Секретарь на сене, или Как я полюбила козла

Глава 12

Утро началось с того, что петух, видимо, обиделся на мое вчерашнее отсутствие и орал под окном так, будто его резали. Я открыла глаза, и первое, что я увидела, - это солнечный луч, бьющий прямо в лицо. Второе – он. Александр стоял в дверях с кружкой чая и смотрел на меня.

- Доброе утро, соня, - сказал он. – Завтрак через пять минут. Сегодня картошка.

- Какая картошка? – спросила я, пряча голову под плед.

- Та, которую ты вчера обещала окучивать, - он поставил кружку на стол. – Вставай.

Солнце было высоко. Часы показывали половину седьмого. Половину седьмого, Карл! В Москве я в это время только заканчивала первый сон.

Я села, потянулась, и моя спина издала звук, похожий на треск льда. Вчерашняя поездка, сумки, телега – все дало о себе знать. Но отступать было нельзя.

- Встаю, - сказала я и поплелась умываться.

На завтрак была овсянка. С ягодами. Свежими, только что с куста. Я съела две тарелки, потому что знала: сегодня мне понадобятся силы. И терпение. И, возможно, валидол.

Одеваясь, я перебирала свои новые покупки. Джинсовые шорты – короткие, очень короткие, с оторванными нитками по краю. Футболка – белая, свободная, не хватает на ней надписи: «Спасите, я в Задрищенке». Кепка – черная, с местным брендом. Кроссовки – белые, с розовыми шнурками. Я посмотрела в зеркало. Выглядела как студентка-аграрий на летней практике.

- Нормально, - сказала я себе. – Главное, не перегреться.

Я вышла на улицу, и меня обдало жаром. С утра уже было градусов двадцать пять, а к обеду обещали все тридцать. Небо было чистым, без единого облачка.

Александр уже ждал у огорода. На нем были старые джинсы, рабочие ботинки и… футболка. Пока еще. Я вздохнула с облегчением.

- Ну что, ученица, - сказал он, протягивая мне тяпку. – Смотри и учись. Картошку окучивают так: подгребаешь землю к стеблям, чтобы клубни не зеленели. Поняла?

- Поняла, - кивнула я, хотя ничего не поняла.

Он показал. Быстро, ловко, земля летела во все стороны. У него получалось красиво, ровно, как будто делал это всю жизнь. А он, наверное, и делал.

- Теперь ты, - сказал он и отошел в сторону.

Я встала напротив первого куста, размахнулась тяпкой и… вонзила ее в землю. Земля разлетелась, но большая часть попала мне на кроссовки и на шорты.

- Не так сильно, - сказал он. – Аккуратнее. Не рубанком работаешь.

- Ах, не рубанком? – пробормотала я и попробовала снова. На этот раз земля полетела на него.

Он даже не пошевелился.

- Специально? – спросил он, стряхивая землю с плеча.

- Случайно, - соврала я.

Через полчаса я уже покрылась потом с головы до ног. Футболка прилипла к спине. Кепка промокла. Шорты были в земле. И тут он сказал:

- Жарко.

И снял футболку.

Я замерла. Тяпка повисла в воздухе. Я старалась не смотреть на него, но мои глаза, как два предательских радара, сами повернулись в его сторону.

Его торс был… ну… как у греческого бога, который решил подкачаться перед Олимпом. Загорелая кожа, мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении, широкая грудь, узкая талия – и все это в лучах утреннего солнца, с капельками пота, блестящими как стразы.

- Ты чего замерла? – спросил он, даже не глядя на меня. – Картошка сама не окучится.

- Я… я не замерла, - выдавила я. – Я просто… я… солнце в глаза!

Я отвернулась и с удвоенной силой вонзила тяпку в землю. Земля полетела. На этот раз на меня. Я была похожа на крота после подкопа.

Он работал рядом. Я чувствовала его присутствие кожей. Каждый раз, когда он наклонялся, я краем глаза видела его спину, плечи, его руки, которые сжимали черенок тяпки. Я пыталась не смотреть. Правда пыталась. Но моя голова поворачивалась сама собой, как будто у нее был свой собственный разум.

- Ты смотришь на меня, - сказал он вдруг.

- Нет! – я резко отвернулась и запнулась о картофельный куст. Тяпка вылетела из рук, я взмахнула руками, потеряла равновесие и… плюхнулась прямо в грядку. С ног до головы.

- Боже мой, - сказала я, лежа в земле. – Я на грядке. Я лежу на картошке.

- Вижу, - он подошел и протянул руку. Я взялась, и он одним движением поднял меня, как пушинку. Наши лица оказались слишком близко. Слишком близко для человека, которого я должна ненавидеть.

