Зареченская хроника: Зеркальный

Глава 3. Помолвка

Май вступил в свои права. Земля прогрелась, и селяне с утра до ночи пропадали в полях. Лука тоже надел старую рубаху, подвернул рукава и вышел на огород. Огород у них был засажен ещё неделю назад — картошка, морковь, лук, капуста, репа. Марья хлопотала над грядками, полола, рыхлила, приговаривая:

— Хороша земля нынче, мягкая. Урожай будет.

Добрыня в это время пахал на лошади дальнее поле — под яровые. Лука слышал, как скрипит соха, как отец покрикивает на гнедую. Мальчишки, которые лепили кирпичи, разошлись помогать своим. Ванька Рыжий работал с отцом, Петька с матерью полол грядки. Даже девушки — Фёкла, Ульяна, Анисья, Марфа — разбежались по домам. В мастерской было пусто.

Лука работал молча, согнув спину. В голове шли свои разговоры.

— Тяжело, — сказал он вслух, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Всё руками. А если бы лошадь тянула не соху, а плуг с отвалом? Или сеялку? Или жать машиной?

Он вспомнил картинки из школьного учебника — первые тракторы, паровые, на колёсах высотой в человеческий рост. И до них ещё далеко. Нужны металл, станки, рабочие, топливо. А у него — только глина, песок да кузница Пахома.

— Но чертежи можно сделать уже сейчас, — пробормотал он. — Зарисовать редуктор, колёса, паровой котёл. Через сто лет кто-нибудь найдёт мои бумаги и скажет: «Этот парень из прошлого уже знал, как делать трактор».

Он усмехнулся и снова согнулся над грядкой.

В полдень пришла Марья, принесла кринку молока и краюху хлеба.

— Отдохни, сынок. Отец сейчас подойдёт.

Лука сел на траву, прислонился к плетню. Солнце пекло, пахло свежевспаханной землёй и полынью. Где-то вдалеке звенела песня — бабы работали на соседнем поле и тянули что-то старинное, грустное. Мать заговорила первой:

— Посевная. У каждого своё хозяйство. Фёкла отцу помогает, Ульяна с матерью на свёкле, Анисья у тётки. Через неделю вернутся.

Лука вздохнул. Он понимал — земля кормит. Но потерянные дни досаждали.

— Ничего, — сказал он. — Нагоним.

Добрыня подошёл, когда Лука уже доедал краюху. Отец был в мыле, рубаха прилипла к спине.

— Умаялся, — сказал он, садясь рядом. — Лошадь старая, соха туго идет.

— Я плуг сделаю, отец, — сказал Лука. — На будущий год. Из железных полос, с отвалом, чтобы землю переворачивало. И лошади легче будет, и урожай выше.

— Сделай, — усмехнулся Добрыня. — Ты у нас мастер на все руки.

Они поели молча, глядя на поле, на лес вдалеке, на облака, которые медленно плыли на север.

В тот же час, в боярской усадьбе, Варвара стояла перед отцом в горнице. Боярин Илья сидел в резном кресле, положив руки на подлокотники. Рядом стоял гонец в дорожной шапке.

Горница в доме боярина Ильи была просторной и высокой — в два света, с окнами из слюды, вставленными в резные косяки. Пол из дубовых плах, тёмный, натёртый воском до масляного блеска. Посередине — массивный стол на львиных лапах, покрытый скатертью с золотой каймой. Вдоль стен — лавки с резными спинками, застеленные медвежьими шкурами.

В красном углу — киот с иконами в серебряных окладах. Лампада теплилась перед ними ровным малиновым светом, отражаясь в золоте венцов. Потолок — сводчатый, из толстых брёвен, потемневших от времени и копоти. С потолка свисала медная люстра на цепях — на шесть свечей, но днём она не горела, и свет проникал сквозь слюдяные оконца полосами, золотистыми и мягкими.

Печь — та самая, что Лука с отцом клали осенью, — стояла в углу, сложенная из ровных кирпичей, с лежанкой, крытой изразцами. Изразцы были зелёные, с травным узором, их привезли из самого города. Печь гудела тихо, тепло разливалось по горнице вольготно, без дыма и угара.

У стены — поставцы с посудой: серебряные братины, ковши, деревянные чаши с росписью. В углу — высокое кресло боярина, обитое бархатом, с подлокотниками в виде львиных голов. Рядом — резной столик, на нём лежали ворох грамот, гусиное перо и чернильница из горного хрусталя.

