Зареченская хроника: Зеркальный

Глава 1. Весна

Весна. Снег осел, заструился ручьями, зазвенел капелью с крыш. Воздух сделался влажным и звонким, пахло оттаявшей землёй и берёзовым соком. Лука стоял на крыльце мастерской и смотрел, как солнце обливает золотом поломанный навес — тот самый, которого боярин Илья разорил в феврале. Теперь навес был заново сколочен, шире прежнего, с крепкими столбами и новой тёсовой крышей.

— Фёкла, — крикнул он, не оборачиваясь. — Как там букварь?

— Первая страница готова! — донёсся из мастерской радостный голос. — «А» и «Б» уже отпечатали.

Лука улыбнулся. За месяц они восстановили всё, что разрушил боярин. Станок вернули из церковной подклети, литеры переплавили и отлили заново — часть сохранилась, часть пришлось делать новые. Девушки работали не покладая рук. Теперь их было четверо: к Фёкле, Ульяне и Анисье добавилась Марфа, тихая и смышлёная девочка, дочь кузнеца Пахома. Бумагу делали теперь не только для книг, но и для черновиков.

А неделю назад прискакал гонец от боярина Ильи. Молча положил на стол тяжёлый кошель и уехал. Лука развязал — внутри оказалось двести серебряных монет. Штраф, которого князь присудил боярину за разорение мастерской. Боярин заплатил, но без единого слова, без поклона. Лука понял: это не мир, это откуп. Илья затаился, но не простил.

— Что ж, — сказал тогда Добрыня. — На эти серебряники мы школу и построим.

— Не только на них, — ответил Лука. — Свои тоже добавим. Надо будет снова зеркала продать на весенней ярмарке.

Теперь, в начале апреля, когда земля уже оттаяла на пригорках, Лука решил созвать народ.

В полдень, когда солнце поднялось повыше, у колодца собралось всё село. Лука стоял на старом срубе, чтобы его было видно и слышно. Рядом — Добрыня, Гаврила-плотник, Пахом-кузнец. Бабы толпились с краю, подоткнув подолы. Мальчишки взобрались на забор. Ванька Рыжий сидел на самой высокой жерди и болтал ногами.

— Люди добрые! — начал Лука, оглядывая толпу. — Осенью мы с вами печи ставили, кирпичи лепили, бумагу делали. Зимой князь дал добро на школу. Теперь пришло время строить.

Он развернул большой лист бумаги — чертёж, над которым просидел все мартовские вечера. На листе были нарисованы линии, квадратики, стрелки. Народ загудел — не все понимали эти закорючки.

— Ты по-человечьи скажи, — крикнула баба Ульяна, та самая, что когда-то обвиняла Луку в колдовстве, но после схода с зеркалом притихшая. — А то намалевал непонятно что.

— Скажу, — кивнул Лука. — Школа будет в два этажа. Бревенчатая, тёплая, с большими окнами, чтобы детям светло было читать.

Он повёл пальцем по чертежу:

— На первом этаже — столовая и кухня. Чтобы дети не бегали по домам обедать, а ели прямо в школе, горячее. Дальше — коридор. И четыре кабинета. В каждом кабинете будут учиться по десять-пятнадцать детей.

— А кто их учить-то будет? — спросил кто-то из мужиков.

— Я, — ответил Лука, — Дальше, на втором этаже — четыре комнаты для приезжих учеников. Из соседних деревень тоже дети будут приезжать, им где-то нужно ночевать. И две комнаты для учителей — для меня и для второго учителя.

— А печи? — спросил Гаврила, который уже вошёл во вкус печного дела. — Топить чем будешь?

— Две печи на первом этаже. Одна — на кухне, для готовки. Вторая — будет стоять в стене между двумя кабинетами, чтобы грела оба сразу. Половина печи в одном кабинете, половина — в другом.

— Хитро, — усмехнулся Пахом. — Дрова экономить.

