В объятиях некроманта

Глава 3. Три дня у некроманта

Врата не открывались живому человеку без моего разрешения двадцать семь лет.

Я проверяю это трижды, пока Элара Велесова ест в малой столовой.

Первый раз — на месте, где раскололась старая печать. Второй — через внутренний контур западной галереи. Третий — у центрального узла, потому что две проверки после трёх столетий жизни кажутся мне проявлением неоправданного оптимизма.

Ошибка отсутствует: защитный контур не был взломан и не дал ложного срабатывания, а значит, врата действительно ответили ей.

— Вы собираетесь смотреть на стену до рассвета? — спрашивает Тавиан.

Он стоит в двух шагах от меня с лампой в руке. Человеческий силуэт из тёмного камня и металла почти не меняется с годами, но я давно научился различать его выражения по положению головы и паузам между словами. Сейчас эта пауза означает неодобрение.

— Есть полезные занятия?

— Несколько. Например, накормить гостью второй порцией. Первую она съела за четыре минуты.

— Она не гостья.

— Тогда термин «голодная нарушительница границы» будет точнее, но длиннее.

Я смотрю на него, и Тавиан слегка склоняет голову.

— Вы сами разрешили ей остаться до утра.

Это правда, оттого и раздражает. Я снимаю перчатку и прижимаю пальцы к камню у ворот. Печать послушно раскрывает структуру: внешний контур цел, мой запрет действует, следов взлома нет. Там, где Элара коснулась створки, остаётся слабое колебание живого ритма. Не кровь, не наследственный ключ, не чужое заклинание.

Это было согласование — то, чего здесь быть не должно.

Линия Резонаторов исчезла вместе с Лирой. Я проследил документы, имена и захоронения достаточно тщательно, чтобы больше никогда не искать продолжение. Не разыскивал детей, не задавал вопросы семьям, не пытался выяснить, у кого дар мог проснуться позже. После того, что сделал, это казалось единственным приличным решением: оставить будущих Резонаторов в покое, даже если когда-нибудь они появятся. Теперь одна из них сама открыла мои врата. В этом есть насмешка, достойная очень терпеливого бога.

— Сколько она прошла пешком? — спрашиваю я.

— От Эйдаля около пяти часов, с учётом остановок.

— Сердце после её входа?

— Тише.

Я поворачиваюсь к нему.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы вы перестали спрашивать меня так, будто надеетесь услышать другой ответ.

Тавиан редко позволяет себе подобное. Сегодня, видимо, считает обстоятельства исключительными.

— Проводишь её в гостевую после еды.

— А вы?

— Найду причину отправить её домой.

— До или после того, как проверите, почему Сердце успокоилось?

Надеваю перчатку. Спорить бессмысленно: Тавиан знает меня достаточно давно, чтобы различать решение и попытку отложить решение на час.

— Ты становишься разговорчивым.

— Это экономит время, которое вы тратите на отрицание очевидного.

Он уходит прежде, чем я успеваю напомнить, кто его создал. Возможно, поэтому он и уходит.

***

Элара сидит за длинным столом, положив обожжённую ладонь рядом с миской. Повязку она наложила сама — правильно, без лишней тугости. Рядом лежит открытая сумка, и я вижу среди обычных вещей связку сушёной коры, иглы, бинты. Никакого оружия, кроме ножа, который годится скорее для корней, чем для человека. Она поднимает глаза и спрашивает:

— Если собираетесь доказывать, что я умру, можно после еды?

— Вы необычно спокойно относитесь к собственной смертности.

— Вчера хоронила мать. Сегодня шла к некроманту. У меня был насыщенный день для размышлений.

Ответ не рассчитан на жалость, и от этого действует сильнее. Я сажусь напротив неё.

— Покажите ладонь.

— Зачем?

— Вы попросили обучения. Начнём с того, что перестанем позволять неизвестной магии бесконтрольно повреждать ваше тело.

Она протягивает руку после короткой паузы. Она не доверяет мне, и это разумно.

Кожи я не касаюсь. Подношу пальцы на несколько сантиметров к повязке и проверяю остаток печати. Живой ритм в ней слаб, но устойчив. След на ладони поверхностный; ожог сделал сам защитный контур, когда старая печать попыталась подтвердить право, которого больше не существовало.

— До утра заживётне полностью, но хуже не станет.

— Отлично. Теперь про мою смерть.

— На кладбище вы пропустили чужой диссонанс через сердце.

— Иначе мальчик бы умер.

— Возможно.

Её лицо сразу меняется.

— Возможно?

— Я не видел событие. Я не выдаю уверенность там, где у меня нет данных.