Горница пахла воском, сушёными травами, их развешивали под потолком для духа, и тем особенным запахом старого дерева и дорогого меха, который бывает в домах, где живут не первое поколение. Здесь было богато, но не крикливо — по-боярски основательно, с расчётом на века.

Варвара не любила эту горницу. Слишком много здесь решалось без неё.

— Дочь, — сказал боярин без предисловий. — Я выбрал тебе жениха. Боярин Фёдор Скуратов из соседних земель, сын его, Михаил. Парень видный, богатый. Завтра помолвка. Через два месяца свадьба.

Варвара побледнела. Она стояла прямо, как и подобает боярской дочери, но внутри у неё всё оборвалось.

— Отец, — сказала она тихо. — Я не хочу замуж. Не за этого Михаила.

— А за кого? — боярин прищурился. — За печника? За Лукьяна, который глину месит? Не бывать.

— Он не просто печник. Он мастер. Князь его знает, школу строит. Он будет богат и славен.

— Будет — не значит стал. А Михаил — уже богат. И земли у него, и люди. Ты будешь боярыней. Не перечь, Варвара. Я сказал.

Она сжала губы так, что они побелели. Слёзы подступили к глазам, но она не дала им пролиться.

— Отец, прошу тебя. Дай мне год.

— Нет. Решено. Готовься к помолвке.

Боярин махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Варвара поклонилась и вышла. В коридоре она прижалась спиной к холодной стене и закрыла лицо руками. Няньки заохали, но не подошли — знали, что боярышня не любит, когда видят её слабость.

— Лукьян, — прошептала она в пустоту. — Что же делать?

По селу в тот же день разнеслась весть: боярин Илья выдаёт дочь за сына боярина Скуратова. В честь помолвки обещаны подарки в каждый дом. К вечеру гонцы на телегах объезжали улицы — раздавали крынки с мёдом, десятки яиц, вышитые платки и маленькие медные монеты.

Лука как раз вернулся с поля, когда у их ворот остановилась телега. Гонец — молодой парень в боярской шапке — подал Добрыне корзину.

— От боярина Ильи. В честь помолвки дочери его, Варвары, с бояричем Михаилом. Примите дар.

Добрыня взял корзину, поблагодарил. Гонец уехал.

Марья разложила подарки на столе: крынка мёда, десять яиц, белый платок с красной вышивкой по углам и медная монетка.

— Это что? — спросил Лука, глядя на корзину. Внутри у него похолодело. Помолвка? Варвара? С кем?

— Обычай такой, — сказала Марья, не глядя на сына. — Когда боярская дочь выходит замуж, раздают дары. Мёд — чтобы жизнь молодых была сладкой. Яйца — чтобы было много детей. Платок — символ верности, невеста сама вышивает. А монета — символ богатства, чтоб в доме не переводилось.

Лука смотрел на белый платок и не мог вымолвить ни слова. В голове шумело. Варвара? За другого? Он вспомнил её глаза в лунном свете, её слова: «Я готова ждать». И вот теперь — помолвка. Завтра.

— Сынок, — спросила Марья, — ты чего побледнел?

— Ничего, мам. Устал.

Он вышел из избы, сел на крыльцо. Руки дрожали. Достал из-за пазухи образок святого Георгия — Варварин подарок — и сжал в кулаке.

— Не может быть, — прошептал он. — Она не могла согласиться.

Он думал о ней — о её светлых русых волосах, о голубых глазах, о пухлых губах, которые шептали его имя. О платке, который она подарила ему той ночью.

— Она ждала меня. А я я копался в своей глине, в своих трубах. Я думал, что успею. А теперь

Он поднял глаза на закатное небо. Там, за лесом, в боярской усадьбе, Варвара сейчас, наверное, плачет в своей горнице. Или сидит с каменным лицом, как и подобает боярышне. А он — здесь, на крыльце, с горстью земли под ногтями и с разбитым сердцем.

— Нет, — сказал он вдруг твёрдо. — Я не отдам её.

Он встал, сунул образок за пазуху и вошёл в избу. В голове стучало: завтра помолвка. Значит, сегодня ночью он должен выехать. Успеет ли? Он не знал. Но знал другое: если он сейчас не попытается, то будет жалеть всю жизнь.