— Именно, — кивнул Лука. — Для этих печей нужно снова лепить кирпичи. Мальчишки наши — Ванька и его ватага — займутся этим. А глину будет возить отец, Добрыня.

Ванька на заборе выпрямился и важно кивнул. Его ватага заулюлюкала.

— Кроме самой школы, — продолжал Лука, — мы разобьём участок. Справа от школы — дровник и курятник, чтобы свои яйца были. А вокруг школы — огород. Ученики будут сами сажать овощи: репу, капусту, морковку, лук. И садовые деревья — яблони, груши. Так они и ремеслу научатся, и себя прокормят.

Толпа зашумела. Это было ново — чтобы дети сами себя кормили. Но мужики задумались, бабы переглянулись.

— А кто строить-то будет? — спросил кузнец Пахом. — Ты один не справишься.

— Все вместе, — ответил Лука. — Кто бревна привезёт, кто крышу кроет, кто печи кладёт. Платить будем — серебром из боярского штрафа и из нашей прибыли от зеркал. Но без ваших рук не обойтись.

Мужики загалдели. Кто-то сказал, что у него посевная на носу, кто-то — что он не умеет строить. Тогда вперёд вышел Гаврила:

— А я умею. И Добрыня умеет. И плотников мы обучим. Дело нехитрое — бревно на бревно.

Пахом ударил кулаком по воздуху:

— Я за! Мои подмастерья помогут с железом — скобы, петли, гвозди. Всё сделаем.

— А мы? — подал голос Ванька с забора. — Кирпичи налепим, сколько скажете.

Лука улыбнулся. Мальчишки были его надёжной опорой.

Но тут вперёд вышла Ульяна — не та, что помогала с бумагой, а её тёзка, злопамятная баба с острым языком.

— И что это вы, мужики, радуетесь? — спросила она, подбоченившись. — Девок наших в школу тащите, учить их собрались. А кто их замуж-то возьмёт? Учёную девку никто не возьмёт — она и работать не захочет, и детей рожать раздумает.

Несколько баб закивали. Марья, мать Луки, покраснела, но промолчала.

— Это вы зря, Ульяна, — сказал Лука твёрдо. — Грамота не мешает быть хорошей женой и матерью. А даже помогает — детей научить, в хозяйстве расчёт вести, письмо мужу написать, если он в отъезде.

— А ты откуда знаешь? — не сдавалась Ульяна. — Ты сам ещё не женат, детей нет.

Лука сдержал улыбку. Мысль о Варваре кольнула где-то под рёбрами.

— Знаю, потому что учился. И вас научу. Хотите — приходите на вечерние уроки, когда школу построим. Для взрослых отдельные занятия сделаем.

Кузнец Пахом хлопнул себя по ляжкам:

— А что, бабы, дельное говорит парень! Я б и сам почитал — умею только зарубки на дверях ставить. А книжка — она интересней должна быть.

— Вот видите, — сказал Лука. — И мужики хотят. Так что давайте не ссориться, а дело делать.

Бабы заворчали. Ульяна махнула рукой и отошла в сторону. Её переспорить было трудно, но Лука знал: когда школа откроется и первые ученицы начнут читать, она же первой и приведёт внуков.

Главный разговор был с мужиками. Они молчали, переминались с ноги на ногу. Наконец, староста Пахом вышел вперёд.

— Лукьян, — сказал он, потирая затылок. — Дело твоё хорошее. Но весна на носу. Посевная через три недели. Мы все — крестьяне, земля кормит. Пока не посеем — строить не сможем.

Лука кивнул. Он понимал.

— Сколько вам нужно времени на посев?

— Недель пять, — ответил староста. — До конца мая.

— А потом?

— А потом поможем. Всей деревней. Бревна свезём, стены поднимем. Только ты уж нас не гони, дай отдохнуть в воскресенье.

— Дам, — пообещал Лука. — И платить буду. Обидно не будет. Всем заплачу серебром по пять монет за день.

Мужики переглянулись. Плата — это серьёзно. Значит, не барщина, а работа за деньги.

