Уста и Марьям

Глава 6. Шизофрения, как и было сказано

Клиника стояла за городом, у самого подножия Тарки-Тау, в кипарисах, и состояла из двух зданий.

Первое было новое.

Его построили по федеральной программе и открыли в прошлом году: облицовка натуральным камнем, тонированное стекло, автоматические двери, два лифта, крытая колоннада у входа и газон, который поливали в четыре утра, потому что днём вода не доходила. В вестибюле висел большой экран, на котором беззвучно шло видео про здоровый образ жизни, и стоял живой фикус в кадке.

Второе здание было старое. Тысяча девятьсот шестьдесят второго года, четыре этажа, решётки, коричневая краска до половины стены. Оно стояло за новым, и в нём лежали все.

В новом лежали одиннадцать человек на восемьдесят коек.

Мурада Батырова привезли в новое, потому что Мурсалов позвонил.

В приёмном покое — светлом, пахнущем свежим ремонтом и хлоркой — сидела за стойкой женщина в бирюзовом халате и заполняла в компьютере форму, а рядом, на стуле для сопровождающих, сидел поэт Рустам Ханмагомедов и держался за щёку.

— Фамилия, имя, отчество больного.

— Батыров Мурад Шамильевич, — сказал Ханмагомедов.

Женщина подняла голову.

— Как отчество?

— Шамильевич.

Женщина посмотрела на неподвижно сидящего в углу Мурада, потом на монитор, и напечатала.

— Год рождения. Место работы.

— Поэт, — сказал Ханмагомедов.

— Такого нет в списке.

— Ну... член ДАГЛИТа.

— Не работает, — сказала женщина и напечатала. — Кем доставлен?

— Скорой.

— Обстоятельства.

Ханмагомедов открыл рот и закрыл.

— Он, — сказал он наконец, — сегодня вечером в ресторане... сообщил, что смерть председателя правления была предсказана иностранным консультантом. Возбудился. Был с холодным оружием. Сувенирным, — быстро прибавил он. — С бирюзой.

— Ударил кого-нибудь?

— Меня, — сказал Ханмагомедов.

— Заявление писать будете?

— Нет.

— Хорошо, — сказала женщина с одобрением, и в этом одобрении Ханмагомедов вдруг с отвращением расслышал, что его пожалели.

Профессор Даудов вышел в приёмный покой без халата, в рубашке с закатанными рукавами, — маленький, сухой человек лет шестидесяти пяти, с очень внимательными глазами и с той идеально ровной интонацией, которая появляется у врача после тридцати лет работы в этом отделении и уже не выключается нигде, включая собственную кухню.

— Здравствуйте, — сказал он Мураду. — Меня зовут Расул Магомедович.

— Здравствуйте, — сказал Мурад.

— Вы понимаете, где вы находитесь?

— В психушке.

— В республиканской клинике. Вы понимаете, почему вас сюда привезли?

— Потому что я сказал правду, — сказал Мурад.

Даудов сел напротив, не на стул, а на край низкого столика, что почему-то сразу убрало половину напряжения.

— Расскажите, — сказал он.

И Мурад рассказал.

Он рассказал хорошо. Он рассказал последовательно, без единого лишнего слова: бульвар, тархун, пустая аллея, разговор о поэме, иностранец, разные глаза, пудель. Кант. Вопрос о том, кто управляет. Одиннадцать сорок. Аминат, пять литров, вчера. Водитель двадцати трёх лет из Ботлихского района. Утренний звонок про гостя. Ролик. Рынок. Профнастил.

Он говорил минут двенадцать. Ханмагомедов слушал, и щека у него горела всё сильнее, потому что рассказ был убийственно связный.

Даудов не перебивал.

— Хорошо, — сказал он, когда Мурад кончил. — Теперь я задам несколько вопросов, и вы отвечайте как есть, а не как правильно. Договорились?

— Договорились.

— Вы спали в ночь на сегодня?