За окном догорал закат. Где-то там, в боярском доме, Варвара, наверное, смотрела на ту же луну и шептала его имя. А может, уже не шептала — может, смирилась.

Глава 4. Ночной разговор

Лука не поехал к князю. Он понял, что не успеет. Пока он доберётся до города, пока добьётся приёма, пока князь соберётся с мыслями — помолвка состоится, и Варвару сочтут невестой другого. А нарушить помолвку боярской дочери — это не просто обида, это кровная месть. Князь не станет ссориться с двумя боярскими родами из-за какого-то печника.

Он поехал к Варваре.

Весь вечер он готовился. Вымылся в бане — Марья истопила её к его приезду, словно знала. Смыл с себя глину, сажу, пот полевой работы. Надел чистую рубаху, подпоясался новым ремнём, который вырезал из сыромятной кожи. Волосы причесал, сапоги смазал дёгтем, чтобы не скрипели. На шею повесил образок святого Георгия — Варварин подарок. В карман положил чистое полотенце и краюху хлеба — на всякий случай.

— Ты куда это собрался? — спросил Добрыня, глядя, как сын наряжается.

— К Варваре, — ответил Лука прямо.

Отец не стал отговаривать. Только сказал:

— Осторожнее там. У боярина собаки злые.

— Знаю, тятя.

Он вышел за околицу, когда уже совсем стемнело. Месяц ещё не взошёл, звёзды горели ярко, но дорогу он знал наизусть — каждую кочку, каждую ложбинку. До боярской усадьбы было три версты через лес. Он шёл быстро, стараясь не шуметь. В лесу пахло весной — прелыми листьями, берёзовым соком, первыми цветами. Где-то ухнула сова, и Лука вздрогнул.

Он подошёл к тыну через час. Усадьба спала — ни огонька, ни голоса. Лука знал, где ходят сторожа: когда он клал печь, то приметил, что обход делают каждые полчаса, но сейчас, в полночь, стража, наверное, дремала в караулке. Он перелез через тын в дальнем углу, где доски подгнили, и бесшумно спрыгнул во двор.

Собаки заворчали в конуре, но не залаяли — он бросил им кусок хлеба, который припас. Псы понюхали, съели и успокоились.

Он двинулся вдоль стены, пригибаясь. Окна боярского дома выходили во двор — большие, слюдяные, в резных наличниках. Лука знал, что комната Варвары на втором этаже, в восточном крыле. Он видел это окно, когда клал печь. Теперь он шёл на свет — хотя света не было, он шёл по памяти. «Эх, Никанор Иванович, стыдоба-то какая!»

Вот крыльцо, вот резной столб, вот лестница наверх — наружная, деревянная, ведущая на галерею. Лука ступил на первую ступеньку — она скрипнула. Он замер. Никто не проснулся. Он поднялся наверх, прошёл по галерее до третьего окна.

Окно было приоткрыто. В щель тянуло теплом и запахом сушёных трав — мяты, зверобоя, ромашки. Лука тихонько постучал ногтем по косяку.

— Варвара, — прошептал он.

Сначала тишина. Потом шорох, шёпот, и лицо в щели — бледное, с большими глазами.

— Лукьян? — голос дрожал. — Ты? Не сон?

— Я. Открой.

Она распахнула окно. Лука перелез через подоконник и оказался в горнице. Варвара стояла перед ним в белой ночной рубахе, босиком, с распущенными волосами. Светлые русые пряди падали на плечи, голубые глаза блестели от слёз. Пухлые губы дрожали.

— Ты пришёл, — прошептала она и бросилась ему на грудь. — Я думала, ты не придёшь.

Лука обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце. Она пахла мёдом и ромашкой.

— Как я мог не прийти? — сказал он. — Помолвка завтра. Это правда?

— Правда, — она отстранилась, вытерла слёзы рукавом. — Отец объявил сегодня. Жених — Михаил Скуратов, сын соседнего боярина. Я его не видела никогда. Говорят, он жестокий и глупый.

— А ты отказалась?

— Конечно, отказалась! Я сказала отцу, что не хочу. А он он сказал, что не спрашивает. И что свадьба — через два месяца, после моего дня рождения. Мне в июле шестнадцать. А тебе, кажется, семнадцать исполнилось в марте? Я помню.

— Семнадцать, — кивнул Лука. — В марте.

Она взяла его за руки. Ладони у неё были холодные, тонкие.