— Удобная привычка.

— Полезная. Вам тоже пригодится.

Объясняю только необходимое. Посмертное эхо не является душой человека целиком. Это остаток, привязанный к сильному последнему состоянию, месту или нарушенной границе. Большинство некромантов училось подавлять такие следы, связывать или разрывать их. Резонатор действует иначе: согласует ритм, но принимает часть нарушения на себя.

— Значит, я не разговаривала с мёртвым человеком?

— Не в обычном смысле. Вы коснулись того, что он не сумел завершить. Иногда это чувство, иногда намерение, редко — образ. Полной памяти там нет. Если когда-нибудь вам покажется, что эхо рассказывает удобную связную историю, сначала предположите, что ошибаетесь.

Она кивает и, к моему удивлению, не пытается спорить. Похоже, ограничения дара интересуют её не меньше возможностей. Это ещё одна причина выставить её за ворота как можно скорее. Или оставить достаточно надолго, чтобы она не погибла у первой же могилы.

Элара слушает внимательно, не задавая вопросов ради самого вопроса.

— То есть каждый раз, когда я успокаиваю подобное, моё сердце получает удар?

— Да.

— Насколько сильный?

— Зависит от эха, расстояния, вашего состояния и того, насколько плохо вы понимаете собственные пределы.

— Последнее звучит как личное замечание.

— Это диагноз по одному наблюдению.

Она едва заметно улыбается. Мне не нравится не сама улыбка, а то, как быстро обычный разговор делает её присутствие в башне менее невозможным. Я встаю.

— Пойдёмте.

— Куда?

— Доказывать.

***

Главная галерея проходит вокруг центральной шахты Шпиля. Отсюда Сердце не видно, но его работа ощущается в камне: медленная пульсация проходит по стенам, поддерживая печати Завесы. Сегодня ритм ровнее, чем утром. Элара замечает это раньше, чем я успеваю спросить.

— Стены здесь… бьются.

— Не стены.

— Тогда что?

— Пока достаточно знать, что вы не должны отвечать.

Она останавливается и смотрит на меня.

— Вы привели меня сюда, чтобы сказать не делать то, ради чего привели?

— Я привёл вас проверить реакцию.

Тавиан ждёт у внутренней двери. В его груди мягко светится линия вокруг ядра.

— Элара Велесова, — произносит он. — Тавиан. Я обслуживаю Шпиль и иногда исправляю решения его владельца.

— Последняя часть должности официальная?

— Нет. Поэтому наиболее важная.

Я открываю дверь прежде, чем они найдут общий язык.

За ней находится малая печатная комната, отделённая от Сердца тремя слоями защиты. Я не впускал сюда посторонних с тех пор, как Орден отозвал последнюю инспекцию.

— Встаньте на круг, — говорю Эларе. — Ничего не делайте намеренно. Если почувствуете боль, давление, чужую волю — выходите назад.

— Просто так?

— Просто так.

Она смотрит подозрительно.

— Я ожидала больше угроз.

— Вы уже пришли в дом некроманта добровольно. Конкурировать с этим решением трудно.

Тавиан издаёт звук, подозрительно похожий на кашель, хотя лёгких у него нет. Элара становится в центр выложенного серебром круга. Я снимаю одну защитную печать. Холод входит в пальцы сразу. Цена обычная и пока небольшая.

Вторая печать отзывается болью выше запястья. Под перчаткой темнеет кожа, и я чувствую, как собственное тепло уходит в камень.

— Достаточно, — говорит Тавиан.

— Ещё нет.

Я открываю узкий канал к Сердцу. Пульсация проходит через всю комнату. Серебряная линия под ногами тускнеет и снова вспыхивает. Обычно в этот момент воздух становится тяжелее, а защитная печать требует от меня удерживать ритм вручную. Сегодня напряжение приходит — и почти сразу ослабевает.

Элара вздрагивает, но остаётся на месте. Её рука сама тянется к груди, будто она проверяет пульс.

— Не настраивайтесь, — предупреждаю я.

— Я ничего не делаю.

Вот это уже пугает. Ритм Сердца меняется без её сознательного вмешательства. Один сорванный удар выравнивается, затем второй. Камень под ногами перестаёт дрожать. Тавиан поворачивает голову ко мне.

— Зафиксировано.

— Вижу.

— Вы обычно предпочитаете, чтобы я подтверждал неприятные факты.

Элара переводит взгляд с него на меня.

— Что происходит?

Я закрываю канал, и боль проходит по руке до плеча, но поздно. В дальнем углу комнаты появляется белёсый свет. Сначала я принимаю его за сбой печати. Потом вижу руку. Женскую.

