Альберт Великий. Метафизика. Том I. Книги I–V
- -
- 100%
- +
Различие же искусств — в способе этого удивления: поскольку, когда многие искусства найдены через изобретение, некоторые — для необходимого или полезного для гражданской жизни, как называемые механическими, которые суть ткачество, шерстобитство, военное дело, зодчество и тому подобное: некоторые же — для введения или вспоможения наукам, как грамматика, логика, риторика, поэтика и тому подобное, — следует полагать, что такого рода искусства, которые суть сверх общего в людях чувства, как мудрый и как различающий, суть мудрее или более мудростительны: потому что, более возвышаясь от чувства, они приближаются к подобию удивления мудрого и различающего от других: и это ради того, что свойственно тем, то есть мудрому и различающему от другого, — они не для какой-либо пользы, потому что они не в единичных, в которых совершается всякое действие пользы. Всякое же удивление мудрого и различающего есть причина, показывающая «что» и «почему»: и это состоит в созерцании, не в действии. Знак этого — то, что такого рода мудрые и различающие науки найдены после того, как все искусства, существующие для пользы, и все науки, вспомоществующие обучению, уже были найдены или изобретены: ибо если бы не были изобретены искусства, сохраняющие гражданственность, не было бы досуга и свободы исследования при недостатке необходимого для жизни: и если бы не были изобретены науки, вспомоществующие обучению, не было бы надлежащего способа исследования: и поэтому, если бы те не были прежде найдены, бесполезно было бы старание удивляющегося и исследование искания. Дальнейший знак этого — то, что такие науки, не относящиеся к пользе и не вспоможению, но сами по себе ради самого знания желаемые, впервые найдены в тех местах, где, когда все для удобства и вспоможения уже существовало, впервые занимались первые философствующие: и это около Египта и в Египте, где впервые утвердились искусства математические, доктринальные, доказательные: там ведь народ жрецов, одаренный свободными владениями, свободный от забот, получил позволение заниматься. Так, следовательно, различается искусство от искусства в отношении большего и меньшего приближения к удивлению, мудрого и различающего от других. В Этике же, в шестой книге, где определено об интеллектуальных добродетелях, сказано, в чем различие искусства и науки, и там же определено обо всех навыках, которые суть подобных родов с этими, поскольку они интеллектуальны.
Ради чего же мы теперь ввели эту речь, — это то, что поскольку мудрость есть вся добродетель и последняя возможность всякой науки, необходимо, чтобы та, которая просто называется мудростью, была около первых причин и начал. И это, конечно, все полагают. Искусник же более около причин, чем имеющий только опыт или имеющие: среди искусников же зодчий более около причин, чем тот, кто есть ручной искусник или обычный. Все же созерцающие более около причин, чем практические. Ясно же из приведенного, что то, что есть мудрость, есть наука, существующая около некоторых причин, поскольку она около первых причин вещей. И через это же ясно, каким образом мудрость, и наука, и искусство происходят в нас.
