего вышеприведенного заключается, что некоторые животные живут в управлении своей жизнью только воображениями и воспоминаниями. Мы сказали в науке о Душе, что воображение есть сохранение видов чувственного, поскольку они суть образы вещей: и таким образом нечто памяти есть воображение. Память же есть накопление удобного и неудобного для жизни, к которым стремятся через движение: и поэтому интенции перипатетическими философами называются такими. Эти животные, которые из таких вещей принимают управление жизнью, мало участвуют в опыте: потому что поскольку в опыте есть два, одно как бы формальное, которое есть принятие подобного из многого, другое материальное, которое есть память, способствующая, они не участвуют в опыте иначе как согласно тому, что в них материально, как мы сказали в науке о Животных, что птица, сражающаяся со змеей, почувствовав себя раненой, берет дикий латук и возвращается к бою. Но род человеческий во всем своем разнообразии силен в управлении своей жизнью искусством в делании, потому что искусство есть с определенным разумом деятельный навык, и силен разумами в действиях и созерцаниях: и об этом в Этике определенно нами: ибо люди, хотя имеют одну природу согласно определенному виду, однако во многом имеют широту согласно способностям души, сложениям и местам обитания. Но во всей этой широте и объеме они участвуют в искусствах в общении и в разумах в созерцании и в обычае согласно добродетели. О способностях, следовательно, или относящихся к природе, через которые совершается принятие знаемого, определено таким образом.

ГЛАВА VII. О том, что формально порождает в нас науку, каковые суть опыт и универсальное.

Поскольку же универсальное есть начало искусства и науки, и универсальное сказывается двояко, одним способом поскольку оно есть во многом смешанное и смутное в них, поскольку оно есть бытие многого, каким образом и согласно чувству оно более известно, как показано в первой книге Физики, другим же способом поскольку оно есть о многом одно, отделенное разумом от них, необходимо снова сделать определение о начале порождения науки, которое формально порождает ее в нас: это же есть универсальное: таким образом мы ни в чем не погрешим, когда и согласно силе природы, и согласно тому, что формально завершает порождение науки, покажем. Ибо поскольку эта наука укрепляет всякую науку, ничего не принимая ни от какой, но всем даруя укрепление, необходимо, чтобы то, что сказано, было преподано в этой науке: здесь, следовательно, начало науки обоими вышеуказанными способами определим. Скажем же, что поскольку род человеческий силен искусством и разумами, что в порождении искусства и науки, которая через разум присуща людям, обладающим совершенной памятью, происходит из памяти ранее принятого через чувство и с чувством опыт той же вещи по виду. Ибо многие воспоминания, принятые в подобных действиях, создают в людях потенцию одного опыта. Потенцию же я называю не акт: потому что, как мы помним, учили в Этике, как двойственен акт в физике, один смешанный с потенцией, несовершенный и несовершенного акта, который есть движение, и другой несмешанный с потенцией и завершенный, завершенного и совершенного акта, который есть форма: так и двойственен акт в способностях души, один смешанный с потенцией, несовершенный и несовершенного акта, который не укрепляет потенцию, как мнение, которое еще колеблется к противоположному, как и сама потенция есть противоположностей, и это как бы материя: и другой, который чист, не имеющий ничего от противоположного, полностью завершающий потенцию, как наука, интеллект и мудрость: принятие же универсального в единичных, смутного и смешанного, есть несовершенный акт, и поэтому имеет основание и подобие потенции. Поэтому сказано, что многие воспоминания одного и того же чувства универсального, в них смешанного и смутного, рождают потенцию опыта, а не простой и совершенный акт: и поскольку потенция опыта так есть несовершенный акт, она почти есть наука, как движение в физике почти есть форма, и в конце движения, в котором цель есть движение согласно движению, есть форма, и так опыт в конце опытного делания, в котором он есть, но достаточно опытное бытие есть наука.