Полупрозрачные пальцы скользят вдоль стены, будто ищут опору. Следом проступает часть лица, тёмные волосы, линия плеча. Лира.

Двадцать семь лет она проявлялась рядом со мной обрывками, чаще во время повреждений Сердца. Никогда — настолько ясно от одного чужого присутствия. Элара не кричит — это первое, что я отмечаю. Она делает шаг назад и спрашивает:

— Вы её видите?

— Да.

Лира смотрит не на меня, а на Элару. Её губы двигаются, но звука нет. Затем лицо искажается, словно она пытается протолкнуть слово через толщу воды. Элара медленно поднимает обожжённую ладонь.

— Она боится?

Вопрос заставляет меня замереть: другой человек спросил бы, опасен ли призрак. Элара же спрашивает о страхе.

— Лира, — произношу я.

Свет гаснет, и комната снова пустеет. Я закрываю оставшиеся печати одну за другой. Пальцы почти не слушаются, холод уже дошёл до локтя.

— Кто она? — спрашивает Элара.

— Причина, по которой вы уйдёте утром.

— Плохой ответ.

— Другого не будет.

Она смотрит на мою руку.

— Вы за это заплатили.

— За что?

— За открытие печатей. У вас пальцы белые.

Я плотнее натягиваю перчатку.

— Наблюдательность не делает вас бессмертной.

— Вас, судя по слухам, сделала.

Тавиан очень предусмотрительно отворачивается. Мне следует закончить разговор и отправить её в гостевую. Утром дать припасы, открыть ворота и убедиться, что она дошла до поста Ордена.

Вместо этого я думаю о Сердце, которое впервые за месяцы выровняло два удара без моей силы. О Лире, появившейся так ясно.

И о том, что Эйдаль находится в пределах радиуса, который я обязан защищать, даже если Орден давно предпочитает забывать об этой обязанности.

— Три дня, — говорю я.

Элара моргает.

— Что?

— Испытание. Три дня. Вы выполняете мои условия безопасности и не используете дар без разрешения, пока я не определю пределы. Я проверяю, способны ли вы работать с эхом, не разрушая себя и окружающих. После этого решим, останетесь вы или уйдёте.

— «Решим» вместе?

— Не злоупотребляйте удачей.

— Это не ответ.

Я выдерживаю её взгляд.

— Если через три дня вы захотите уйти, удерживать не стану.

Этого ей достаточно, хотя по лицу видно: запомнила точную формулировку.

— Хорошо. Три дня.

Тавиан тем временем подходит ближе.

— Следует оформить правила письменно.

— Следует дать ей поспать.

— Одно не исключает другого.

— Тавиан.

— Уже молчу.

Он действительно молчит почти семь секунд.

***

Гостевая комната находится на восточной стороне, дальше от Сердца. Я провожаю Элару не из вежливости, а потому что хочу проверить ещё одну вещь. На её плаще остаётся бледный след Ордена.

— Стойте.

Она оглядывается через плечо.

— Опять?

Я указываю на ткань у плеча.

— Кто поставил руну?

— Капитан на посту. Севера Арден. Сказала, отметка только подтверждает прохождение проверки и скоро исчезнет.

Я осматриваю знак, не касаясь. Севера сказала правду: руна не следит за носителем. Она лишь хранит дату, участок и подпись проверяющего до следующего обновления. Хуже другое.

— Она видела, куда вы пошли после поста?

— Пост стоит на гребне. Наверное, да.

Значит, рапорт будет составлен к утру. Не из злобы и не из особого интереса — потому что так устроена служба. Неизвестная женщина из Эйдаля прошла проверку, пересекла внешнюю границу Шпиля, а затем не вернулась тем же днём. Документ неизбежно попадёт к Мариусу.

Вопрос только в том, насколько быстро решит приехать сам.

— Что случилось? — спрашивает Элара.

— Ничего, что вы можете изменить сегодня. Спите.

Она снимает плащ, и из внутреннего кармана на пол падает небольшой металлический обломок. Он ударяется о каменный пол и прокатывается почти к моим сапогам. На сломе виден старый сплав, который в нынешних мастерских уже не используют. Это часть печати Агны.

Я наклоняюсь, но раньше меня по коридору проходит холод. Свечи гаснут одна за другой. У дальней стены возникает Лира.

На этот раз её лицо видно всего на миг. Она смотрит на обломок в руке Элары, а затем переводит взгляд на меня. Её губы шевелятся.

Звук получается едва слышным, словно приходит из очень далёкой комнаты.

— Агна.

