Зареченская хроника: Зеркальный

Глава 6. Ночные мысли

Вечер опустился на боярскую усадьбу тихий и тревожный. Солнце давно село за лес, только багровая полоска на западе напоминала о прожитом дне. В горнице Варвары горели две свечи в медных подсвечниках. Девушка сидела за пяльцами, вышивала золотой нитью сокола — застывшего в полёте, с распахнутыми крыльями. Руки её двигались ровно, но мысли были далеко.

У окна, на низкой скамеечке, старая нянька Агафья вязала спицами шерстяной чулок. Спицы постукивали, нить бежала, и Агафья, не поднимая глаз, рассказывала деревенские новости — те, что успела услышать за день.

— Сказывают, у мельника Пахома корова отелилась двойней. Бычки оба, крепкие, золотые. Вот радость-то. А у Гаврилы — беда, куры перестали нестись. Видно, лиса зачастила

Варвара кивала, не слушая. Она вышивала сокола — а перед глазами стоял Лука. Как он перелез через подоконник, как держал её за руки, как сказал: «Я не могу убежать». Как поцеловал в лоб. Как надел её кольцо на мизинец и пообещал вернуться.

Вторая нянька, Марфа, ходила по комнате, стелила постель. Взбила перину, расстелила простыню, положила подушки в наволочках — белых, с вышивкой. Поправила одеяло из овчины. Потом повернулась к Варваре:

— Боярышня, а правда, что икона плакала сегодня? Говорят, все видели. И у жениха кровь на пальце выступила. И письмо явилось

— Видела, — тихо сказала Варвара. — Всё видела.

— А вы как думаете, это Бог не допустил брака? — спросила Марфа, не скрывая любопытства.

— Может, Бог. А может, и не Бог, — Варвара улыбнулась краешком губ. — Но попущением Божьим.

Агафья подняла глаза от вязания:

— А добром ли? Боярин-то ваш, Илья Ильич, гневается. Слышала, как он лаялся на прислугу? Весь дом на ушах стоит.

— Он всегда гневается, когда не по его, — ответила Варвара, и игла кольнула палец. Капнула кровь на белый лён. Она прижала палец к губам, посмотрела на алую точку. «Как на кольце Михаила», — подумала.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял боярин Илья — красный, с выпученными глазами, с жилой, бьющейся на виске. Он был без шапки, кафтан расстёгнут, волосы растрёпаны.

— Вон! — рявкнул он на нянек. — Обе вон!

Агафья и Марфа испуганно засуетились, выскользнули за дверь, прихватив вязанье и подушку. Илья захлопнул дверь и повернулся к дочери.

— Это ты! — зашипел он, подходя вплотную. — Ты уговорила своего печника устроить эти бесовские штуки! Икона, кольцо, письмо! Всё подстроено!

Варвара подняла на него спокойные голубые глаза. Она не плакала, не дрожала — сидела прямая, как свеча, и вышивала дальше.

— Я ничего не уговаривала, отец. Может, в самом деле Господь не хочет этого брака?

— Не хочет? — Илья взбесился ещё больше. — А кто спрашивает Господа? Я — боярин! Я решаю, за кого моей дочери быть! И Лукьяну твоему я не отдам тебя никогда. Слышишь? Ни-ко-г-да!

— Уже отдали, — тихо сказала Варвара, не отрываясь от вышивки. — Михаилу. Но он сам отказался. При всех.

— Найду другого! — Илья ударил кулаком по стене, и известка посыпалась на пол. — Найду такого, что твой Лукьян в ногах валяться будет! Богаче, знатнее! И свадьбу сыграем, хочешь ты или нет!

— А если икона заплачет снова? — спросила Варвара, поднимая глаза. — Если снова кровь выступит? Если святой Георгий опять явит письмо? Вы тогда что, отец, пойдёте против Бога?

Илья замер. Жила на виске билась, но кулак он разжал. Сел на лавку напротив дочери, уставился в пол.