— Договорились, — сказал староста, и остальные закивали.

Лука вздохнул с облегчением. Не всё сразу, но начало положено.

Бабы потянулись к домам, мужики закурили самокрутки у колодца, обсуждая новости. Лука остался стоять на срубе, глядя на чертёж.

— Ну что, сын, — подошёл Добрыня. — Теперь до конца посева ждать?

— Нет, отец. До конца посева мы сами фундамент заложим, кирпичи наделаем, бревна приготовим. А как посевная кончится — враз стены поднимем. Успеем к осени открыть.

— А учителя? Второго-то возьмёшь? Один не управишься.

Лука задумался. Он посмотрел в сторону мастерской, где девушки возились с бумагой и станком. Анисья вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.

— Может, она, — сказал Лука тихо. — Анисья. Смышлёная, тихая, грамоту к осени выучит. И книжки печатать умеет. Научится сама — будет учить других.

Добрыня усмехнулся:

— Девка-учительница? Ульяна загрызёт.

— Ульяну мы переживём. Лишь бы князь не передумал.

Они пошли к мастерской. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на только что оттаявшую землю. В лужах отражалось чистое весеннее небо. Лука подумал о Варваре — увидит ли она эту школу? Придёт ли когда-нибудь? Или боярин Илья запретит ей даже приближаться?

Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Сначала дело. А всё остальное — потом.

В мастерской девушки перекликались:

— А, Б, В... Г, Д, Е...

Первые страницы букваря пахли свежей типографской краской и обещали новую жизнь.

Глава 2. Скважина

Апрель вступил в свои права по-настоящему. За неделю трава пробилась на пригорках такой яркой зеленью, что глазам больно. Ручьи, освободившись от последнего льда, звонко бежали в низины, и воробьи купались в лужах, поднимая брызги. Солнце поднималось выше с каждым днём, и к полудню уже припекало так, что можно было скинуть кафтан.

Лука встал с петухами. Накинул на голое тело холщовую рубаху, подпоясался, сунул ноги в лапти. Наскоро хлебнул парного молока — Марья уже подоила корову — и вышел на двор.

Скот мычал в загоне, требуя выгона. Три коровы, три теленка, пятнадцать овец — теперь уже с ягнятами. Лука отворил ворота, и стадо само потянулось по знакомой тропе к пастбищу за оврагом. Трава там уже поднялась на палец, и животные жадно щипали её, фыркая от удовольствия.

Лука шёл сзади, погоняя хворостиной. Мысли его были далеко — о школе, о колодце, о медной трубе, которую обещал сделать Пахом. И о Варваре. Варвара не выходила из головы с той самой зимней ночи, когда она стояла под берёзой, кутаясь в соболью шубу, и дарила ему образок. Лука не видел её больше двух месяцев. Он знал, что боярин Илья запер её в тереме, не выпускает даже в церковь. Но молва — она всё приносит. Бабы шептались, что Варвара сохнет, что отказывается от еды, что няньки не знают, что делать. Лука сжимал зубы и работал. Работа была его лекарством.

Когда Лука вернулся с пастбища, Добрыня уже запрягал лошадь. Телега была нагружена коробами для глины.

— Отец, ты на реку? — спросил Лука.

— Туда. Глина кончается. Мальчишки без дела будут сидеть. А надо кирпичей — во-о-н сколько. — Добрыня показал на чертёж школы, прибитый к стене мастерской. — Ты же сам сказал: для двух печей и лежанок.

— Сказал. Только не надорвись.

— Не надорвусь.

Отец усмехнулся, хлопнул лошадь по крупу и выехал со двора.

А у навеса уже вовсю шла работа. Ванька Рыжий и его ватага — Мишка, Петька, Алёшка и двое новых пацанов из соседней улицы — месили глину, набивали формы, ровняли досками. Кирпичи-сырцы укладывались на полки ровными рядами. Ванька распоряжался, как заправский мастер:

— Мишка, меньше воды! Петька, ты чего горбатишься? Форму ровней держи!