Элара резко поднимает голову на голос. А я впервые за много лет понимаю, что прошлое не просто вернулось в мой дом. Оно пришло сюда по собственной дороге.

Глава 4. Последнее слово мёртвого

Утром я просыпаюсь с именем Агны в голове. Не потому, что сама его вспоминаю. Я снова слышу голос женщины из коридора — тихий, почти стёртый расстоянием, но совершенно отчётливый.

«Агна». Пока я одеваюсь и дважды блуждаю в одинаковых каменных переходах, прежде чем нахожу Каэлана.

Он стоит в нижней галерее у окна, держа в руках раскрытую книгу. На нём та же тёмная одежда, что вчера, и только перчатки другие — тоньше. Правая кисть двигается заметно хуже левой.

— Кто такая Лира?

Он не вздрагивает и даже дочитывает страницу до конца.

— Доброе утро.

— Она назвала Агну.

— Я присутствовал.

— Значит, вы слышали то же самое.

— Наконец мы установили первый бесспорный факт дня.

Я складываю руки на груди.

— Вы обещали проверить мой дар, а не издеваться.

— Одно другому не мешает.

Сухость в его голосе почти смешит, но я слишком зла.

— Агна дала мне печать. Лира увидела её обломок и назвала Агну. Они знакомы?

Каэлан закрывает книгу.

— Были.

Одно слово, и сразу новая стена.

— Насколько близко?

— Достаточно, чтобы этот вопрос не относился к сегодняшнему испытанию.

— Удобно.

— Вы уже использовали это слово вчера. Берегите словарь.

Я открываю рот, но рядом бесшумно появляется Тавиан.

— Завтрак остывает, — сообщает он. — Кроме того, тело доставили в крипту.

Мне требуется секунда, чтобы понять вторую часть.

— Какое тело?

— Учебное, — отвечает Каэлан.

— Это два слова, которые не должны стоять рядом.

Тавиан поворачивает ко мне голову.

— С практической точки зрения они сочетаются значительно чаще, чем хотелось бы живым.

Каэлан уже идёт к лестнице, когда бросает через плечо:

— Поешьте. Через двадцать минут начнём.

— А Лира?

Он останавливается, не оборачиваясь, и отвечает после короткой паузы:

— Лира связана со Шпилем. Пока этого достаточно.

Я смотрю ему в спину и понимаю, что добровольно он больше не скажет.

Пусть так. Три дня — это не только его испытание.

***

Крипта находится ниже уровня земли, но пахнет не гнилью, а холодным камнем, воском и чем-то горьким, похожим на полынь.

Тело лежит на узком столе под серой тканью. Рядом на отдельной полке сложены его ремень, сапоги и пустая связка для ключей. Всё вымыто и разложено с той аккуратностью, которая бывает либо у очень заботливых людей, либо у тех, кто слишком долго живёт рядом со смертью.

Мужчина умер недавно — это видно по коже и рукам, когда Каэлан отгибает ткань до груди. На нём форма пограничной службы без знаков Ордена. Лицо спокойным не назовёшь: челюсть сведена, между бровями застыла глубокая складка.

— Кто привёз его?

— Двое сослуживцев. Оставили у внешнего двора и уехали до темноты.

— Почему не похоронили сами?

— Потому что после смерти он трижды открыл глаза.

Я невольно смотрю на закрытые веки.

— Вы сказали, что некромантия не возвращает жизнь.

— И не возвращает. Тело может повторить последнее движение или откликнуться на привязанное эхо. Это не человек внутри. Помните разницу, особенно если увидите что-то, что выглядит знакомо.

Последняя фраза звучит так, будто адресована не только мне. Я остаюсь у входа и спрашиваю:

— Откуда он здесь?

— Пограничный стражник, — отвечает Каэлан. — Умер вчера ночью на северном тракте. До начала официальной блокады тела с признаками посмертного беспокойства передавали мне для безопасного упокоения.

— От чего умер?

— Сердце остановилось после контакта с Серым холодом. Ранений нет.

Тавиан закрывает за нами дверь. По краю помещения проходит тонкий круг из чёрного металла. Внутри него воздух будто плотнее.

— Что вы хотите сделать?

— Сначала — я. Вы наблюдаете.

Каэлан снимает перчатку с правой руки. Чёрное пятно у основания большого пальца стало темнее, чем вчера. Оно поднимается тонкими линиями к запястью.

Он кладёт ладонь рядом с головой умершего, не касаясь кожи, и произносит несколько тихих слов. Я не понимаю языка, но чувствую ответ сразу. Вместо голоса приходит резкий удар чужого страха.

Тело остаётся неподвижным, зато над грудью на мгновение темнеет воздух, собираясь в неясный человеческий силуэт.