- Ты земляной червяк, - сказал он, но в его глазах плясали смешинки.

- Ты сам виноват, - ответила я, отряхивая шорты. – Не надо было снимать футболку. У тебя… бликует.

- Бликует?

- Кожа блести. От солнца. Мешает работать.

Он усмехнулся, но футболку надевать не стал.

Через два часа мы закончили с картошкой. Я еле стояла на ногах. Спина не гнулась. Руки дрожали. Я походила на зомби – огородника.

- Теперь сарай, - сказал он.

- Что сарай? – я с ужасом посмотрела на него.

- Сено надо скинуть с крыши. Старое, освободим место для свежего. Пойдем.

Сарай оказался большим деревянным строением за домом. Внутри пахло сухой травой, пылью и мышами (надеюсь, только мышами). На чердаке лежало сено – прошлогоднее, желтое, колючее.

- Ты полезешь наверх, - сказал он, показывая на лестницу. – Вилами будешь скидывать, я внизу принимать. И вот, - он достал из кармана платок. Яркий, с цветами. – Завяжи лицо. Пыли много. Надышишься – будешь потом кашлять.

Он подошел ко мне, и прежде чем я успела возразить, его пальцы уже завязывали платок у меня на лице. Аккуратно, даже нежно. Ткань пахла лавандой. Его пальцы касались моих щек, и я чувствовала, как кровь приливает к лицу.

- Готово, - сказал он, отступая.

- Спасибо, - прошептала я из-под платка.

Я забралась наверх по скрипучей лестнице. Там было пыльно, темно и сухо. Сено хрустело под ногами. Я взяла вилы (тяжелые, с длинной ручкой) и начала скидывать вниз.

Пых, пых, пых – куски сена летели вниз, и я слышала, как он ловит их или отбрасывает в сторону. Работа шла спокойно, даже медитативно. Я уже почти привыкла к тому, что он внизу, я наверху, мы вместе делаем одно дело.

- Еще немного, - крикнул он снизу.

- Еще немного, - повторила я, скидывая очередную охапку.

Я потянулась за следующим куском, наступила на край сена… и оно поехало. Под ногами неожиданно стало скользко, я взмахнула вилами, потеряла равновесие и… полетела.

- А-а-а! – заорала я, но мой крик заглушила мягкая, вязкая, пыльная масса, в которую я провалилась.

Сено. Я упала в сено. Глубоко, по самую макушку. Я лежала в теплой, колючей, пахнущей летом куче, и надо мной был только маленький просвет – дыра, откуда я свалилась.

- Катрина! - услышала я его голос. – Ты жива?

- Жива, - пропищала я из сена.

Я попыталась пошевелиться, но сено держало меня крепко, как болото. Оно забилось под футболку, в шорты, в кроссовки. Мне было щекотно и одновременно ужасно.

- Не дергайся, - раздалось сверху. – Я сейчас.

Я услышала, как он залез на лестницу, потом прыгнул вниз, прямо в кучу. Сено зашуршало, и я почувствовала, как его руки нащупывают меня в темноте.

- Где ты? – спросил он.

- Здесь! – закричала я. – Зачем ты прыгнул? Теперь мы оба застряли!

- Не застряли. Держись за меня.

Его рука обхватила мою талию. Другая за плечо. Он потянул. Я поползла вверх, как червяк, как гусеница, как пресмыкающееся, но без всякого достоинства. Сено царапало, кололось, лезло в нос.

Он одним рывком выдернул меня из кучи.

Мы оба вывалились из сена на пол сарая. Сверху посыпались последние клочья. Я лежала на спине, он рядом, тяжело дыша. Мы оба были похожи на снопы сена – в волосах, в ушах, за пазухой.

- Я вся в колючках, - простонала я.

- Я тебя вытащил. Могла бы спасибо сказать, - ответил он.

- Спасибо, - буркнула я, вытаскивая соломинку изо рта.

Мы лежали рядом и смотрели в потолок. Тишина. Только где-то кудахтали куры.

- Ты упала очень комично, - сказал он.

- Ты прыгнул очень глупо, - ответила я.

- Это чтобы тебя вытащить.

- Мог бы просто руку протянуть.

- Не достал бы.

- Достал бы.

- Не спорь.

Я замолчала. Потому что он был прав. Он действительно меня вытащил. И в этот момент, лежа в пыльном сарае, вся в сене, с платком на лице, я вдруг поняла, что не злюсь на него. Совсем. Даже чуть-чуть.

- Ладно, - сказала я. – Спасибо. Честно.