— Лукьян, убежим. Прямо сейчас. У нас есть ночь. Я соберу платье, возьму немного серебра. Ты знаешь дорогу. Уйдём в город.

Лука молчал. Он смотрел на неё — на её светлые волосы, разметавшиеся по плечам, на её испуганные глаза. И сердце его разрывалось.

— Не могу, — сказал он тихо. — Не могу я убежать.

— Почему? — она отшатнулась. — Ты меня не любишь?

— Люблю. Больше жизни. Но я не могу бросить деревню. Не могу бросить школу, которую обещал построить. Не могу бросить отца с матерью, мальчишек, которые ждут, что я их грамоте научу, девчонок, которые букварь печатают. Я им слишком много обещал. И князю обещал.

— А мне? — спросила она, и голос её задрожал. — Ты мне ничего не обещал?

— Обещал. Я обещал тебе, что вернусь. И я вернулся. Но убежать — значит всё бросить. А если я брошу, то кто я после этого? Не мастер, не учитель, а просто трус, который сбежал от своих обязательств.

Она отвернулась, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

— Я не хочу за Михаила, — сказала она глухо. — Я лучше умру.

— Не надо умирать, — Лука подошёл, обнял её со спины, прижался щекой к её волосам. — Не надо. Я найду способ. Дай мне время.

— Время? У нас до завтра! А завтра — помолвка. Меня сочтут невестой другого. И никто не позволит расторгнуть помолвку — это позор для рода.

Лука молчал. Он знал, что она права. Помолвка — это почти что брак. Расторгнуть её можно только в одном случае — если жених умрёт или если сам боярин Илья передумает. Но боярин не передумает — ему нужен союз с Скуратовыми. А Михаил Скуратов — молодой, здоровый, вряд ли умрёт.

— А почему так срочно? — спросил он. — Почему завтра, а не через месяц?

— Отец боится, — прошептала Варвара, поворачиваясь к нему. — Он узнал, что князь Святослав благоволит тебе. И что ты можешь посвататься. А если князь поддержит тебя, то отец не сможет отказать — это опасно. Поэтому он решил всё сделать быстро, пока ты не успел.

— Значит, он меня боится, — усмехнулся Лука. — Это хорошо.

— Ничего хорошего, — Варвара всхлипнула. — Он боится — значит, будет действовать жестко. Он уже приставил ко мне двух нянек, они спят в соседней комнате. Если услышат — будет скандал.

— Не услышат, — сказал Лука. — Я тихо говорю.

Они сели на кровать. Лука держал её за руку, гладил холодные пальцы. За окном светало — небо на востоке серело, звёзды гасли. Времени оставалось мало.

— Варвара, — сказал он твёрдо. — Я не убегу с тобой. Но я сделаю всё, чтобы сорвать помолвку. И чтобы отец твой сам отказался от этого брака.

— Как?

— Не знаю пока. Но придумаю. Я всегда придумываю.

Она посмотрела на него долгим взглядом — в её глазах была и надежда, и отчаяние.

— Ты не обманешь меня?

— Никогда.

Она наклонилась и поцеловала его — в щёку, близко к губам. Губы у неё были тёплые, солёные от слёз.

— Возьми, — она сняла с пальца кольцо — тонкое, серебряное, с бирюзой. — Это память. Чтобы ты знал, что я жду. И не забыл.

Лука надел кольцо на мизинец. Оно было мало — боярской дочери, не крестьянскому сыну. Но он поклялся, что будет носить его, пока не снимет и не вернёт ей уже как муж.

— Пора, — сказал он, глядя в окно. — Светает. Скоро няньки проснутся.

Он поцеловал её в лоб, встал, подошёл к окну.

— Лукьян, — позвала она шёпотом. — Береги себя.

— Ты тоже. И не плачь. Всё будет хорошо.

Он перелез через подоконник, спустился по лестнице, прошёл двором, перемахнул через тын. И пошёл обратно — через лес, который уже наполнялся птичьими голосами, через росу, которая сверкала на траве, через новый день, который ничего ещё не решил.

Он шёл и думал: «Сорвать помолвку. Как? Как?» И в голову ничего не приходило, кроме одного — ехать к князю. Но князь далеко, а помолвка сегодня.

Он ускорил шаг. Нужно было успеть до полудня.

Глава 5. Три знамения

Утро помолвки. Лука вернулся домой засветло. Марья уже топила печь, Добрыня собирался в поле.