— Не бывает столько чудес за один день, — сказал он уже тише, — Это не чудеса. Это твой Лукьян с его склянками. Я знаю. Он изводит соль из золы и травит ею людей. Мне кузнец Пахом говорил, что он всякие гадости варит.

— Он делает полезные вещи, — возразила Варвара. —А я не хочу за насильного жениха.

Боярин встал, прошёлся по комнате, задел пяльцы — они качнулись, но Варвара успела придержать.

— Посмотрим, дочка, — сказал он, остановившись в дверях. — Посмотрим, что запоёт твой Лукьян, когда я его мастерскую сожгу, а книги разорю. И станок его железный в реку утоплю. Князь далеко, а я — близко. И у меня люди есть.

— Князь узнает, — Варвара сжала иглу так, что пальцы побелели.

— А ты ему расскажешь? — усмехнулся Илья. — Из-под стражи? Ты теперь до самого замужества из усадьбы не выйдешь. Няньки мои глазастые, сторожей я в два ряда поставлю. Ни к тебе, ни от тебя ни полслова.

Он вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели подсвечники. Варвара осталась одна. Она отложила пяльцы, подошла к окну. Месяц уже поднялся над лесом, бледный, холодный. Где-то там, в селе, в избе Добрыни, Лука, наверное, тоже смотрит на луну.

Лука вернулся с поля, когда уже стемнело. Он был вымотан до предела — руки дрожали, спина ныла, веки слипались. Бессонная ночь, бег в усадьбу, работа в мастерской, а потом целый день в поле, под палящим солнцем. Марья сразу поняла: сын еле стоит.

— Садись ужинать, — сказала она, подавая миску со щами.

Лука кивнул, сел за стол, но есть почти не мог — жевал машинально, проглатывал, не чувствуя вкуса. Добрыня сидел напротив, поглядывал, но молчал.

— Помолвку расторгли, — сказал Лука, когда ложка упала из рук.

— Слышали, — кивнул Добрыня. — Теперь батюшка Тихон голову ломает: то ли чудо, то ли колдовство. А боярин Илья клянётся всех перевешать.

— Найдёт виноватых, — Марья перекрестилась. — Только бы не на тебя, сынок.

— Не на меня, — устало ответил Лука. — Меня в поле видели весь день.

Он кое-как доел, поблагодарил и пошёл на полати. Рухнул на овчину, не раздеваясь. Марья пришла, укрыла тёплым одеялом. Лука уже ничего не чувствовал — только тяжёлую усталость и пульсирующую боль в висках.

— Спи, сынок, — прошептала мать и задула лампу.

Но сон не шёл. Лука лежал в темноте, смотрел на бревенчатый потолок и думал. Думал о Варваре — запертой в своей горнице, с няньками и стражей. Думал о боярине Илье. Думал о том, что времени нет. Нужно спешить.

Мысли его свернули с больной темы на другую — на ту, где он был силён.

«Надо облегчить людям работу в поле, — подумал он. — Если каждый крестьянин будет тратить на пахоту, сев и жатву втрое меньше времени, то высвободятся руки. Мужчины смогут строить школы, дороги, мастерские. А женщины — учить детей. Механизация — вот ключ».

Он закрыл глаза и увидел чертежи. Плуг с отвалом — не соха, которая только царапает землю, а настоящий плуг, переворачивающий пласт. Его можно выковать из железа, благо Пахом справится. Сеялка — деревянный ящик на колёсах, с дырочками, через которые зерно падает в борозды. Это не сложно: оси, шестерни, бункер. Жатка? Пока нет. Но первые шаги — уже сегодня.

«А ещё — электричество, — подумал Лука. — Если провести в дома свет, то вечерами люди смогут читать, учиться, работать не при свечах, а при ярком, ровном свете. Генератор я могу сделать — из магнитов и медной проволоки. Вращать его можно от водяного колеса или даже от лошадиного привода. А провода провода можно из меди, изолированные шёлком или пропитанной смолой тканью».