- Пожалуйста, - он встал и протянул мне руку. – Вставай, сенокосилка. На сегодня хватит. Иди в баню. Отмывайся.

Я взяла его руку, поднялась и отряхнулась. Сено сыпалось с меня, как дождь. С футболки, из шорт, из кепки.

- Я весь дом засорю, - сказала я.

- Ничего, - он улыбнулся. – Уберешь.

Баня была истоплена загодя. Я бежала к ней, разбрасывая солому, и думала только об одном: горячая вода, мыло, веник, чистота.

Я залезла в большое корыто с горячей водой и зажмурилась от удовольствия. Тело кололось, мыло пенилось, вода смывала пыль, усталость и… странные чувства, которые я не хотела в себе признавать.

Глава 13

Я вышла из бани, и первое, что я увидела, - это огонь. Не пожар, нет. Красивый, уютный костер, который горел посреди двора. Рядом с ним стоял мангал, сложенный из красного кирпича, такой основательный, как будто его строили на века. Над мангалом вился дымок, пахло жареным мясом, и у меня потекли слюнки.

- Что это? – спросила я, подходя ближе.

Мои шлепанцы с котиками хлюпали по мокрой траве.

Александр стоял у мангала в чистой футболке (на этот раз без обнаженки, к счастью или к сожалению – я еще не решила), с шампуром в руке. Он переворачивал мясо, и оно шипело, как будто радовалось жизни.

- Шашлык, - сказал он. – Мы сегодня заслужили. Ты – потому что не сломалась после падения в сено. Я – потому что тебя вытащил.

- Я чуть не умерла от пыли, - напомнила я.

- Но не умерла, - он кивнул в сторону теплицы. – Сходи за овощами и зеленью. Огурцы, помидоры, укроп, петрушка. И заодно полей. Все равно делать нечего.

- А ты?

- А я пока в баню схожу.

Он ушел, а я отправилась в теплицу.

Там было душно, но приятно. Пахло помидорами и летом. Я набрала огурцов (хрустящих, пупырчатых), помидоров (красных, как мои щеки после бани), сорвала пучок укропа и петрушки, а потом взяла лейку и полила все, что растет. Кусты благодарно зашумели листьями.

Когда я вернулась, Александра еще не было. Зато во дворе появился дед Степан. Он сидел на скамейке, держал в руках бидон молока и улыбался беззубым ртом.

- Девонька, - сказал он, - я корову подоил. Молоко себе заберу, а Сашке скажи, что я тут. Он меня звал.

- Вы будете с нами шашлыки? – спросила я.

- А то! – дед Степан хлопнул себя по коленям. – Я без шашлыка как без воздуха. И самогон принес. Домашний. Крепкий.

Он похлопал по бидону, но это был не молочный бидон, а другой, поменьше. Я сделала вид, что не поняла намека.

Александр вышел из бани через пятнадцать минут. Волосы мокрые, на футболке – капли воды. Он выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала «Мужское здоровье» (деревенский выпуск).

- О, Степан, уже здесь, - он кивнул деду. – Давай стол накрывай.

Мы поставили длинный деревянный стол во двор, лавки с обеих сторон. Я расстелила скатерть (нашла в доме – льняную, с вышитыми петухами), выложила овощи, зелень, хлеб, поставила тарелки, вилки, ножи. Александр снял шашлык с мангала – мясо было сочным, румяным, пахло чесноком и перцем – и выложил на большое блюдо.

- Садись, - сказал он мне.

Я села. Дед Степан сел. Мы начали есть. Я отщипнула кусочек шашлыка, и он растаял во рту. Боже мой, это было лучшее мясо в моей жизни. Или мне просто показалось от усталости и голода?

- Вкусно, - сказала я.

- Знаю, - ответил он.

И тут из-за забора высунулись две знакомые головы в платках. Васильевна и Глафира.

- Ой, а что это у вас? – спросила Васильевна. – Шашлычком пахнет. Мясом.

- Садитесь, бабушки, - вздохнул Александр. – Раз уж пришли.

- Ой, да мы… неудобно как-то, - застеснялась Глафира, но ее ноги уже несли ее к столу. – Ну раз приглашаете, отчего же не посидеть?

Они уселись на лавку, подвинув меня локтями. Я оказалась между Васильевной и дедом Степаном. Александр сидел напротив.

- Саша, а где та блондинка? – спросила Васильевна, накладывая себе мяса. – Уехала что ль?

- В Москве, - коротко ответил он.

- Жалко. Не приедет что ль?

- Нет, - отрезал он.

Бабушки переглянулись и захихикали. Я не поняла, над чем, но решила не вникать.

