В объятиях некроманта

Глава 7. Кости под корнями

Утром Каэлан не упоминает о собственном сердце. Я тоже не начинаю с этого.

Вместо разговора он кладёт передо мной схему нижних уровней Шпиля, отмечает два прохода и объясняет, почему один из них давно считается безопаснее. За ночь я успела решить, что если он собирается делать вид, будто вчера я ничего не почувствовала через связь, то сначала найду Камертон, а потом вернусь к вопросу. Возможно, с предметом в руках спорить будет удобнее.

Тавиан выдаёт нам фонари, верёвку и два куска мела для отметок на стенах. На вопрос о запасном выходе отвечает, что существует старый технический ход, но последние записи о нём сделаны двадцать семь лет назад. После штурма часть нижних помещений обвалилась, а несколько печатей так и не восстановили.

— Поэтому идём по восточной галерее, — говорит Каэлан. — Там меньше эхо.

Я смотрю на схему. Восточный путь длиннее почти вдвое и заканчивается у запечатанной двери, после которой придётся возвращаться к центральной шахте. Западный идёт прямо под старые корни леса и проходит рядом с отметкой, где в последний раз видели Камертон.

— А здесь?

— Нет.

— Это не объяснение.

— Здесь погибла часть гарнизона во время штурма. Оставшиеся там посмертные следы нестабильны.

— Значит, там больше свидетелей того, что произошло.

— Мёртвые не свидетели в юридическом смысле.

— Хорошо, что я не собираюсь вести их в суд.

Он смотрит на меня так, будто уже жалеет о договоре без цепей. В итоге мы идём на запад.

Перед лестницей я ещё раз проверяю сумку: вода, кусок хлеба, бинт, мел, маленький нож. После истории с ребёнком я стала внимательнее к тому, что может пригодиться телу, даже когда проблема кажется чисто магической. Магия не отменяет обезвоживания, крови и усталости; жаль, что это знание обычно приходит после первой ошибки.

Решение моё, но Каэлан заставляет повторить правила: не тянуть эхо силой, не удерживать чужой страх дольше нескольких вдохов, при боли в груди прекращать настройку. Он сам идёт первым, потому что знает печати и ловушки. Это устраивает меня гораздо больше, чем попытка сделать вид, будто равенство означает одинаковую компетентность во всём.

Нижние уровни отличаются от жилой части Шпиля почти запахом. Наверху камень сухой и холодный, здесь в воздухе стоят сырость, железо и что-то похожее на старую золу. Коридор постепенно уходит вниз. В нескольких местах из стены выступают толстые корни, пробившиеся сквозь кладку за десятилетия.

Через открытую связь я чувствую Каэлана впереди как постоянную точку. Его пульс всё такой же редкий. Теперь, когда знаю, на что обращать внимание, не могу перестать считать промежутки между ударами. Он замечает.

— Не нужно следить за моим сердцем каждую минуту.

— Я и не слежу.

— Вы считаете.

— Это профессиональная привычка.

— Удобное оправдание.

Я могла бы закрыть связь, но не делаю этого. Не из любопытства. Скорее потому, что внизу слишком много чужих ритмов, и присутствие одного знакомого помогает не спутать их с собой. Первое эхо появляется возле разрушенной караульной комнаты.

Фигура человека едва различима: плечо, часть лица, рука, которая раз за разом тянется к двери. Каэлан останавливается прежде, чем я успеваю подойти.

— Он не отвечает добровольно.

Я прислушиваюсь. Внутри эхо один и тот же импульс — закрыть дверь, удержать, не дать пройти. Он не обращён ко мне. Человек умер, выполняя приказ, и остаток этого приказа до сих пор сильнее всего остального. Мы проходим мимо.

Дальше их становится больше. Чем глубже мы спускаемся, тем хуже становится собственное чувство времени. Наверху хотя бы можно понять по свету из окон, сколько прошло часов. Здесь фонарь вырывает из темноты только следующий поворот, а за спиной остаётся такая же чёрная пустота. Через связь я ощущаю направление к Каэлану и начинаю понимать, зачем она вообще нужна в совместной работе: достаточно один раз отвернуться к эхо, чтобы перестать видеть живого человека рядом.

У стены стоит женщина в остатках доспеха, прижав руки к груди. На лестнице кто-то бесконечно делает шаг вниз и исчезает. В узком переходе слышится кашель, хотя никого не видно.

Я впервые понимаю, почему Каэлан говорил о гарнизоне как о проблеме. На кладбище Эйдаля был один посмертный след, и даже он едва не потянул за собой живого ребёнка. Здесь десятки смертей произошли почти одновременно, в одном страхе и одном приказе. Если Серый холод зацепится за такое место, последствия трудно даже представить. По одному эти следы не опасны. Вместе они создают шум, в котором чужой страх цепляется за чужую злость, приказ — за боль, а старое место смерти продолжает жить собственным ритмом.

— Камертон должен был пройти через них, — говорю я.

— Возможно.

— Если Лира несла его во время штурма, кто-то видел.