Есть же опыт также подобен искусству, однако не искусство: ибо искусство есть то, что в делаемых вещах с универсальным истинным разумом, которое через модус акта присуще искуснику. Опыт же есть управляющее дело через принятие смутного в них, и поэтому потенциально управляет: поэтому часто ошибается из-за недостатка управляющего, и не только из-за недостатка вещи, относительно которой дело. Искусство же никогда не ошибается из-за недостатка управляющего: потому что это есть разум определенный и истинный: но ошибается иногда по совпадению из-за недостатка тех, в которых состоит делание: поэтому цель в нем, если относительно случайного ничего не опустил, всегда достигает искусник, как говорится в Топике. Поскольку же, как мы сказали выше, некоторые животные согласно части участвуют в опыте, люди же согласно совершенному, случается и приходит к людям наука и искусство через опыт, как в физике приходит форма через движение, наука — в опыте созерцаемого, искусство — в опыте делаемого. Опытность делает искусство, как говорит некоторый философ, правильно говоря, но неопытность делает случай. Ибо как в физике случай есть причина по совпадению в том, что делается ради чего-то, так в действиях того, что делается нами, все делается ради чего-то, потенция опыта сделала причиной самой по себе того, что делается нами ради чего-то: и это есть искусство, управляющее и направляющее дело к цели.

Неопытность же, если достигает цели без управляющего целью, случается: и это происходит случайно, как неопытный иногда исцеляет: исцелять же не намереваясь, но случайно давая лекарство, совершенствующее здоровье. Искусство же возникает и порождается, и совершенствуется в нас, когда из многого, не смутного, уже некоторым опытом через назначение универсального интеллекта через истинную и определенную причину, одну из всех абстрагированную, происходит принятие универсального о существенно подобном, в котором доказывается отсутствие исключения: и тогда потенция опыта приведена к завершенному и очищенному акту. Есть также простое, которое ранее в смешении многого было принято. Необходимо же, чтобы универсальное само по себе существенно было подобием многого из них: потому что если бы многое объединялось с одним по совпадению, а не само по себе, они не создали бы одного действия и не породили бы одного определенного понятия о себе. Ибо иметь принятое понятие, что Платону и Сократу и многим другим того же сложения и возраста и места и диеты и упражнения и состояний души и периода и всего такого относительно этой болезни и от той же причины и тех же симптомов страдающим и трудящимся это принесло, как скамонея для очищения желчи, и что каждое доказано находиться во многом без исключения, есть опыт. То же, что универсально всем принесло такого рода, которые определены согласно одному виду сложения и страдали этой во вся подобная болезнь, как если принесло подобным по природе подобным флегматикам, то есть от флегмы страдающим, или холерикам, или от жара крови, или от интенсивной или сожженной меланхолии лихорадящим, есть искусство: потому что это принято с истинным и определенным разумом. Это, следовательно, есть в людях порождающее науку и искусство.

ГЛАВА VIII. В которой разрешается сомнение о том, всегда ли наука и искусство порождаются из опыта.

Возможно, кто-нибудь усомнится в сказанном, потому что не всегда наука и искусство, кажется, порождаются из этого. В доктринальных науках ведь не много нужно опыта: ибо в одном увиденном треугольнике, что он прямолинейный, имеющий три угла, равные двум прямым, через необходимый разум имеется знание обо всех: в некоторых же и в одном невозможно испытать, как что неподвижные звезды над полюсами круга знаков совершают круг за тридцать шесть тысяч лет: это однако достоверно и через доказательства знает астроном. Далее, поскольку универсальное есть существенное подобие, смешанное с единичными, возможно, кому-нибудь покажется, что принятое в одном через основание подобия принято во всех, поскольку у тех, у кого одна общая природа, одно действие этой природы. Все же такие сомнения принимают одно решение, которое, как мы помним, мы высказали в Этике: что математические науки не нуждаются во многом времени и опыте: потому что такие вещи доказываются через причину «почему» и отделены: и поэтому в таких преуспевают юноши: и так в материи неба, орбит и движений звезд, которые имеют регулярное движение через градусы и части неба: и поэтому, приняв время движения на один градус, знается время всего движения. Эти же и все подобные вещи суть из тех, о которых есть наука, поскольку наука есть собственный эффект доказательства: и поэтому мы не вообще сказали, что наука согласно истинному основанию науки нуждается в опыте: но в искусственных и физических и мудрых вещах иначе, потому что в них из вещей, около которых они, велика иногда перемена: поскольку они случайны, и иногда велика и превосходна над нами высота, как в мудрых божественных вещах: и поэтому те, прежде чем может произойти принятие универсального, часто и старательно нужно испытывать: поэтому вообще искусство порождается от опыта, не вообще наука: и это есть решение Аристотеля, как ясно вглядывающемуся в Этику. Ибо во всех этих вещах подобное принятие не очевидно, пока не доказано для единичных: и не очевидно знается, когда в одном принятое, будет ли оно таким же образом в другом.