Через десять минут к столу подтянулись еще люди. Сначала сосед дядя Витя, который нес банку соленых огурцов. Потом тетя Зина из магазина – в том же цветастом халате, с пирогом. Потом молодые парни из фермы – двое, веселые с гитарой. Потом женщина с детьми – дети сели на траву, потому что места за столом уже не было.

- А мы к вам! – кричали все. – Мы по запаху! Мы шашлык любим!

Через час за столом сидело двенадцать человек. Плюс дети на траве. Плюс кот, который терся о ноги. Плюс куры, которые клевали крошки. Двор гудел как улей. Александр разливал компот, потом кто-то принес еще мясо, потом бабушки поставили на стол самогон.

Самогон был в графине. Прозрачный, как слеза, и пахло от нее так, что у меня защипало в носу.

- Это самогон? – спросила я.

- Домашний, с любовью, - сказал дед Степан и налил себе полный граненый стакан. – Вот это размер! Пьешь – и сразу понимаешь, что ты мужчина.

- Или женщина, - подмигнула Васильевна. – Мы тоже умеем.

Она налила себе поменьше, но тоже прилично.

Александр сидел напротив и смотрел на меня. В его глазах снова зажглись те самые черти.

- Спорим, - сказал он, - ты не выпьешь граненый стакан самогона залпом?

Я замерла.

- Что? Зачем?

- Пари, - он улыбнулся. – Если выпьешь – завтра не будешь чистить хлев. Если нет – будешь.

- Хлев я и так не чистила!

- Будешь, - повторил он. – С Буренкой. Она добрая, но иногда бодается.

За столом загудели:

- Давай, девка! Покажи, на что способна!

- Не ссы, Кать! Самогон мягкий!

- Я, в твои годы, по три стакана пила!

- А я по пять!

- А я по десять, но потом чуть душу Богу не отдал!

Я посмотрела на стакан. Граненый, толстостенный, литров на 0,25, наверное. Самогон в нем переливался, как нефть. Внутренний голос кричал: «Не пей, дура! Ты же офисный планктон! Ты пьешь только просекко на корпоративах!»

А другой внутренний голос (тот самый, который заставил меня согласиться на месяц в деревне) сказал: «А докажи ему. Контракт на кону. И вообще, это будет весело!»

- Идет, - сказала я, взяла стакан и подняла его. – За контракт!

- За контракт! – завопили все.

Я выдохнула, зажмурилась и выпила.

Честно, думала умру.

Самогон обжег горло, как огненная река. Он прошел сквозь меня, как поезд через туннель, и остановился в животе, где разогрелся маленький костер. Я закашлялась, вытерла губы рукавом и выдохнула:

- Все.

- Ого! – восхитился дед Степан. – Молодец, девка!

- Она пить умеет! – засмеялась тетя Зина.

Александр смотрел на меня с уважением. Или с удивлением. Или с чем-то еще, что я не могла разобрать, потому что в глазах у меня уже начало двоиться.

- Закусывай! – сунули мне в руку огурец.

Я закусила. Огурец был хрустящим и вкусным.

А потом началось веселье.

Кто-то достал гитару и запел «В лесу родилась елочка». Не потому что зима, а потому что других песен не знал. Потом тетя Зина пустилась в пляс. Прямо на траве, в халате и бигуди. Потом дед Степан рассказал историю про то, как он медведя в лесу встретил – медведь, по его словам, испугался и убежал. Потом Васильевна показала, как она косит сено – она косила прямо воздух, чуть не сбив Глафиру. Потом дети залезли на яблоню и начали кидаться яблоками. Одно прилетело мне в голову.

- Ой, - сказала я, потирая макушку.

- Пей давай, - сказал дядя Витя и налил мне еще полстакана.

- Я не буду, - попыталась отказаться я.

- За встречу! – крикнул кто-то.

- За любовь! – крикнул кто-то еще.

- За Сашку и Катьку! – заорали бабушки хором.

- Мы не… - начала я, но стакан уже был в руке.

Я выпила. На этот раз легче. Третий стакан не помню. Кажется, его не было. Или был.

Я помнила, как плясала с дедом Степаном. Как пела «Катюшу». Как пыталась объяснить тете Зине, что такое «контракт», и она кивала и говорила: «Ага, значит, расписка». Как кто-то (кажется, Александр) подарил мне цветок. Какой-то полевой, ромашку. Я сунула ее за ухо и забыла.

А потом я сидела на скамейке, обнимала кота (рыжего, который из магазина, он тоже пришел на запах) и смотрела на звезды.

- Ты пьяна, - сказал Александр, садясь рядом.