ГЛАВА XI. О сходстве искусства с мудростью и наукой, и о различии искусств в большем и меньшем подобии к ним.А то, что первое, в чем сходится всякое искусство, в каком бы смысле оно ни рассматривалось, — это то, что кто бы ни нашел какое-либо искусство, ему необходимо удивляться чему-либо, что есть сверх общего в людях чувства. И я называю чувством не только то, которое сильно воспринимает чувственные виды при предсуществующей материи, но вообще называю чувством всякое даже человеческое чувственное познание, которое, хотя в человеке сильнее, чем в других животных, потому что есть принятие универсального, смешанного и смутного в единичных, однако находящий искусство необходимо должен удивляться универсальному, и причине, и определенному разуму, которые суть сверх всякого познания, принятого в чувствах, через чувство, и воспоминания, и опыт. Ибо все эти три суть в людях чувственного познания. Я говорю, что находящий искусство так необходимо должен удивляться: потому что учащийся и принимающий искусство через учение не так начинает с удивления: ибо тогда он начинал бы с действия, но тотчас от учащего принимает причину: находящий же какое-либо искусство из чувства, и воспоминаний, и опыта начинает с удивления причине универсального и разума — исследовать причину, к которой некоторым борением подвешен, пока удивляется. И поэтому он удивляется в искусстве, которое находит, не только относя это к гражданской или вспомогательной пользе, но необходимо ему удивляться причине и разуму, говорящему «для чего» и «почему», как удивляется мудрый, ищущий первую причину: и как удивляется ищущий определение, которое от всех других отличает определяемое: иначе ведь не было бы найдено искусство, которое есть с определенным разумом и познанием причины деятельный навык. Если же определяется искусство, то оно есть одна из интеллектуальных добродетелей, как сказано в Этике. Итак, в этом сходясь, все искусства в общем различаются тем, что больше и меньше в этом подобны мудрости: ибо когда многие искусства найдены, некоторые — для необходимой гражданской пользы, некоторые же — для вспоможения обучению, следует полагать, что всегда тем более мудры, то есть более подобны мудрости, чем менее они смотрят на пользу, но [смотрят] на то, чему удивляются сверх чувственного познания в людях: потому что, как мы сказали, поскольку в искусстве есть два, а именно определенный разум, который происходит из познания некоторой причины или многих, и делание искусства: делание около единичных, в котором искусство не отличается от чувственного познания опыта, но в познании причины приближается к мудрости. И поэтому чем более возвышается к разуму, который через причину, тем более отходит от чувственного, в котором есть преуспеяние пользы: и поэтому если есть просто познание причины помимо всякого отношения к пользе, которая есть в деле, оно наиболее мудростительно, как говорит Авиценна. Таковы науки метафизические, потому что они просто теоретические: хотя они и могут быть отнесены к делу. Знак этого — то, что после того как все искусства, служащие пользе гражданской необходимости и вспоможению обучения, были найдены, уже около Афин и в других местах начали исследовать те теоретические пользы причин: ибо если бы все другие прежде не были найдены, дух, занятый необходимым, не имел бы досуга для искания оснований мудрости.
Поэтому и Платон в Тимее говорит, что уже из семени Вулкана и из indigenous земли, устроенных Афин, и из избранной юности, организованной для военной службы, и из всего прочего, привлеченного для удобства жизни, освобожденный от забот дух начал философствовать в Афинах и в Академии. Знак этого — то, что в нашем обитаемом мире впервые были найдены науки математические, то есть науки, отделенные от чувств, в тех местах, где впервые свободные от необходимых жизненных забот занимались: поэтому около Египта математические искусства впервые были найдены и утвердились: там ведь народ жрецов, получив от царей свободные доходы, получил позволение входить в школу и заниматься: поэтому Гораций говорит:
«Да будет мне обилие плодов, сам я приготовлю дух».
Поскольку же они существовали там, где уже все, служащее необходимости и вспоможению, было найдено, и у тех, кто имел дух, свободный от забот, ясно, что они были изобретены не для пользы, но скорее для созерцания причин тех вещей, которым удивляются сверх чувственного познания в людях: и они наиболее подобны мудрости. В искусствах же, какие более удивляются причинам сверх чувственного познания, те более мудростительны, как зодчество мудростительнее обычного: и в таких с самого начала удивлялись египтяне. Поэтому и Платон рассказывает, что Солону египетский жрец сказал: «О греки, вы дети, и нет в вас никакой седой мудрости». В Этике же и это уже прежде мы разъяснили: в чем различие искусства и науки, и всех подобных родов, которые входят в общность интеллектуальных добродетелей, там мы назначили различия.