— Вань, а сколько нам всего надо? — спросил Алёшка, вытирая пот со лба.

— Тысячу! — гордо ответил Ванька. — Лукьян сказал — тысячу кирпичей на две печи и лежанки. Так что работаем, братцы.

Мальчишки застонали, но спорить не стали. Плата была хорошая, и Лука не обманывал — каждую субботу отсчитывал медяки.

В мастерской, слева от печи, было тише и светлее. Фёкла, Ульяна, Анисья и Марфа сидели за длинным столом, на котором были разложены листы бумаги, банки с краской и подставки для литер. Станок стоял в углу, накрытый тряпицей от пыли.

— Фёкла, ты набрала страницу? — спросила Ульяна, поправляя платок.

— Набрала. Сейчас проверю.

Фёкла водила пальцем по литерам, шевеля губами: «А, Б, В, Г, Д, Е. Всё правильно. Давай, Анисья, мажь краской».

Анисья — тихая, бледная, с большими глазами — окунула валик в чернильницу и аккуратно прокатила по литерам. Потом Фёкла положила сверху лист бумаги, крутанула винт пресса, подождала и сняла.

На листе было чётко отпечатано:

«А Б В».

— Красота, — выдохнула Марфа. — Прямо как в книжке.

— Это и есть книжка, — строго сказала Ульяна. — Букварь. Лукьян сказал, что к осени сто штук напечатаем. Чтоб у каждого ученика своя была.

Девочки переглянулись и принялись за следующую страницу.

Марья в это время возилась на огороде — перекапывала грядки, выбирала прошлогодние корни, вносила перегной. Добрыня, вернувшись с глиной, помогал ей, хотя сам был уставший.

— Добрыня, ты бы отдохнул, — сказала Марья, вытирая лицо рукавом.

— Не могу. Сеять скоро. А земля не ждёт. Вон уже тепло — через неделю пшеницу надо сажать.

— А Лукьян как же? Ему помогать надо.

— Лукьян сам справится. У него теперь свои дела. А моё дело — земля. И твоё.

Марья вздохнула. Она гордилась сыном, но и жалела его — вечно в заботах, вечно в работе. И ни девушки рядом, ни семьи. Одна надежда — что, когда школу построят, найдётся и невеста.

После полудня Лука собрался. Он взял котомку, в которую положил: кусок кожи для прокладок, деревянный стержень из твёрдого дуба, два железных кольца, смазку из топлёного сала и пузырёк с маслом. И, конечно, кошель с серебром — расплатиться с кузнецом.

Кузница Пахома стояла на краю села, у самой дороги. Из трубы валил дым, слышался звон молота. Лука толкнул дверь и вошёл. Внутри было жарко, пахло углём и калёным железом.

— Здорово, Пахом! — крикнул Лука, перекрывая грохот.

Пахом — в кожаном фартуке, с лицом в саже — поднял голову и усмехнулся.

— А, Лукьян! Пришёл за трубой? Готова твоя труба, готова.

Он отложил молот и полез под верстак. Через минуту вытащил медную трубу — длиной в метр, шириной в три пальца, с гладкими краями и плотными стенками. Таких труб было сделано пятнадцать. Лука взял одну из труб, заглянул внутрь.

— Хороша. Ровная, без зазубрин. Сколько?

— Договорились же: десять серебряных за работу. Медь три золотых.

Лука отсчитал тринадцать монет, положил на наковальню. Пахом кивнул, спрятал их в кошель.

— А теперь, — сказал Лука, доставая из котомки стержень, кольца и кожу, — сделаем поршень.

Он сел за верстак, разложил инструменты. Пахом стоял рядом, с любопытством наблюдая. Лука обточил деревянный стержень, чтобы он ровно входил в трубу. Потом вырезал из кожи кружки — три штуки, чуть больше диаметра трубы — и насадил их на конец стержня, проложив между ними железные кольца. Всё это он смазал салом и маслом, потом с усилием вставил поршень в трубу.

— Готово, — сказал Лука, вытирая руки. — Смотри.