— Ты где был? — спросила мать, глядя на его мокрые сапоги и исцарапанное лицо.

— В церкви молился, — ответил Лука. — Сегодня важный день.

Он переоделся, взял грабли и пошёл с отцом на дальнее поле. Работал молча, только изредка поглядывая на дорогу — оттуда, из усадьбы, доносился колокольный звон. Служба началась.

Церковь на селе была старая, рубленная ещё при прадедах, но крепкая. Стены из вековых сосновых брёвен потемнели от времени, но внутри всё сияло чистотой и скромным благолепием. Пол был выложен широкими дубовыми плахами, натёртыми воском до масляного блеска. Вдоль стен тянулись узкие лавки для молящихся, а в простенках висели небольшие иконы в медных окладах — местного письма, суровые, с тёмными ликами.

В алтаре, за иконостасом, горело несколько лампад. Иконостас был невысокий, в три ряда, с царскими вратами посередине. Резьба на вратах изображала райские кущи и ангелов — грубоватая, но сделанная с усердием. Над вратами — «Тайная вечеря», по бокам — иконы Спасителя и Богородицы в серебряных ризах, потускневших от времени. Пахло ладаном, воском и старым деревом.

Свет проникал сквозь узкие слюдяные оконца под самым потолком, но в этот пасмурный день внутри было сумрачно. Горели свечи — десятки свечей в высоких медных подсвечниках. Их ставили по случаю важного события: помолвка боярской дочери. Свет дрожал, отражался в ризах икон, играл на лицах.

На аналое посередине церкви лежало Евангелие в тяжёлом окладе — с камнями бирюзы и аметиста. Рядом — те самые икона «Умиление», которая уже была тайно обработана раствором, и шкатулка с кольцом. Поп Тихон, молодой и строгий, стоял у алтаря в парчовой фелони, спокойный, но с напряжёнными глазами.

В церковь входили неспешно, чинно. Гости были только свои, боярские да приглашённые из города купцы. Бояре и их жёны теснились в передних рядах, купцы — сзади.

Боярин Илья, хозяин усадьбы, стоял у правого клироса в богатом кафтане из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными шнурами. На груди — массивный крест с эмалью, на поясе — кошель из тиснёной кожи с серебряной пряжкой. Борода его была аккуратно подстрижена, усы нафабрены маслом. Он держался прямо, но левая рука иногда вздрагивала — верный знак, что боярин волнуется.

Рядом с ним стояли трое его гостей: боярин Фёдор Скуратов, отец жениха, — грузный седой мужчина с красным лицом, в собольей шубе, накинутой на плечи. Он тяжело дышал и то и дело вытирал лоб платком. Жених Михаил, сын Фёдора, держался чуть поодаль — молодой человек лет двадцати, рыхлый, с маленькими, глубоко посаженными глазами и тонкими губами. Он одет был по последней городской моде: длинный кафтан из зелёного сукна, сапоги с загнутыми носами, на пальце — перстень с крупным рубином. Выражение лица у него было скучающее и надменное, как у человека, который привык, что всё вокруг происходит по его желанию.

За ними — купец Савватий, толстобрюхий, с окладистой рыжей бородой, в кафтане из камки. Он приехал с подарками: в руках нёс бархатную подушку, на которой лежало обручальное кольцо (то самое, которое Лука уже обработал). Купец зыркал по сторонам быстрыми глазками, всё примечал, ничего не упускал.

Жёны боярские стояли в левом приделе. Жена Ильи, боярыня Аксинья, давно умерла, поэтому рядом с Варварой была только её старая тётка, княгиня Марфа — высохшая, с птичьим лицом, в парчовом повойнике и множестве колец на костлявых пальцах. Она бдительно следила за племянницей, то и дело поправляла ей воротник и одёргивала рукава.

Варвара была бледна, но держалась ровно. На ней было белое шерстяное платье с длинными рукавами и вышивкой по подолу — работа нескольких месяцев. Волосы убраны под жемчужную повязку, из-под которой падал на плечи длинный белый платок — символ невинности. Она не поднимала глаз, смотрела в пол у своих ног. Изредка, украдкой, она взглядывала на окно — маленькое, затянутое слюдой, за которым синело весеннее небо. И думала о Луке, который сейчас, наверное, в поле, далеко отсюда. Или, может, уже пробрался в церковь и стоит где-то в тени за свечным ящиком? Она не знала.