— Или умер раньше.

Мы доходим до развилки. По схеме безопасный путь уходит вправо, к закрытой галерее. Слева коридор почти полностью перекрыт корнями. Между ними остаётся узкая щель, откуда тянет холодом. Каэлан показывает на правый проход. Я чувствую другое.

Не конкретный голос. Несколько откликов сразу, слабых и разрозненных, но в них есть общий ритм. Три коротких импульса, длинная пауза, ещё один.

Так вчера отзывалась серебряная линия на карте, когда Каэлан говорил о первой печати.

— Он слева.

— Вы не можете знать.

— Не знаю. Слышу совпадение.

— Там слишком тесно. Если эхо сомкнутся, я не смогу развернуть защиту.

— А если пойдём вправо, потеряем полдня и всё равно вернёмся.

Он молчит. Я жду, не пытаясь продавить решение через связь или срочность. Наконец Каэлан достаёт мел и отмечает на стене стрелку влево.

— Вы идёте за мной. При первом признаке перегрузки возвращаемся независимо от того, насколько близко Камертон.

— Согласна.

За корнями обнаруживается старый проход, которого нет на новой схеме. Каменная кладка здесь грубее, местами видны следы копоти. Через десяток шагов коридор расширяется в подземный зал. Кости лежат вдоль стен.

Останки лежат не беспорядочной грудой: людей когда-то уложили рядами, но корни подняли плиты и сдвинули кости. Между ними тянутся тонкие серые нити эхо — их слишком много.

Связь под ключицей отзывается болью Каэлана прежде, чем он произносит хоть слово. Он уже готовит тень.

— Не надо.

— Они просыпаются.

— Потому что мы вошли.

Полупрозрачные фигуры начинают проступать одна за другой. Кто-то тянется к давно исчезнувшему оружию, несколько лиц поворачиваются к Каэлану, и воздух наполняется чужой ненавистью — не моей и не его, а их.

Каэлан поднимает повреждённую вчера печатью руку. Тень собирается вокруг пальцев.

Я вспоминаю его медленный пульс и то, что каждая такая демонстрация силы делает с ним.

— Дайте мне попробовать.

— Одно эхо.

— Их нужно не по одному.

— Поэтому нет.

Фигуры вокруг нас становятся плотнее. Я уже чувствую общий рисунок: они не объединены одной волей, но каждый помнит один и тот же момент — грохот, свет, приказ удержать проход. Если заставить их подчиниться общему ритму, получится то же, что делали старые некроманты. Я не хочу подчинять. Можно предложить.

Я закрываю глаза и начинаю с самого слабого отклика — не тяну его к себе, а повторяю тот ритм, который слышала у развилки. Три коротких удара, пауза, один длинный. Первое эхо отвечает, второе молчит, третье после колебания присоединяется.

Я не удерживаю тех, кто не хочет. Просто повторяю сигнал снова.

Через несколько вдохов в него входят ещё два следа. Потом семь. Сердце начинает ускоряться.

Каэлан что-то говорит, но я прошу подождать. Голос уже саднит, словно я несколько часов кричала, хотя вслух почти ничего не произношу.

Общий ритм проходит по залу. Я перестаю различать отдельные лица и удерживаю только простейшую задачу: дать каждому услышать общий сигнал, не заставляя отвечать. Это оказывается тяжелее, чем работа с одним следом. Любой страх тут же пытается стать моим, любая боль — сбить дыхание. Несколько раз мне приходится отпускать ритм почти полностью и начинать снова, иначе я сама превращаюсь в ещё один источник хаоса.

Эхо не становятся армией и не выстраиваются по приказу. Они поворачиваются каждый в свою сторону, но несколько одновременно указывают туда, где корни особенно плотно закрывают стену. За ними есть пустота. Я открываю глаза.

— Там.

В этот момент одно из эхо срывается. Чужая паника ударяет в общий ритм, ломая его. Фигуры вокруг дёргаются. Каэлан мгновенно выбрасывает руку вперёд.

Тень проходит между нами и эхо широкой чёрной стеной. Я слышу его боль через связь. Она гораздо сильнее, чем вчера.

— Каэлан!

Он удерживает тень ровно столько, сколько нужно, чтобы я отступила к стене. Потом отпускает.

Эхо снова распадаются на отдельные слабые следы. Большинство исчезает. Те, кто остаётся, больше не пытаются сомкнуться вокруг нас. Каэлан опускает руку.

От кончиков пальцев до запястья кожа почернела, будто под ней разлились чернила.

— Вы это чувствуете?

Он смотрит на кисть.

— Почти нет.

Ответ хуже, чем если бы он сказал о боли.

Я хочу спорить, но из горла выходит только хрип. Каэлан сразу поворачивается ко мне.

Пытаюсь сказать, что всё нормально. Получается беззвучно. Горло не болит так, как после простуды; там просто нет звука. От этого становится неожиданно страшно. Голос всегда казался вещью, которую замечаешь только во время ссоры или песни. Теперь я открываю рот и получаю тишину.

— Голос?

Киваю.