Он опустил поршень в трубу до упора, потом потянул на себя. Из нижнего конца трубы вылетела струя воздуха — такая сильная, что зашевелились угли в горне.

— Ничего себе, — присвистнул Пахом. — Это же меха! Только ручные.

— Не только, — улыбнулся Лука. — Это насос. Воздушный. А если воду — то будет воду качать.

Он убрал поршень, сложил всё в котомку.

— Объясняю, — сказал Лука, разворачивая лист бумаги. — Сделаем забивную скважину. «Иглу», как её называют в умных книжках.

Пахом глянул на чертёж, почесал затылок.

— Скважина — это дыра в земле? А «игла» — труба?

— Именно. Мы забьём трубу в землю до водоносного слоя. Вода сама поднимется по ней — или будем выкачивать поршнем, который я сделал.

— И глубоко?

— Саженей пять-шесть. Может, больше. А трубы у нас должны быть с резьбой, чтобы наращивать по мере забивания.

Пахом присвистнул, затем потер подбородок.

— Долго, но можно. А наконечник? Чтоб в землю легче входило?

— Тоже сделаем. Из толстой меди, конусом. И в нижней трубе просверлим отверстия — дырочки, чтобы вода проходила, а земля нет. Фильтр, короче.

Пахом ещё раз посмотрел на чертёж, потом на Луку.

— И ты это сам придумал?

— Книжки, Пахом. Умные книжки.

— Ладно, — махнул рукой кузнец. — Принимаю заказ. Но ты поможешь мне. Вдвоём быстрее.

Лука кивнул. Они ударили по рукам.

Четыре дня они с Пахомом не вылезали из кузницы. Они нарезали резьбу на концах — по два витка, чтобы трубы скручивались между собой. Работа была тяжёлая, но Лука не жаловался. В голове стучало: «Чем глубже скважина, тем больше воды. А больше воды — лучше для школы, для огорода, для села».

Для нижней трубы он сделал наконечник — медный конус, приваренный к фильтру. В фильтре он просверлил тридцать маленьких дырок — кернером и молотком, бил по металлу, пока не пробил. Потом обмотал фильтр тонкой медной сеткой (её дал Пахом — обрезки от прежних работ), чтобы песок не забивался.

— Всё, — сказал Лука, когда пятнадцатая труба была готова.

Для забивания нужна была «бабка» — тяжёлый стальной прут длиной в полтора локтя, который надевался на верхний конец трубы и бил по ней при ударе кувалдой. Пахом выковал её из куска толстой железной полосы. «Бабка» весила пудов пять — Лука едва поднимал её двумя руками.

— А бить чем? — спросил Пахом.

— Кувалдой. Твоя работа. Ты сильнее.

Кузнец усмехнулся, похлопал себя по груди.

— Это да. Я и сорокапудовый молот поднимал.

На всякий случай Лука приготовил деревянную подставку — чтобы труба стояла строго вертикально, и отвес — проверять наклон.

Когда пятнадцать труб были готовы и выложены в ряд, Лука вдруг хлопнул себя по лбу.

— Пахом, стой! Мы же забыли самое главное.

— Что ещё? — удивился кузнец. — Трубы как трубы. Крепкие, ровные.

— Ржаветь будут. В земле, в воде — за год сгниют. Нужно оцинковать. Покрыть цинком, чтоб не сгнили.

— Цинком? Это чем таким?

— Металл такой. Серебристый, в руде встречается. Цинковая обманка или каламин. Он не ржавеет и металл защищает. Если расплавить и окунуть трубу — цинк пристанет тонким слоем.

Пахом почесал затылок.

— Про такое я слыхал, купцы с юга привозят какие-то белые слитки. Но у нас такого нет.

— А у нас есть руда, — сказал Лука. — В ручье, за мельницей, я видел жёлто-бурые камни. Это смитсонит — цинковая руда. Или гемиморфит. Надо только восстановить.

— Восстановить? Это как из руды железо плавят?