Он представил, как в каждой избе загорается лампочка — не свеча, не лучина, а стеклянная колба с угольной нитью, как в его прошлой жизни. Лампочка — это сложнее: нужен вакуум, вольфрам. Вакуумный насос он сделает — из поршня и клапанов. Надо только вспомнить, как.

«Но сначала — генератор. Переменный ток. Трансформатор. Лампы — мысли путались, усталость брала своё. — И для всего этого нужны медь, железо, магниты. И время. Много времени».

Он открыл глаза. В щель между брёвнами виднелась луна. «Варвара, — подумал он. — Ты меня ждёшь? Я всё сделаю. И тогда боярин Илья сам ко мне придёт и попросит взять тебя замуж. Потому что я стану не печником, а хозяином этого села. Не по праву рождения, а по праву ума и труда».

Он сжал в кулаке образок святого Георгия, который висел на шее. Погладил пальцем серебряное кольцо Варвары на мизинце. И сон наконец пришёл — тяжёлый, глубокий, без сновидений.

За окном светила луна, в боярской усадьбе не спала Варвара, а на селе затихали собаки. Ночь стояла тихая, тёплая, полная надежды и тревоги.

Глава 7. Чертежи

Проснулся Лука затемно, хотя проспал всего ничего — часа четыре, не больше. Тело ломило, веки слипались, но в голове уже гудели шестерёнки. Он полежал немного, глядя в потолок, потом тихонько сполз с полатей, чтобы не разбудить родителей. Марья чутко спала, но на этот раз не проснулась — видно, тоже умаялась за день.

Лука натянул порты, накинул рубаху, сунул ноги в сапоги. На цыпочках вышел в сени, прихватил краюху хлеба и флягу с водой. На дворе ещё было темно, звёзды не погасли, но восток уже начинал сереть — скоро рассвет. Он направился в мастерскую.

В мастерской было холодно, печь давно не топили, но Лука не стал разжигать — некогда. Он сел за верстак, зажёг масляную лампу — одну, чтобы хватило света на стол. Достал из берестяного туеска чистые листы бумаги — лучшие, какие сделали девушки. Потом перья, чернила, линейку из берёзы, угольные палочки для набросков.

— Сегодня я работаю здесь, — сказал он сам себе. — Никаких полей, никаких кирпичей. Только чертежи.

Он разложил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернильницу и написал сверху крупными буквами: Мысли потекли ровно, как хорошо смазанный механизм. Он вспомнил уроки труда в школе, картинки из учебника истории, а ещё — экскурсию в музей земледелия, куда Никанор Иванович водил своих учеников. Плуг с отвалом был там, настоящий, железный, с широким лемехом и изогнутым отвалом, который переворачивал пласт земли, отбрасывал сорняки вниз и насыщал почву воздухом.

— Начнём с лемеха, — пробормотал Лука.

Он нарисовал нож плуга — треугольный, заострённый, чтобы врезаться в землю. Рядом — отвал, изогнутую пластину, которая должна поднимать и переворачивать пласт. Третья часть — полевая доска, скользящая по дну борозды. И четвёртая — грядиль, длинная рукоять, за которую лошадь тянет плуг.

— Всё из железа, — сказал он. — Лемех и отвал — из хорошей стали, чтобы не тупились. Полевую доску — из кованого железа. Грядиль — деревянный, но с металлическими наконечниками.

Он писал размеры, углы, допуски. Отвал должен быть под углом 25–30 градусов к горизонту. Лемех — выступать на два пальца вперёд. Полевая доска — на ширину борозды. Всё это он помнил или вычислял на ходу, чертя на полях.

— Вес — пудов пять, не больше. Лошадь потянет. Если отец попросит у соседей вторую лошадь — ещё легче.

Он закончил чертёж, подписал каждую деталь:

«Лемех», «Отвал», «Полевая доска», «Грядиль», «Колесо для регулировки глубины (опционально)».

Снизу приписал:

«Для изготовления требуется кузнец опытный. Железо мягкое, но на лезвие — наварка стали».