Это же мнение мы здесь ввели не с главным намерением. Но ради того, чтобы мы знали, что всем мудрым кажется, что ту науку, которая среди прочих более называется от мудрости, наиболее должно быть около первых причин, прежде которых нет никаких, и около первых начал. Я же называю причинами вещи, constituting [вещь]: начала же, хотя и сказываются многими способами, однако согласно предложенному намерению мы назвали началами те, которые относятся как первые к некоторым, и все остальное через первое и последующее относится к ним, как есть сущее, и единое, и истинное, и благое, и некоторые другие такого рода. Согласно же этому основанию искусник более участвует в имени и основании мудрости, чем опытные: и зодчий более участвует в нем, чем обычный, который называется ручным искусником, потому что рукой пользуется для дела, которое приготовил искусник, как воин пользуется мечом, который приготовлен кузнецом, не рассматривая в нем ничего, кроме вида и действия: и так спекулятивные науки более участвуют в имени мудрости, чем деятельные, и прежде всех около первых причин будет та, которая сама по себе называется мудростью. Ясно, следовательно, из приведенного, что мудрость есть около некоторых причин и некоторых начал.
ТРАКТАТ II. О СВОЙСТВАХ ЭТОЙ МУДРОСТИ, РАССМАТРИВАЕМОЙ САМОЙ ПО СЕБЕ
ГЛАВА I. Каким образом называется мудрость, а, следовательно, и философия, на основании определений мудреца и мудрости.Поскольку же в этом нашем намерении мы ищем ту, которая носит имя истинной мудрости, нам следует рассмотреть посредством разума, о каких причинах и о каких началах она ведёт речь. Возможно, нам станет яснее, если мы сначала постигнем описания и мнения, которые мы имеем одобренными от древних философов: ведь общее понятие души обладает некой силой, которую каждый одобряет, как только услышит.
Ведь все древние в философии единодушно передали, что мудрым мы называем прежде всего того, кто знает всё, как подобает, и не имеет знания о каждом из них в отдельности. Ибо тот, кто знает всё, не может знать всё иначе, как из того, что есть причина всего, а не причина одного и не причина другого: и эти причины всего суть не что иное, как те, которые суть причины не сущего согласно бытию, но согласно тому, что оно есть акт простой сущего самого по себе, поскольку оно сущее: ведь только они суть причины всякого бытия и не имеют других, прежде себя. И знает этот [мудрец], как сказано, убеждённый не другим, но ради самого знания рассматривающий то, что не подобает физику или метафизику, который то, чем он знает, — бытие и subsistere или entitatem — предполагает от этого Философа: и это потому, что он наиболее восходит сверх общего в людях чувственного познания, не имеет знания о том, что знает, согласно каждому чувственному: ибо не принял универсальное в чувствах смешанное, как чувствующий, и помнящий, и опытный, но скорее знает то, что знает, через первые причины сущих. Это, следовательно, есть одно принятие мудреца, принятое со стороны среднего, через которое он знает абсолютно отнесённое к знаемому, которое знается через него, поскольку оно само по себе и не через другое, прежде себя принятое, делает знающим.
Затем же вторично и в менее собственном смысле мы называем мудрым того, кто познаёт то, что познаётся с двойной трудностью: потому что оно и трудно для человека познать, и трудно познать само по себе. Ибо то, что трудно для человека, наиболее удалено от чувства: и это суть правильно начала, прежде которых нет ничего совершенно: их-то человек познаёт с трудом, потому что разум человека по природе познаёт с непрерывным и временем. Но эти умопостигаемые [вещи] согласно божественному разуму суть, который один есть место такого рода чистейших истин. И они также нелегки для познания сами по себе и для божественного разума: доказательство этого в том, что, поскольку есть две вещи, трудные для понимания сами по себе, одна трудна для понимания из-за своего несовершенства, другая же из-за своего совершенства. Из-за своего несовершенства нелегки для познания всё то, что не имеет начала понимания, которое есть форма, совершенного, но весьма смешано с потенцией, как материя, движение и время: из-за своего же совершенства нелегки для различения то, что предшествует всякому началу понимания, как Бог богов Господь, который не понимается и не описывается иначе, как через форму своего первого или второго причинённого, и так далее: и поэтому Философ говорит, что он не имеет имени и что языки недостаточны для его описания: и такого рода [вещи], насколько возможно, разъясняются в этой науке. Итак, это есть понимание мудреца, и оно дано соразмерно познаваемому, свойственному ему, и человеческому разуму, который его воспринимает.