Служба шла своим чередом. И вдруг, когда Тихон начал читать молитву, одна из баб вскрикнула.

— Икона! Глядите, икона плачет!

Все обернулись. По лику Богородицы текли капли — медленно, прозрачно, как настоящие слёзы. Они скатывались на оклад, на подсвечник. Поп Тихон побледнел, замер. Боярин Илья шагнул вперёд, глянул, отшатнулся.

— Знамение, — прошептал кто-то.

— Божья Матерь плачет! — закричала нянька Варвары, Нина. — Не хочет брака!

Тихон поднял руку, требуя тишины. Но голос у него дрогнул:

— Молчать! Это это не слёзы, это

— Что же это, батюшка? — спросил кто-то со стороны жениха. — Вода, небось?

— Конденсат, — попытался вспомнить учёное слово Тихон, но никто не понял.

Варвара подняла глаза. По её лицу текли слёзы — настоящие, не иконы. Но все решили, что она плачет от умиления.

Обряд помолвки продолжился, хотя поп Тихон заметно нервничал. Боярин Илья подозвал Михаила, протянул ему кольцо в шкатулке.

— Надень на невесту. В знак того, что она отныне твоя суженая.

Михаил взял кольцо, надел на палец Варваре. Та не сопротивлялась, но смотрела в пол. Потом, по обычаю, Михаил должен был надеть кольцо и на себя — на правую руку, чтобы невеста видела, что он тоже связан.

Он надел. И в тот же миг по его пальцу расползлось красное пятно. Яркое, как кровь.

— Ай! — вскрикнул Михаил, отдёргивая руку. — Что это? Кровь?

— Где? — боярин Илья схватил его за руку. На пальце, под кольцом, алело пятно. Оно не смывалось, не вытиралось. Казалось, сама плоть окрасилась в багровый цвет.

— Знак! — закричала вторая нянька. — Кровь на пальце! Не будет брака!

Поп Тихон подскочил, схватил руку Михаила, потёр пальцем — пятно не исчезало. Он понюхал — запаха крови не было. Но кто станет нюхать?

— Это это порча! — выкрикнул Тихон. — Кто-то наслал порчу!

— А на икону тоже порчу наслали? — спросил купец в синем кафтане. — Или, может, Господь не велит?

Толпа загудела. Михаил вырвал руку, отступил от Варвары.

— Я не женюсь на ней! — заявил он громко. — Мне такие знамения не нужны. Она проклята.

— Она не проклята! — крикнул боярин Илья. — Это козни! Это Лукьян, печник проклятый!

Но гости уже не слушали. Они шептались, крестились, показывали на икону, на кольцо. Варвара стояла, не поднимая глаз, и только уголки её губ чуть заметно дрогнули в улыбке.

После обряда все перешли в боярский дом на пир. Столы ломились от яств, но никто не ел. Гости перешёптывались, поглядывали на бледного Михаила, на хмурого Илью. Илья, хоть и был взбешён происшедшим, не мог отменить угощение — это сочли бы за дурной тон. Он надеялся, что еда и хмельное успокоят гостей.

Столы поставили в большой горнице — на два десятка человек. Скатерти были белые, льняные, с красной вышивкой по краям — работа дворовых мастериц. Посуда — серебряная и оловянная, деревянные братины для мёда, глиняные миски для горячего.

В центре стола возвышался жареный поросёнок с хреном — он лежал на блюде, украшенном петрушкой и зелёным луком. Рядом — куски варёной говядины с чесноком, лещи в сметане, гусь с яблоками, пироги с рыбой и с капустой, расстегаи, круглый каравай, посыпанный маком, и, конечно, осетрина — вяленая и копчёная, которую привёз купец Савватий из самого города. На отдельном блюде — холодец из свиных ножек, с хреном, порезанный крупными квадратами.

Для питья — брага медовуха, квас хлебный, для бояр — привозное красное вино, которое подавали в серебряных кубках. Илья не жалел угощения — стол должен показать гостям силу и богатство рода.

Гости рассаживались чинно — по старшинству и знатности. Во главе стола сел боярин Илья, рядом — боярин Фёдор Скуратов. Михаил с кислым лицом занял место чуть ниже отца. Купец Савватий оказался на противоположном конце — он с достоинством поправил камчатный кафтан и принялся за еду, не дожидаясь остальных.