Лист отложил в сторону, взял следующий.

Второй чертёж был сложнее. Лука долго сидел, грызя перо, прежде чем начать. Сеялка, которую он помнил по картинкам, — это ящик на колёсах, внутри которого вращается валик с ячейками. Зерно сыплется из бункера в ячейки, потом падает в сошник, который прорезает бороздку, и следом идёт загортач, присыпающий зерно землёй.

— Главное — равномерность, — сказал он вслух. — Чтобы зерно сыпалось не горстями, а по зёрнышку.

Он нарисовал прямоугольный ящик на двух колёсах. Под днищем — вращающийся валик, утыканный маленькими углублениями. Валик можно сделать деревянным, выточить на токарном станке. Сверху — заслонка, чтобы регулировать поток. Сзади —два железных полоза, свёрнутых вместе, и цепь с кольцами, которая будет загребать землю.

— Колёса делать побольше, чтобы не увязали в пашне. Ось — железную. Валик будет вращаться от колёс через цепную или ременную передачу.

Он нарисовал вид сбоку, вид сверху, разрез бункера. Писал размеры:

«Ширина ящика — 1 локоть, длина — 2 локтя, глубина — 1 локоть. Колёса диаметром в 1.5 локтя. Ячейки на валике — через каждые 3 пальца».

— Сложно, — признал он. — Но сделать можно. Пахом не справится один, нужен плотник. Гаврила поможет.

Он подписал:

«Для посева зерновых. Один человек тянет лошадь, второй идёт сзади и правит. Или приделать длинные оглобли — тогда можно одному».

Отложил. Взял третий лист.

С бороной было проще. Лука вспомнил, как в прошлой жизни дед показывал ему зубовую борону: деревянная рама с железными зубами, которую таскают по полю, чтобы разрыхлить землю после вспашки и закрыть влагу.

— Зубья треугольные, острые. Рама из толстых досок, скреплённых железными уголками.

Он нарисовал прямоугольную раму — длиной в три локтя, шириной в полтора. В ней три ряда зубьев — по десять в каждом. Зубья из квадратного железа, заострённые на конце, длиной в четверть локтя. Крепить их намертво, чтобы не гнулись.

— Бороновать можно лошадью. А если сделать две бороны и соединить — захват шире.

Он приписал:

«Вес рамы с зубами — около трёх пудов. Не перегружать лошадь. Обрабатывает полосу в два локтя шириной».

Чертёж получился грубоватый, но понятный. Лука подумал и добавил вариант с деревянными зубьями — для бедных хозяев. Но сам решил делать железные.

Последний лист был самым важным и самым трудным. Лука долго не решался начать. Генератор постоянного тока — это не соха и не борона. Тут нужны магниты, катушки, выпрямители. Но он обещал себе — и Варваре — что проведёт электричество в дома. Значит, надо делать.

Он начал с магнита.

— Постоянный магнит можно сделать из стали, намагнитив её электромагнитом. Но сначала нужен электромагнит — значит, необходимо пропустить ток через катушку. А ток можно получить от движения магнита внутри катушки. Замкнутый круг? Нет. Начнём с простого: возьмём природный магнит — магнитный железняк. Его можно найти в горах или даже в песке — чёрные крупинки. Если у нас есть магнит, мы можем намотать катушку и вращать магнит внутри неё. Получится слабый ток.

Он нарисовал простейшую схему: ось, на ней — вращающийся магнит на два полюса, вокруг — статор с медной обмоткой. Концы обмотки — к щёткам и коллектору (медные пластины). Вращать ручкой или от водяного колеса.

— Магнит — подковообразный. Катушка — железный сердечник, обмотанный медной проволокой в несколько слоёв. Изоляция — шёлком или хлопком, пропитанным воском.

Он писал:

«Число витков — не менее 500. Провод — медный, толщиной с гусиное перо. Выходное напряжение — несколько вольт, ток — около ампера. Для лампы нужно больше, но начнём с малого».