— Нет.

— Сколько вы спали за последнюю неделю?

Мурад подумал.

— Часа по четыре. Может, по три.

— Что вы ели сегодня?

— Ничего.

— Пили?

— Воду. У мечети дали.

— В море заходили?

— Да.

— Сколько по времени были на солнце босиком?

— Часа четыре, — сказал Мурад. — Может, пять.

— Понятно, — сказал Даудов. — А теперь скажите: что вы хотите, чтобы мы сделали?

— Я хочу, чтобы его нашли, — сказал Мурад. — Он в отеле на Гамзатова. Их четверо. Пусть придут и посмотрят.

— Допустим, — сказал Даудов, — я вас сейчас отпускаю. Прямо сейчас, вот дверь. Куда вы пойдёте?

— В полицию.

— Хорошо. Вы приходите в дежурную часть, ночь, вы мокрый, босой, в сланцах, с папахой, вас уже сегодня один раз с ножом задерживали. Вы говорите: товарищ дежурный, гражданин в сером пальто заранее знал время смерти редактора Курбанова, потому что он присутствовал при пленении имама Шамиля. Что будет дальше?

Мурад молчал.

— Дальше вас привезут сюда, — сказал Даудов. — Только уже во второй корпус и уже без разговоров. Это я вам не угрожаю. Это я вам описываю механизм.

— Значит, надо молчать.

— Пока — да.

— Значит, вы мне не верите.

Даудов посмотрел на него.

— Я вам верю, — сказал он, — в том смысле, в каком это имеет отношение к моей работе. Я верю, что вы это видели. Что вы это слышали. Что вы это помните дословно. У меня нет ни малейших оснований думать, что вы врёте.

— Тогда что?

— Тогда вот что, — сказал Даудов. — Мурад, вы кричали ему?

В приёмном покое стало тихо.

На экране в вестибюле беззвучно бегал по дорожке улыбающийся человек.

— Что? — сказал Мурад.

— Вы бежали к нему через дорогу и кричали. Так?

— Я хотел его предупредить.

— Я знаю, что вы хотели, — сказал Даудов. — Я спрашиваю: он обернулся на ваш крик?

Мурад открыл рот.

Он вдруг обнаружил, что в комнате очень мало воздуха и что кондиционер, оказывается, дует прямо ему в мокрое плечо, и что он мёрзнет с трёх часов дня, а заметил только сейчас.

— Он шагнул назад, — сказал Мурад.

— Да.

— Он шагнул назад, потому что я на него бежал.

— Да, — сказал Даудов.

— Значит, это я.

— Нет, — сказал Даудов очень твёрдо. — Вот тут — нет. Вы попытались спасти человека и попали в ту же секунду, в которую он всё равно попадал. Это не одно и то же, и я вам это объясню столько раз, сколько понадобится, хоть сто. Но я вам это объясню, когда вы поспите. Потому что сейчас вы меня не слышите.

— Я слышу.

— Вы не слышите, — сказал Даудов. — Вы сейчас ищете, кто виноват, и вам гораздо легче, чтобы это был человек в сером пальто, чем чтобы это было масло, песок и стропа. Вам легче, чтобы был замысел. С замыслом можно бороться. Со стропой бороться нельзя.

И вот тут Мурад встал.

Он встал очень спокойно, и Ханмагомедов, знавший его семь лет, впервые понял, что сейчас будет плохо.

— Значит, шизофрения, — сказал Мурад.

— Я вам никакого диагноза не ставил, — сказал Даудов.

— Поставите.

Он повернулся и пошёл — не к двери, потому что у двери стояли двое санитаров, а к окну.

Окно было новое, из тонированного стеклопакета, красивое, во всю стену.

Оно открывалось на пять сантиметров. По нормативу. Ограничитель.

Мурад дёрнул раму раз, другой, потом ударил в неё плечом, потом ещё раз, и стеклопакет спокойно, без всякого выражения, отработал сертификат.