А то, что говорят друзья Платона, что всякая наука есть в душе и не принимается никакая через опыт и учение, не имеет сильного основания. Ибо то, что они говорят: ищущий через опыт либо находит знаемое универсальное, либо не находит. И если не может найти, тщетно исследование. Если же найдет, через нечто знает, что нашел, когда находит, или не знает, что нашел, и тогда никогда не прекратит там от исследования. Если же через нечто знает, поскольку не знается иначе как через подобное, необходимо, чтобы подобное тому, что он находит, он уже имел внутри: следовательно, всех вещей, которые могут быть найдены, уже прежде внутри суть подобные навыки: две же во всем подобные и одного вида качества и формы не могут согласно одному и тому же в одном и том же возникнуть: поскольку же в душе согласно интеллекту есть подобный искомому навык, через опыт и учение ничто не порождается в душе, но через такое душа возбуждается к припоминанию того, что она прежде знала. И это говорит Боэций в третьей книге Утешения философией, говоря, что если муза Платона возглашает истину, то, что каждый учит, он вспоминает, забыв. Все же это обманы ошибочные: потому что это истинно, что как в всемогуществе акт чего-либо предшествовал начало того акта, так и в возможном интеллекте согласно смутному началу предсуществует понятие искомого: иначе ведь он не был бы собственной потенцией, способной совершенствоваться этим актом: и в этом отношении в ней суть знания или понятия достоинств, которые каждый одобряет, услышав: и не нужно для этого понятия делать что-либо через опыт или учение, кроме знания терминов. Это смутное знание, следовательно, есть в интеллекте, как форма через начало потенциального бытия есть в материи: как же материя через такое возможное смутное бытие не выходит в акт иначе как через нечто действующее, которое есть в завершенном и определенном акте: так и возможный интеллект не выходит в акт из смутной формы знания иначе как через нечто, что есть в завершенном и определенном акте: и это есть опыт универсального вида, движущий, или учение, движущее знаком вида. Но здесь мы не говорим о порождении науки через учение, потому что мы имеем в виду первое порождение науки: и это не происходит через учение: потому что доктринально не порождается наука, пока не порождена в душе учащего. Как же возможность материи успокаивается и определяется в конце движения, достигая завершенного акта, так определяется смутный и потенциальный акт к знанию искомого, и знает, что нашел то, что ищет, через то, что определяется к виду искомого. А то, что они говорят, что не знается иначе как подобное подобным, я говорю, что это воистину истинно: но таким образом, что знающий знает подобное, однако несовершенно через смутный навык знает, несовершенно и смутная форма подобна. Когда же совершенно знает, совершенная и согласно определенному виду становится подобной: но Платон этого не рассмотрел, и поэтому назвал формы потенции началом порождения и науки: об этом в подходящих местах и временах в последующем мы тонко исследуем.

ГЛАВА IX. О сравнении искусства и науки и опыта согласно сходству и различию.