— Примерно. Но цинк кипит при низкой температуре — чуть выше, чем олово. Его можно перегнать в пар, а потом остудить. Делается в закрытом тигле с углём. Пар пойдёт в холодную трубку и осядет.

— Опять слова какие-то непонятные, — вздохнул Пахом. — Ну, давай, показывай.

На следующий день Лука и Пахом пошли к ручью. Лука показал жёлто-бурые камни в осыпи, набрали полкорзины. Потом Лука растолок их в ступке, смешал с толчёным древесным углём и засыпал в глиняный тигель с длинным горлышком. Тигель поставили в печь, горлышко соединили с пустым кувшином, обмазали глиной. Грели долго — почти целый день. Пахом качал мехи, Лука следил за температурой.

Когда кувшин остыл, на его дне блестел налёт серо-серебристого металла. Лука соскрёб его ножом — получилась горстка цинкового порошка.

— Этого мало, — сказал он. — Нужно раз десять повторить.

Они повторили. За неделю накопили пригоршню цинка — маленькие серые комочки. Лука расплавил их в железной ложке над огнём и вылил в воду — получились крошечные гранулы.

— Теперь будем цинковать, — объявил он.

В кузнице поставили железный котелок, насыпали цинковые гранулы и нагрели до жидкого состояния. Пахом окунул первую трубу в расплав — раз, другой, вытащил. Труба покрылась матово-серебристым налётом. Когда остыла — Лука поцарапал ногтем: слой держался крепко.

— Теперь она не заржавеет лет десять, — сказал он. — А лучше — и двадцать.

— Чудо, — покачал головой Пахом. — Ты, Лукьян, из простых камней делаешь вещь, которая дороже серебра.

— Не дороже, но надёжнее. Погнали дальше.

Они окунули все пятнадцать труб, одну за другой. Работа была жаркая, опасная — брызги расплавленного цинка летели в стороны. Но Пахом сноровисто орудовал клещами, а Лука подносил трубы. К вечеру трубы лежали в ряд — серебристые, блестящие, как рыба, вытащенная из воды.

— Теперь можно забивать, — сказал Лука. — Эти не сгниют.

Участок для скважины выбрали рядом с будущей школой — метрах в двадцати от того места, где мужики заложат фундамент под школу. Там трава была особенно густой. Лука сказал:

— Здесь вода близко. Чувствуешь, как земля влажная?

Пахом потопал ногой.

— Влажная. Ну, начинай.

Они поставили первую трубу — с наконечником и фильтром — вертикально на землю. Лука придержал её, а Пахом насадил сверху «бабку». Поднял кувалду — и ударил.

Звон пошёл по округе. Труба вошла в землю на четверть локтя. Лука проверил отвесом — не наклонилась.

— Ещё.

Второй удар — глубже. Третий — труба ушла по самую резьбу. Лука накрутил вторую трубу, смазав резьбу смолой и обернув тканью для герметичности. Снова надел «бабку», снова удары.

— Теперь моя очередь, — сказал Лука, когда Пахом запыхался. Он взял кувалду — для него она была тяжеловата. Удар — и труба ушла ещё на ладонь.

Так они менялись до самого вечера. К закату в землю ушло пять труб — пять метров. Скважина была глубиной с небольшой дом. Лука опустил на верёвке грузило — вода не появилась. Значит, надо дальше.

— Завтра продолжим, — сказал он, вытирая пот. — Пойдём, Пахом, ужинать.

На второй день забивания случилась беда. Когда ушла десятая труба, «бабка» соскочила и ударила не по торцу, а по резьбе. Резьба смялась, следующую трубу не накрутить.

— Всё, — сказал Пахом. — Приехали.

— Нет, — ответил Лука, глядя на испорченный конец. — Можно срезать испорченное и приварить новое. Но трубу придётся вытаскивать.

— Как вытаскивать? Она ж в земле!

— Домкратом. Сделаем рычаг.