Его взяли сзади, аккуратно и без злобы, как берут люди, которые делают это по десять раз в неделю. Он рванулся один раз и обмяк.

— Двадцать пятая палата, — сказал Даудов. — Нет. Сто семнадцатая.

Уже когда его вели по коридору и когда игла вошла в плечо, Мурад повернул голову, и перед ним качнулись жёлтые круглые глаза, глядевшие на него сверху вниз, с полным знанием всего, — и он совершенно ясно, отчётливее, чем сегодняшний крик на рынке, услышал у самого уха весёлый треснувший голос:

— Шизофрения, дорогой. Как пить дать шизофрения.

Он хотел ответить и уснул.

Ханмагомедов вышел на улицу в двадцать минут третьего ночи.

Такси не было, и он вызвал его, и оно ехало восемнадцать минут, и всё это время он стоял под колоннадой нового корпуса, между камнем и газоном, и слушал цикад.

Ему было плохо.

Ему было плохо не оттого, что ударили по лицу, — это как раз забылось бы к пятнице. Ему было плохо от одной фразы, которую сказал этот мокрый идиот и которую невозможно было выкинуть из головы, потому что она была правдой не наполовину, а целиком.

Он завтра напишет стих на смерть Ахмеда Шапиевича.

Восемь строф.

С рефреном.

Первая строфа уже была. Она пришла сама, часа в четыре дня, между звонком Мурсалову и звонком жене, — пришла легко, как приходили все его строфы, и была ровно такая, какая нужна: с морем, с горами, с оборванной струной пандура и с тем, что мы будем помнить.

И ему за неё дадут место в делегации.

Такси спускалось с Тарки-Тау в город, и город лежал внизу — весь, от порта до Каспийска, длинная светящаяся полоса между чёрной горой и чёрной водой, и в этот час, между тремя и четырьмя, он был почти красив и почти тих.

На привокзальной площади машина встала на светофоре.

Ханмагомедов повернул голову и увидел памятник.

Всадник в бурке и папахе сидел на коне и смотрел мимо него, на восток, туда, где через два часа должно было встать солнце. Махач Дахадаев. Тридцать six лет. Убит в восемнадцатом году, на дороге, своими же — теми, кто через неделю сам не помнил, зачем.

А через пятьдесят три года ему поставили этого коня.

А городу дали его имя.

«Вот, — подумал Ханмагомедов с внезапной, тошнотворной ясностью, — вот пример настоящей удачливости. Что бы он ни сделал и что бы с ним ни случилось — всё пошло ему на пользу, всё обратилось в славу. Его даже убили удачно. А что я сделал? Что я сделал такого, чтобы мне поставили хотя бы табличку?»

И тут же ответил себе честно, чего с ним не случалось никогда: ничего. Я не сделал ничего. Я написал за двенадцать лет двести стихотворений к датам. Они правильные. Они грамотные. Их печатают. Их читают вслух со сцены. Ни одно из них не написано потому, что нельзя было не написать.

«Цвети, мой край, под мирным небом», — вспомнил он свой собственный рефрен, и его чуть не стошнило прямо в такси.

Он попросил остановить на Буйнакского.

В «Урбече» в четыре утра ещё горел свет: доедали свадьбу, домывали большой зал, и от кухни пахло так, как пахнет только там, где всю ночь варили бульон.

Абдулхалик Абдулхаликович сидел за столиком у входа в чёрном пиджаке, застёгнутый, как в шесть вечера, и считал что-то в тетради. Он никогда не спал. Никто не знал, когда он спит.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Ханмагомедов сел.

Перед ним поставили хинкал — последний, из ночного котла, самый лучший, — и чашку чая с чабрецом.

— Ешь.

Ханмагомедов взял ложку и вдруг сказал:

— Халик. Скажи честно. Я плохой поэт?

Абдулхалик Абдулхаликович закрыл тетрадь.