Таким образом, определив порождения искусства и науки согласно способностям природы, которыми согласно первым принятиям они происходят в нас, мы исследуем сходства и различия искусства и опыта, чтобы лучше было понято собственное бытие каждого из них. Скажем же, что опыт, кажется, ничем совершенно не отличается от искусства в том, что оба этих принятия или познания относятся к акту, который называется действие, существующее около единичных: ибо акт, хотя и сказывается многообразно о завершении и собственном действии завершенного, которое от акта получило имя, и о действии, здесь однако мы принимаем акт не иначе как для действия. Это же сходство доказывается из самих определительных оснований имен, потому что опыт есть познание единичных, принятое из умноженных воспоминаний, около которых акт: искусство же, как мы сказали в VI книге Этики, есть с определенным разумом деятельный навык. Но если мы обратим внимание на успех в делах, который в достижении цели дела, будет различие между опытом и искусством в том, что опытных мы видим больше преуспевающими в достижении цели дела, чем тех, кто без опыта имеет разум искусства. Причина же этого та, что, как мы сказали, опыт есть познание единичных в одном подобии воспоминаемого: каковое подобие не отделяет от них, и таким образом управляющее в нем соединено с теми, около которых акт: искусство же есть принятие универсалий, отделенных от единичных, которые не иначе как потенциально относятся к единичным. Акт же и порождения всех вещей, будь то сами по себе или по совпадению, будь то искусственных или естественных, около единичного этого показанного того: и это доказывается индукцией в одном: и этого достаточно, поскольку во всех вещах одно и то же основание совершенно. Ибо тот, кто лечит, исцеляет человека не иначе как по совпадению, но сам по себе исцеляет либо Платона, либо Сократа, которому случилось быть человеком. Если же мы положим самого по себе лечащего и исцеляемого, мы говорим, что этот врач согласно медицине как здесь и теперь действующий исцеляет этого больного, как здесь и теперь больного. Поскольку же бытие человека, поскольку этот исцеленный человек есть, есть бытие формы человека как бытие, и так бытие этого человека как субъекта или совершенного через само бытие, поскольку оно есть бытие этого как субъекта, есть бытие материи и сложенной из противоположностей: и так оно относится к болеть и исцелять и быть здоровым: потому что так от него отнимается нечто и нечто приводит и не через то, что есть бытие человека как формы и причины. Хотя, следовательно, врач действует около состояния бытия этого человека согласно бытию этого человека, однако он действует около бытия человека, поскольку оно есть бытие человека, не иначе как по совпадению: потому что он действует около того, кому через бытие этого человека случилось быть человеком. Если, следовательно, без опыта кто имеет разум искусства, то, что в универсальном принято и универсальное некоторым образом знает, но это в универсальном единичное игнорирует, многократно, если он врач, леча, ошибется. Я же говорю, что единичное в универсальном, которое должно быть принято, игнорируется: потому что хотя искусство есть деятельный навык с определенным разумом, определенное действие, которое направляет в деле искусства, есть универсальное деятельное или практическое: поэтому частное, к которому должно быть применено это универсальное, практически принять необходимо: и таким образом часто игнорируется, даже если знается теоретически: потому что не знается способ, которым должно быть приготовлено или дано. Поскольку же единичное само по себе излечимо, а универсальное нет, но по совпадению, больше преуспеет опытный в единичных, чем имеющий разум искусства без опыта, универсальную потенцию, только к частному применимую: и около которого универсальное не есть действие иначе как по совпадению. Из этого же понимается, что поскольку, возможно, в единичных, действуя смутно некоторым обычаем воспоминаемого и чувств, собирается, что познание опыта движет к делу как форма, порожденная смешением привычки и познания, и так движет по способу природы: потому что форма привычки переходит в природу: ибо как некоторая природа движет, как мы сказали в книге о Памяти и Припоминании: и с этой стороны, как природа, она вернее всякого искусства, и поэтому полезнее достигает цели дела. Искусство же не направляет иначе как некоторая практическая наука, и поэтому если без опыта, часто ошибется.

Хотя же таким образом опыт превосходит искусство полезностью дела, однако, напротив, искусство превосходит опыт благородством познания. Ибо знать и слышать, то есть судить о слышанном и возражать на сказанное, мы считаем более через искусство, чем через опыт. И при этом мы полагаем, что искусники, имеющие разум искусства, мудрее, чем опытные, так как всякая мудрость любой вещи больше следует за самим знанием основания, чем за опытностью в единичных. Причина же этого та, что искусники знают причину, которая есть основание делаемого: те же, то есть опытные, не знают причины. Ибо опытные имеют знание не причины, но только что так происходит, но почему так происходит, не знают. Искусники же, если совершенно имеют разум искусства, знают причину действующую, и материю, и «почему», то есть цель, то есть тот разум, который направляет в деле искусства. Отсюда зодчих, о которых мы определили во II книге Физики, мы обозначаем самим именем главенства как больше знающих, означаем, что они благороднее в каждом роде искусственных вещей: и их мы означаем самим именем главенства как больше знающих и что такие искусники мудрее. Причина же этого обозначения та, что зодчие знают причины сделанного или искусственного: ибо иначе они не имели бы определенного разума: они, следовательно, больше знают, чем те, кто называются ручными искусниками или обычными, которые не рассматривают в искусственном материю и действующую причину, в каких движениях они происходят, но только вид или форму фигуры, и пользуются ими в деле, как воин пользуется мечом, а моряк рулем. Ибо поскольку зодчие действуют разумно, зная действующую причину, и материю, и форму, и цель, обычные или ручные искусники действуют не иначе как пользованием формы для действия, как действуют неодушевленные вещи через форму, положенную в акте действия, как огонь жжет: но в этом есть различие, что неодушевленные и одушевленные, не познающие душой, а также одушевленные, которые имеют познание, но не способны к искусству, потому что никоим образом не участвуют в разуме, действуют через свою форму: поэтому как природа действует: или если душа действует, она действует не иначе как по инстинкту природы, как растения и чувствующие существа: но ручные искусники, хотя и имеют нечто от познания, поскольку познают вид, не поскольку он вводится из материи или в материи движениями действующего, но поскольку он относится к действию, свойственному этому виду, однако действуют как бы из привычной формы, которая приобретается упражнением. И это больше определяется к действию: и такого рода обозначения мы делаем не как искусников более мудрых в том, что они практики или действующие, но скорее в том, что они имеют универсальный и определенный разум, познают действующую причину, и материю, и цель. Поскольку же опыт действует так, как обычный [искусник], как ясно из сказанного, искусство же — через разум и причину, искусство более приближается к знанию и мудрости, чем опыт: и таким образом искусство благороднее опыта по благородству познания.