Ещё же мы называем мудрейшим относительно всякой науки того, кто наиболее достоверен и наиболее сведущ в причинах, в том, что он называет те причины, которые более суть причины, чем другие: и это понимание мудреца принято прежде в знании, чем в действии. Более достоверными же являются причины, которые удостоверяют из более существенного, и наиболее сведущи в причинах те, кто называет причины причин в том, что они суть и в том, что они причины. Очевидно же даже мало знающему, что те [причины], которые удостоверяют из того, что суть причины бытия, поскольку оно есть простое бытие всех вещей, более удостоверяют из существенного, чем те, которые удостоверяют из того, что постигается с материей подвижной или количеством: ибо те не относятся к бытию, поскольку оно есть бытие, но относятся к некоторому способу бытия. И тогда тот наиболее сведущ в причинах: ибо он указывает причины, которые более всего влияют на всё, поскольку влияют, тогда как другие не влияют, и ни одна из других не влияет без них: ибо причины простого бытия суть субстантифицирующие и причиняющие бытие любому бытию, поскольку оно бытие, как очевидно в подвижном теле: ибо оно само не имеет бытия от начал движения и изменчивости, поскольку его бытие по природе предшествует им: но имеет его от начал субстанции, поскольку они начала субстанции и начала движения или бытия: и то, что они начала, они имеют от начал самого бытия: и так очевидно, каким образом начала бытия более суть причины, чем другие начала. Я же называю простым бытием не универсальное бытие, но бытие чего угодно, не постигаемое с величиной и материей, подлежащей движению через начала движения. Ибо начала этого бытия суть начала, от которых все другие начала имеют и то, что они суть, и то, что они начала.
Итак, при таких предположениях о мудреце мы говорим, что та наука есть истинная мудрость, которая сама по себе есть наука, так что она сама есть причина себя самой, то есть та, которую мы ищем знать и желаем ради неё самой, и цель которой, ради которой мы желаем знать, находится в самой науке: ибо, как очевидно из уже сказанного, наука не может быть причиной своего знания, но от какой-либо из других [наук] она принимает нечто доказанное и утверждённое в бытии, но скорее та, от которой она это принимает, будет для неё причиной знания, и тогда она не будет последней в знании и силой мудрости. Однако это уже определено в Этике. Но необходимо, чтобы она сама из всех начал была для себя причиной знания.
Кроме того, если она желанна не ради себя самой, то необходимо, чтобы она не была мудростью: ибо если допустить, что она ищется и желается ради чего-то другого полезного или того, чему она помогает, то та, ради которой [она ищется], будет выше и достойнее, чем она: следовательно, эта будет силой науки и последней, но скорее та, ради которой эту ищут: это же против гипотезы: поскольку мы полагаем эту мудростью: следовательно, она не будет ради другого чего-то: ибо определение мудрости, как определено в Этике, состоит в том, что она есть сила науки о последнем и наибольшей силы познаваемом: ибо это более имеет имя мудрости, чем те науки, которые ищутся ради каких-либо полезных [вещей] и служат другим случайным [вещам]. Так, следовательно, эта наука поистине и собственно носит имя мудрости.