Лука сбегал к мастерской, притащил толстое бревно и камни. Они сделали рычаг — один конец подвели под муфту между трубами, второй навалились всем телом. Сначала не поддавалось. Потом, когда навалились втроём (подоспел Гаврила), труба с чавканьем поползла вверх.

— Тяни! — крикнул Лука.

Вытащили две трубы, до места поломки. Лука отрезал испорченную резьбу, Пахом наварил новую. Снова опустили трубу в скважину, снова начали забивать.

— В следующий раз будем аккуратнее, — сказал он. — И наденем на трубу направляющую, чтобы «бабка» не соскакивала.

На пятый день, когда ушла пятнадцатая труба, Лука опустил в скважину верёвку с грузилом. На глубине семи метров верёвка стала мокрой. Он вытащил — на конце блестела вода.

— Есть! — закричал он. — Пахом, вода!

Он приладил к верхнему концу трубы ручной поршень — тот самый, что сделал в кузнице — и начал качать. Сначала воздух, потом пшиканье, потом тонкая струйка мутной воды. Он качал, качал — и через полчаса вода пошла чистая, холодная, как слеза.

— Пей, — сказал Лука, подставляя ладонь.

Пахом глотнул, крякнул от удовольствия.

— Хороша. Студёная. Прямо как из родника.

— Это и есть родник, — улыбнулся Лука. — Только мы его из земли подняли.

Они стояли рядом, глядя, как вода течёт по желобку в приготовленную кадку. Пахом молчал, потом сказал:

— Знаешь, Лукьян, я с тобой работать готов хоть до конца жизни. Потому что ты не только говоришь, но и делаешь. И у тебя получается.

— Спасибо, Пахом. Ты тоже молодец. Без твоих труб и «бабки» ничего бы не вышло.

Они ударили по рукам, как старые друзья.

Добрыня узнал о скважине, когда пришёл с поля. Он посмотрел на трубу, торчащую из земли, на кадку с чистой водой, на Луку и Пахома — чумазых, уставших, но довольных.

— А меня почему не позвали? — спросил он с обидой.

— Так ты на поле был, отец, — ответил Лука. — Мы не хотели отрывать от посева.

— От посева? Да эта скважина важнее! Я бы вам помог с рычагом. И кувалдой бы помахал. Не забывай, я сызмальства в кузнице работал.

— Прости, отец. В следующий раз обязательно позову.

Добрыня подошёл к кадке, зачерпнул ладонью воды, попробовал.

— Хороша, — сказал он, и лицо его разгладилось. — Ладно, прощаю. Но смотри у меня. Только ты, сын, помни: я не враг тебе. И не дурак. Я хоть и не учёный, а руки у меня золотые. И сердце на месте.

— Знаю, отец. Знаю.

Добрыня смахнул слезу, а Пахом деликатно отвернулся, закурил.

Вечером они поели молча. Потом Добрыня закурил самокрутку и сказал вдруг:

— А ведь ты изменился, Лукьян. Год назад ты был ну, как бы помягче сказать не очень. Мы с матерью думали, ты юродивый. Ни складу, ни ладу. В огороде лопух полол — и то через пень колоду. А теперь — на тебе. Печи, зеркала, книги. Князь тебя знает. Люди слушаются.

Лука опустил глаза. Ему было стыдно — не за себя, а за того парня, чьё тело он теперь носил. Но правду не скажешь.

— Вырос, отец. Книжки умные прочитал.

— И откуда только их взял? Не книжки тебя сделали, — покачал головой Добрыня. — Ты сам. И мы с матерью рады. Очень рады. Хоть и не понимаем, откуда что взялось.

— Спасибо, отец. Я постараюсь не подвести.

Они помолчали. Потом Добрыня встал, похлопал сына по плечу и ушёл на печу спать.

Лука вышел на крыльцо. Ночь была тёплая, звёздная, пахло оттаявшей землёй и первыми весенними цветами. Где-то вдалеке кричала сова. Он достал из-за пазухи образок святого Георгия — тот самый, что подарила Варвара — и поднёс к губам.