Далее, вообще универсально признак знающего — уметь доктринально учить своему знанию через причину и разум: так же может учить искусство, а не опыт: и поэтому мы понимаем, что искусство более есть наука, чем опыт: ибо искусники могут из навыка искусства учить вышеуказанным образом, и подобно зодчие: а те другие, которые называются опытными и ручными искусниками или обычными, учить через причину и разум не могут.

Кроме того, мы не говорим, что мудрость или наука состоит в чувстве, хотя познания единичных в чувственном более свойственны, чем познания универсалий: потому что универсальное не познается ими иначе как смешанное с частями, как мы сказали в начале Физики: но единичное, воспринятое чувством, само по себе судимое согласно причине, по которой есть вещь, которая есть, ни о чем не сказывается: ибо чувство не возвещает, почему огонь горяч, но только возвещает, что он горяч. Итак, подобное тому, что около единичных, говорящее «что», а не «почему», менее имеет подобия с наукой и мудростью, чем то, что около действия единичных, говорящее причину и «почему»: и таким образом опыт менее имеет подобия с наукой и мудростью, чем искусство, как ясно из приведенных выше оснований.

ГЛАВА X. О сходстве и различии искусства с искусством в удивлении, которым оно подражает мудрости, и в различении от других.

Как мы уже сказали о сходстве и различии искусства и опыта, так теперь для совершенства учения назначим сходство и различие искусства с искусством, чтобы видеть, какое из искусств более подобно мудрости, какое мудрейшее у греков, арабов или философов более называется мудростительным, какое согласно истине называется более подобным мудрости. Скажем же сначала, в чем всякое искусство сходится со всяким искусством. Поскольку же, как доказывается из предыдущего, универсальное есть начало искусства и науки, подобает, чтобы тот, кто какое-либо искусство через изобретение чувств, то есть через чувственное познание, впервые воспринимает, удивляясь, искал то, что есть сверх общего в людях чувства, то есть чувственного познания, будь то в чувстве, будь то в воспоминаниях, будь то в опытах принятого. Ибо во всяком общем для людей чувственном познании универсальное, смутное и смешанное с чувствами, согласно чувствам более известно, как показано в начале книги о физическом слушании: и это не есть начало искусства и науки, поскольку оно так смешано с единичными, но скорее поскольку оно через очищение сведено к простому разуму и причине: иначе ведь в единичных оно, еще смутное, затемнено придатками материи и изменчиво по бытию, и не может быть началом совершенного и достоверного познания. Искусство же есть с определенным разумом деятельный навык, как сказано в Этике. Поскольку же так удивляется находящий какое-либо искусство сверх общего для всех людей — детей и стариков — чувственного познания, он будет удивляться не только тому, чему удивляется ради какой-либо пользы, относящейся к необходимым для жизни вещам и вспоможениям: потому что выше было сказано, что польза более происходит от единичных, в которых есть действие, чем от универсального: но будет удивляться, как удивляется мудрый, который, удивляясь, ищет первую причину, в которой останавливается доказательство вещи и определенный разум, и будет удивляться, как удивляется различающий от других через «что» и «почему» говорящее определение, которое называется термином, и вещь, которой оно принадлежит, собственными различиями от других отличает. Я говорю, что он должен удивляться не только ради пользы найденного: потому что поскольку в искусстве есть два: оно есть деятельный навык, и так — для пользы жизни: и с этой стороны, поскольку оно действует, должно прежде всего усматривать полезное, около чего и к чему как к цели дела есть дело искусства. Но поскольку это общее у искусства с опытом, и с этой стороны оно действует через форму привычки по способу действующей природы, поэтому этого недостаточно. Но с той стороны, с которой искусство есть с определенным разумом причины, должно удивляться искуснику, как удивляется мудрый и различающий от других, который сверх общего всем удивляется чувственному познанию. Это, следовательно, есть то, в чем всякое искусство сходится со всяким искусством.