ГЛАВА II. И есть через решение сомнений отступление, разъясняющее то, что кажется противоречащим введённому об определении мудрости.Возможно, кто-нибудь усомнится, истинно ли, что мудрость — о началах всего и не имеет знания относительно каждой вещи: ведь и в Логике, и в Этике доказано, что через наиболее общие высказывания ничего достоверного не высказывается, и через наиболее общее не знаются определённые вещи и в собственной природе, разве что в потенции: и это есть несовершеннейший род знания: и если та наука, которая устанавливает начала всего, познаётся более несовершенным образом, следует, что вообще ничего совершенным образом не познаётся. Кроме того, если она удостоверяет из такого, то никогда не удостоверяет: ибо то не обратимо и не близко, но есть причина, без которой нет вещи, но не причина, ради которой есть вещь. Кроме того, если эта наука такова, тогда познанное всех других наук будет содержаться под познанным этой науки, как вид под родом: и это кажется неудобным, потому что дело одного и того же — определять вид и род. И такого рода сомнения выдвигают неопытные, которые все нетрудно решить, если вернуть в память то, что определено. Ибо начала всего называются так не по общности рода всего сущего, но по влиянию причинности, как мы показали, что начала того, что есть акт и следствие простой сущности, не постигаемой с величиной и временем, дают причину и бытие началам сущего, определённого количеством и движением: и не может быть познано подвижное бытие, поскольку оно есть истинное и первое бытие, иначе как через такого рода начала бытия: и начала подвижного, поскольку оно подвижно, не могут быть началами, если они не утверждены и положены в бытии началами истинного и чистого бытия: и это есть совершеннейший род знания. Очевидно также, что они существенны и обратимо принимаются с первым и истинным бытием, и что они суть причины, которые определяют что и почему есть бытие вещи. Поскольку же определённое величиной и определённое количеством или противоположностью некоторое бытие добавляет к простому бытию, которое не содержится под бытием как вид под родом, но относится к нему через добавление, поэтому не все другие науки суть части этой, как виды суть части рода: и поскольку у того, что добавляет подвижное к бытию, начала и причины, страсти и части собственные, поэтому требуются специальные и определённые науки о том, что этой [науке] не подчинено. Ибо в подчинённых науках из начал и собственных причин подчиняющей науки заключаются страсти подчинённых, как очевидно в перспективе и геометрии: ибо в перспективе количество видимой вещи доказывается через количество угла, заключённого в глазу треугольника, основание которого — видимая вещь: количество же угла не знается иначе, как через начала геометрии: подобно и в других. Так же начала истинного и чистого простого бытия не относятся к страстям тела подвижного, поскольку оно подвижно, или к страстям количества измеримого, поскольку оно измеримо: но сообщают бытие таким [вещам] только начала чистого бытия, и утверждённые в бытии, они затем причиняют такие страсти в ближайших и собственных субъектах. Так, следовательно, ясно, каким образом мудрость — о первых, когда она удостоверяет обо всём и прежде всего и обо всём, и каким образом она не имеет знания о них относительно каждой вещи, но скорее относительно каждой вещи о них имеет знание частная наука, которая рассматривает то, что добавляется к чистому бытию, или относительно каждой вещи имеет знание опытный, который имеет знание единичных, возникшее из воспоминаний о каждом.
ГЛАВА III. Каким образом эта мудрость древнее и первая, и упорядочивающая и убеждающая все другие.Из сказанного же следует, что эта мудрость древнее и предшествует всякой другой науке, которая служит. Служащими же мы называем науки тремя способами. Служит та, которая ищется не ради знания, но ради дела, как вообще те искусства, которые называются механическими, служат. Служит также та, которая ищется ради того, что есть некоторый способ и вспоможение для другого, как рациональные науки служат другому. Помимо же указанных способов служат те, которые мы ищем не как цели умозрительного познания, в которых состоит последнее блаженство: но скорее ищем их потому, что в них находим умопостигаемое как бы воплощённым, как мы видим свет, воплощённый в цветах, и ищем их, чтобы то, что есть истины и чистого и умопостигаемого света в них, собирая через отделение, и из этого в нас совершать чистые и твёрдые теоремы, наслаждение которыми завершает в нас умозрительное блаженство, как божественные [вещи] бытия, чистого и простого, рассеяны в физических и математических [науках]: и таким образом две другие части умозрения служат мудрости обе, и она первее и древнее их. И если на пути соединения рассматриваются начала простого бытия, они устанавливают и причиняют бытие, которое рассматривается в других: если же рассматривается на пути разрешения, бытие других разрешается в бытие, рассматриваемое в этой: поэтому она первее и древнее, или вечнее, если так можно сказать, всего другого. Знаком этого является то, что мы говорим, что должность мудреца — справедливая и достойная — состоит в том, что он не упорядочивается другим, но сам упорядочивает всё другое. Ибо поскольку всякий порядок определяется согласно силе, по которой одно первое, а другое последующее, тому принадлежит упорядочивать, кто имеет основание первого и последующего. Всем же известно, что в последующем нет основания первого, но скорее первое есть основание последующего: и поэтому мудрецу, который рассматривает первое всего, надлежит упорядочивать всё последующее мудростью.