- Я трезвая как стеклышко, - ответила я. – А ты иди отсюда. Ты меня бесишь.

- А ты меня бесишь, - он улыбнулся. – Пойдем, спать. Завтра рано вставать.

- Не пойду. Я тут сяду и буду смотреть на… на это, - я махнула рукой на небо.

- На что?

- На красивое. На природу. На тебя. Ты тоже красивый. Но вредный.

Я закрыла ему рот рукой. Он убрал мою руку, но не сразу.

- Спать, - сказал он твердо. – Все.

Он поднял меня на руки. Как пушинку. Я не сопротивлялась, потому что плыть по воздуху было приятно.

- Ты сильный, - сказала я, прижимаясь к его плечу. – Но вредный.

- Я слышал.

Он занес меня в дом, положил на диван, укрыл пледом. Я схватила его за руку.

- Саша, - сказала я. – Ты подпишешь контракт?

- Подпишу, - ответил он. – Если ты не умрешь от самогона.

- Я не умру. Я живучая.

Он убрал руку. Постоял, посмотрел на меня. Я закрыла глаза. В голове шумело, но было тепло и хорошо.

- Катрина, - сказал он тихо.

- М-м-м?

- Ты ромашку потеряла.

Я открыла один глаз. Он держал в руке цветок, который выпал у меня из-за уха.

- Положи на место, - сказала я и снова закрыла глаза.

Я почувствовала, как его пальцы аккуратно заправили ромашку мне за ухо. Как его дыхание коснулось щеки. Как он помедлил секунду лишнюю.

- Спокойной ночи, - сказал он и ушел.

А я лежала, пьяная, счастливая, с ромашкой за ухом, и думала: «Кажется, я влюбляюсь. Это контракт. Это не любовь. Это самогон».

Я уснула с улыбкой идиотки. А за окном все гуляла деревня, пела песни и пила самогон.

Завтра будет похмелье. Но об этом я подумаю завтра.

А сегодня – сегодня было весело. Впервые за долгое время.

Спасибо, Задрищенка. Спасибо, вредный красавчик.

Я, кажется, начинаю вас… ненавидеть еще сильнее? Или наоборот.

Самогон, ты все перепутал.

Глава 14

Я проснулась от того, что кто-то бил меня молотком по голове. Изнутри.

Нет, сначала я подумала, что надо мной стоит петух и долбит клювом в висок. Потом я поняла, что петух здесь не при чем – это моя собственная голова решила устроить фестиваль ударных инструментов. Где-то в затылке играл марш, в висках отбивали ритм барабаны, а язык во рту лежал как старый войлок, который кто-то предварительно замочил в уксусе.

Я открыла один глаз. Свет. Слишком много света. Солнце било в окно, как будто лично обиделось на меня. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, и мой желудок совершил кульбит, напомнив мне, что вчера я пила не компот.

- О-о-о, - простонала я, сворачиваясь калачиком под пледом. – За что?

В голове начали всплывать фрагменты вчерашнего. Самогон. Граненый стакан. Васильевна, пляшущая под гитару. Дед Степан, рассказывающий про медведя. И я. Я, поющая «Катюшу» и пытающаяся объяснить тете Зине, что такое синергия.

- Это была не я, - прошептала я. – Это был клон. Злой клон.

Плед пах вчерашним дымом костра. Волосы – тоже. Я понюхала себя и чуть не задохнулась. Я пахла как шашлык, который три дня пролежал на солнце.

- Я умру, - сказала я. – Сейчас. Прямо здесь. На этом диване. И виноват в этом будет он. Александр Ветров. Потому что это он предложил пари. Он налил мне этот граненый стакан. Он сказал: «Спорим, не выпьешь». Я выпила. И теперь я труп. Офисный труп в деревне.

Я с трудом приподнялась. Моя голова весила как чугунный мост. Я села, обхватила ее руками и стала ждать, когда сознание вернется ко мне насовсем.

В комнате было тихо. Печка не топилась. На столе стоял стакан воды и тарелка с черным хлебом. И записка. Я взяла ее трясущимися руками.

«Завтрак на плите. Работать не заставляю. Ты сегодня бесполезна. Не вздумай умереть, контракт на кону».

Я прочитала записку два раза, потом третий. И выдохнула.

- Он сдержал слово, - сказала я хрипло. – Не заставляет работать. Ангел. Нет, дьявол. Потому что ангелы не спаивают людей гранеными стаканами.

Я подошла к печке. Там стояла кастрюля с чем-то. Я открыла крышку – рассол. Огуречный рассол. С запахом укропа и чеснока.