Он посмотрел на него длинно, спокойно, тем самым взглядом наиба в галунах, который уже перешёл на службу и ещё не привык.

— Ты хороший человек, — сказал он. — Ешь, остынет.

И Ханмагомедов ел и плакал, а Халик открыл тетрадь и продолжал считать, потому что за двадцать восемь лет в этом подвале он видел и не такое и знал точно, что единственное, что можно сделать для человека в четыре утра, — это накормить его и не смотреть.

Глава 7. Нехорошая квартира

Если бы на следующее утро Сиражутдину Багандову сказали: «Сиро! Тебя расстреляют, если ты сейчас же не встанешь», — он ответил бы слабым, чуть слышным голосом: «Расстреливайте».

Он не то что не мог встать. Ему казалось, что если он откроет глаза, то из головы что-то выльется.

Тем не менее глаза он открыл.

И первая его мысль не была мыслью о смерти, о боли или о том, где он находится.

Первая его мысль была: кто видел.

Он лежал одетый, поперёк кровати, в брюках и в одном носке. На тумбочке стоял стакан. В стакане была вода. Рядом лежал телефон.

Сиражутдин Магомедович Багандов, сорока одного года, директор Дворца торжеств «Шамхал», трижды упомянутый в республиканских новостях как «человек, который поднял сферу торжеств на новый уровень», взял телефон и, ещё не понимая, где он и какой сегодня день, начал листать.

Вчера был закрытый банкет. В отдельном кабинете, на восемь человек, по случаю подписания. Пили коньяк. Пил и он, потому что не пить было нельзя, потому что человек, который привёз коньяк, обиделся бы, а обижать его было дороже.

Он пролистал ленту, потом сторис, потом чат. Ничего.

Ни одной фотографии. Ни одного видео. Ни намёка.

И только тут, когда отпустило самое главное, Сиражутдин Магомедович позволил себе почувствовать, что умирает.

Он застонал и повернул голову.

В кресле у окна сидел человек.

Кресло это стояло в спальне всегда, и в нём никогда никто не сидел, потому что оно было куплено для интерьера. Сейчас в нём сидел незнакомый мужчина в дорогом сером пальто — в квартире, при работающем сплите, в пальто — и внимательно смотрел на Багандова.

Багандов моргнул.

Человек не исчез.

— Здравствуйте, любезнейший Сиражутдин Магомедович, — сказал человек негромко. — Вы, я вижу, нездоровы.

Багандов сел. Комната немедленно поехала.

— Вы кто? — спросил он.

— Вы меня не помните, — с сожалением констатировал незнакомец. — Это, конечно, неприятно, но, признаться, ожидаемо.

— Как вы сюда попали?

— Через дверь, — сказал незнакомец. — Как все.

Багандов посмотрел на дверь. Дверь была закрыта на два оборота изнутри, и ключ торчал.

— Хадижат! — крикнул он.

— Хадижат в селе, — отозвался незнакомец. — Вы её отпустили на десять дней. Вы это сделали в среду, в присутствии свидетелей, и очень великодушно с вашей стороны.

Это была правда. Багандов вспомнил, что это правда, и от этого стало ещё хуже.

Он попытался встать и обнаружил, что второй носок лежит на люстре.

— Слушайте, — сказал он, стараясь придать голосу твёрдость, — я вас первый раз вижу.

— И тем не менее, — сказал незнакомец, — вчера в шестнадцать сорок вы подписали со мной договор.

— Какой договор?!

— Курбан! — позвал незнакомец, не поворачивая головы. — Дай ему.

Дверь спальни открылась сама, и вошёл длинный тип в клетчатом пиджаке, в жокейской кепочке, с треснувшим пенсне, и, приплясывая, положил на одеяло папку.

Багандов открыл папку.

Договор был.