— Не подходите, — говорит Каэлан.

Эхо дёргается, и я чувствую в нём ярость, но под ней что-то другое — необходимость, которую человек не успел выполнить. Каэлан поднимает руку и приказывает:

— Назови причину беспокойства.

Тень сжимается, будто на неё давят со всех сторон. У меня сбивается дыхание.

— Вы ему больно делаете.

— У него нет тела, способного чувствовать боль.

— Тогда почему я чувствую страх?

— Потому что вы принимаете остаток за человека.

— А вы слишком уверены, что разницы нет.

Он поворачивает голову ко мне.

— Элара.

Спокойное предупреждение не мешает эху снова рваться к краю круга. Чёрный металл вспыхивает, удерживая его внутри. Каэлан продолжает:

— Назови причину.

В ответ приходит только хаотический толчок. Запад, металл и острое ощущение, что он не успел. Я делаю шаг, и Каэлан сразу останавливает меня:

— Стойте.

— Он не отвечает на ваш вопрос, потому что вопрос не тот.

— Вы знаете о посмертных эхах второй день.

— А вы триста лет задаёте им один и тот же.

Тавиан переводит взгляд с меня на Каэлана. Я понимаю, что только что сказала это вслух, и уже поздно. Каэлан медленно опускает руку.

— Хорошо. Покажите лучший способ.

В его голосе нет согласия. Это скорее вызов, чем согласие. Я подхожу к кругу.

— Мне можно войти?

— Если я скажу нет, вы послушаетесь?

— Сегодня — возможно.

— Обнадёживает.

Он делает короткий жест. В металле открывается узкий проход.

— Не касайтесь тела. Не пытайтесь удерживать эхо силой. Если пульс собьётся больше двух раз подряд — выходите.

Я встаю рядом со столом. Эхо реагирует мгновенно: страх ударяет в грудь, и сердце ускоряется, но я не тянусь к нему. Вчера на кладбище я пыталась успокоить чужой ритм. Сейчас сначала слушаю. В отклике смешаны злость, спешка, западное направление и всё то же чувство: он не успел.

Под этим — ощущение металла, который должен быть закрыт, но оставлен неправильно.

— Ты что-то не сделал? — спрашиваю я.

Каэлан тихо выдыхает за моей спиной, однако не вмешивается. Эхо дёргается ближе.

В голове вспыхивает не картина, а направление: длинный коридор, холод от западной стены, тяжесть связки ключей на поясе. Затем снова страх.

Я не вижу, кто был рядом. Не знаю, что именно случилось. Мне достаётся только последняя необходимость. Проверить проход.

— Ты хотел проверить западный вход перед погребением?

Ритм резко меняется: я угадала. Я медленно выравниваю дыхание.

— Мы проверим.

Тень перестаёт метаться.

— Но ты не пойдёшь с нами. Тебе уже не нужно.

Слова кажутся странными даже мне самой, но эхо отвечает мягким толчком.

Я веду его ритм вниз, как вчера. На этот раз я знаю, что делаю, поэтому замечаю цену раньше.

Сердце ускоряется слишком сильно, и в голове раздаётся звон.

Сначала думаю, что где-то ударил колокол. Потом понимаю: звук внутри головы.

Комната исчезает из слуха. Губы Каэлана двигаются, но голоса нет. Эхо почти успокоилось; кажется, нужно ещё совсем немного. В груди возникает болезненный толчок.

Каэлан оказывается рядом, и его рука проходит между мной и тенью, не касаясь меня. Чёрный свет вспыхивает по кругу.

Эхо распадается и уходит, одновременно меня отбрасывает назад на шаг.

Мир остаётся беззвучным, и я вижу, как Тавиан подхватывает металлическую чашу, которую я задела локтем. По движению понимаю, что она должна была загреметь, но не слышу ничего.

Каэлан берёт меня за запястье только после короткой паузы, будто ждёт, отдёрну ли руку.

Я не отдёргиваю руку, пока он считает пульс ледяными пальцами.

Через несколько секунд слух начинает возвращаться. Сначала гул, потом дыхание, затем раздражённый голос:

— …сказал выйти при втором сбое.

— Я не слышала вторую половину.

— Потому что уже перегрузились.

— Но он ушёл.

— Это не оправдание.

— Зато результат.

Каэлан смотрит так, будто выбирает между спором и убийством. Судя по правилам дома, спор безопаснее. Тавиан ставит спасённую чашу на полку.

— Для объективности: результат действительно достигнут.

— Спасибо, — говорю я.

— Я не поддерживал ни одну сторону. Я фиксировал факт.

— Тавиан.