Кроме того, мудрецу свойственно, чтобы он не убеждался другим, но скорее менее мудрый должен убеждаться самим мудрецом. Ибо поскольку он устанавливает начала всех менее мудрых, ему надлежит убеждать других, а не [принимать убеждение] от других. Я же называю убеждать — доказывать или учить истинное: ибо некоторые начала не могут быть ни доказаны, ни преподаны, но однако имеют некоторые убеждения, которые должен создавать мудрец, как [например], что не подобает одновременно утверждать и отрицать что-либо и тому подобное.
Итак, поскольку мы имеем о мудреце и мудрости такие понимания, как сказано, и всё то, что говорится в этих пониманиях, в высшей степени необходимо знать тому, кто в высшей степени мудр, потому что он знает всё, что подлежит первым [началам], необходимо, чтобы он имел универсальную науку относительно субъекта и начал: и так он имеет знание всего, как подобает, как говорит первое понимание о мудреце. Эти же почти трудны для людей для познания, которые наиболее универсальны в причинах, потому что они наиболее удалены от чувств.
Также наиболее достоверны из наук, как говорит третье понимание о мудреце, которое мы имели, те, которые наиболее первы, и они суть о простейшем познаваемом, по отношению к которому последующая наука относится через добавление. Ибо те, которые из меньшего, достовернее, чем те, которые из добавления, как арифметика, которая в доказательстве не выходит за пределы рода дискретного, достовернее геометрии, которая во многих страстях выходит за пределы рода непрерывного неподвижного и измеримого. Как ведь в первой Аналитике определено, нельзя найти арифметическое доказательство в величинах и [для] доказывания акциденций, если величины не только непрерывны и неподвижны, но и соизмеримы и несоизмеримы, как очевидно в десятой книге Теорем Евклида. Количество же, которое соизмеряется, иначе соизмеряется согласно некоторому числу, и всех двух сообщающихся количеств отношение одного к другому есть как отношение числа к числу: и поэтому в таких страстях величин для доказательства геометрия относится через добавление к арифметике: ибо такие страсти доказываются о величине, разделённой или обозначенной через части, делящие её на части. Поскольку же мы познаём число через деление непрерывного, такие страсти числа постигаются с частями непрерывного, и так непрерывное через добавление относится к дискретному. Ведь тем же образом относятся начала бытия подвижного, поскольку оно подвижно, к началам бытия чистого и простого. Из меньшего, следовательно, [состоит] мудрость, чем всякая другая частная наука, как из меньшего состоит арифметика, чем геометрия. Из меньшего же я называю то же, что из более простого. Те же, которые из меньшего, достовернее, тем способом достоверности, которым другие удостоверяют, не удостоверяемые ими. Итак, эта, которая просто прежде всего из наименьшего, ничего не добавляя, есть достовернейшая просто, и первая, и нужда в ней есть в доказательствах всего, и она ни в чём совершенно не нуждается. Как ведь относятся те, которые не из добавления, к тем, которые из добавления: как ведь некоторые величины суть некоторые числа, и те числа постигают те величины как [величины] тела подвижного, поскольку подвижное есть некоторое бытие, проистекающее из начал субстанции и сотворённое, и то бытие субстанции постигается с движением и материей. Итак, эта мудрость так первая всего, и поэтому называется первой философией. Почему же она преподаётся после всех, будет определено позже.