Он был на четырёх листах, отпечатан на хорошей бумаге, с реквизитами, с указанием площадки, дат и сумм. Предметом договора значилось: «Организация и проведение семи (7) публичных презентаций региональной программы обеспечения жильём "Свой дом" в помещении Дворца торжеств "Шамхал"».

Внизу стояла его собственная подпись.

Она стояла там так уверенно, с тем самым росчерком, который он отрабатывал два года после назначения, что усомниться в ней было невозможно.

И печать.

Печать была настоящая. Печать лежала у него в сейфе на работе.

— Я не помню, — сказал Багандов очень тихо.

— Ай-яй, — сказал клетчатый сочувственно. — Вот к чему приводит. Один раз с людьми посидишь по-человечески — а наутро государственная программа.

— Какая программа?! Нет никакой программы!

— Как это нет? — Клетчатый вытащил телефон и повернул экраном. — А это что?

На экране была афиша.

Хорошая афиша, сделанная профессионально: фотография новостройки на фоне гор и моря, крупно — «СВОЙ ДОМ», ниже — «Торжественная церемония вручения сертификатов. Дворец торжеств "Шамхал". Пятница, 19:00. Вход свободный».

Афиша была опубликована вчера в двадцать один сорок.

У неё было четыре тысячи двести репостов.

Её репостнула администрация района. Её репостнули шесть пабликов. В комментариях было тысяча девятьсот сообщений, и в первых сорока люди спрашивали, нужна ли прописка, а дальше начиналось то, что начинается всегда.

— Мест нет, — доверительно сообщил клетчатый. — Мест нет со вчерашнего вечера. Приличные люди уже пишут вам в личку.

Багандов открыл свою личку.

В личке было двести тридцать одно непрочитанное. Первое сообщение было от заместителя главы района. Второе — от двоюродного брата. Третье — от женщины, которую он не знал, и в нём было написано: «Сиражутдин Магомедович, я вас умоляю, у меня трое, муж на СВО, я приду с самого утра, только скажите, что нужно».

Он выключил экран.

— Слушайте, — сказал он. — Мне надо позвонить.

— Звоните, — разрешил незнакомец в пальто.

Багандов набрал финдиректора Рамазана Ильясовича. Абонент был вне зоны. Набрал администратора Варисова — сброс. Набрал Мурсалова из ДАГЛИТа, сам не зная зачем, — и Мурсалов взял трубку и сказал:

— Сиро, ты гений. Вот это ты придумал. Тут все стоят на ушах. Мне уже три раза звонили насчёт мест в первом ряду.

— Мурсалов, — сказал Багандов. — Какая программа?

— Ты чего? — сказал Мурсалов после паузы. — Ты ещё не проспался, что ли? Ладно, потом. — И отключился.

Багандов положил телефон и посмотрел на человека в кресле уже другими глазами.

— Кто вы?

— Я специалист, — сказал тот. — Меня пригласили.

В эту секунду в спальню, толкнув дверь плечом, вошёл кот.

Он был чёрный, огромный, размером с крупную собаку, и шёл на задних лапах, а в передних нёс тарелку с чуду и стакан чая, поставленный на неё сверху. Он дошёл до туалетного столика, поставил тарелку, взял чуду, откусил и сказал набитым ртом:

— С творогом. Уважаю.

Багандов очень медленно повернул голову к креслу.

— Не обращайте внимания, — сказал незнакомец. — Он с дороги.

Из коридора шагнул четвёртый — коренастый, рыжий, с клыком, торчащим из угла рта, и с бельмом на левом глазу, — из тех, у кого уши навсегда сложились ещё в спортзале, лет в четырнадцать. От него шёл запах вчерашнего костра.

А за ним в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, встала рыжая девица в красном халате, и по шее у неё, наискось, шёл багровый рубец.

Она посмотрела на Багандова и улыбнулась.

Багандов не подумал ни о чём. Ни о шайтане, ни о том, что он сходит с ума.

Он подумал: если это увидят соседи, я не отмоюсь никогда.