— Ни слова больше.

Хотела бы заметить, что это легко выполнить при нынешних обстоятельствах, но даже шёпот не выходит.

Мы добираемся до стены. За корнями действительно обнаруживается узкая ниша и старая лестница, уходящая дальше вниз. На верхней ступени лежит металлический предмет длиной с ладонь.

Камертон выглядит проще, чем я ожидала: тёмное серебро, две слегка изогнутые ветви, рукоять с трещиной у основания. Каэлан не касается его. Я тоже сначала не спешу. На металле выгравированы буквы.

Пыль забилась в бороздки, и я провожу по ним краем рукава.

Лира.

Ниже стоит дата. Я уже умею считать дни старого календаря Шпиля. Это дата предыдущей Ночи без Луны — двадцать семь лет назад.

Когда пальцы всё-таки касаются металла, мир на мгновение меняется. Я вижу не сцену. Только ощущение.

Чьи-то руки сжимают Камертон так сильно, что металл режет ладонь. Где-то рядом рушится камень. Свет слишком яркий, белый, и от него страшно не меньше, чем от тьмы. Внутри одна мысль, но она не складывается в слова: успеть, пока он не остановил. Я отдёргиваю руку.

Каэлан успевает поддержать меня за локоть и тут же отпускает, когда убеждается, что стою.

— Что вы увидели?

Я открываю рот и вспоминаю, что голоса нет. Беру мел. На стене пишу два слова:

ГОРЕ. СТРАХ.

Потом ниже:

НЕ ПАМЯТЬ.

Каэлан читает и едва заметно расслабляется. Значит, он тоже опасался, что Камертон способен передавать больше.

Пока он осматривает нишу, я замечаю за лестницей узкий коридор. Оттуда тянет свежим воздухом.

Схема показывает, что ход должен заканчиваться внутри периметра, но через несколько минут мы находим старую решётку, а за ней — склон Серого леса далеко за линией внешних ворот.

На горизонте видны белые полотнища лагеря Ордена и крыша старого полевого монастыря. Отсюда до лагеря не больше часа осторожного пути по лесу, если тропа сохранилась. Я запоминаю изгиб склона, раздвоенную сосну у выхода и низкую каменную ограду вдали. Даже если решётку снова закроют, этот маршрут уже существует в моей голове. Каэлан долго смотрит туда. Теперь у нас есть путь под блокадой.

И предмет, который Лира держала в ночь, когда всё началось. Я снова смотрю на его руку. Чёрная полоса уже поднялась чуть выше запястья.

Каэлан замечает мой взгляд и прячет кисть в рукав. По связи я почти не чувствую боли, только странную пустоту там, где должна была бы быть. Значит, он действительно теряет чувствительность, а не просто терпит лучше других.

Вчера его сила казалась частью самого Шпиля — такой же постоянной, как камень и холод. Теперь я впервые вижу цену отдельно от эффекта. И это меняет слишком многое, чтобы сделать вид, будто не заметила.

Глава 8. Цена тени

К утру чёрная полоса доходит до середины предплечья. Я замечаю это ещё до рассвета, когда пытаюсь застегнуть манжету и не сразу понимаю, почему пальцы не слушаются. Боли почти нет. В этом и состоит опасность повреждения.

За три столетия я привык считать отсутствие боли преимуществом. Сейчас это означает, что могу сломать два пальца и узнать об этом по звуку.

Тавиан входит без стука. Он имеет право входить в лабораторию без предупреждения, если фиксирует нарушение сердечного ритма или разрушение печати. Сегодня, судя по выражению его лица, он воспользовался обоими основаниями.

— Покажите руку.

— Уже видел.

— Я спрашивал не о вашем визуальном опыте.

Он протягивает ладонь. Я не двигаюсь. Тавиан смотрит на меня ещё несколько секунд.

— Элара проснулась.

Это срабатывает лучше приказа.

— Голос?

— Пока отсутствует. Температура нормальная, пульс выше её обычного, но устойчивый. Она пыталась самостоятельно спуститься в библиотеку.

— Разумеется.

— Я сообщил, что вы запретили обучение до восстановления.

— И?

— Она написала на бумаге слово, которое я предпочту не цитировать.

Я почти улыбаюсь. Почти. Когда пытаюсь взять со стола чашу с водой, правая кисть не удерживает вес. Металл выскальзывает и ударяется о стол.

Тавиан без комментариев подхватывает чашу прежде, чем она падает.

— Боевые тени сегодня недоступны, — говорит он.

— Я знаю.

— Вы использовали их вчера в криптах, когда проклятие уже было нестабильно. Повторное применение в течение суток увеличит зону онемения.

— Я знаю.

— Тогда следует прекратить вести себя так, будто знание является лечением.

На этот раз я всё-таки смотрю на него.

— Ты с Эларой разговариваешь слишком много.

— Наблюдение не подтверждено. Она временно не разговаривает вовсе.

Он оставляет чашу передо мной. Через открытую Связь Стражей я чувствую Элару в восточном крыле. Направление точное, пульс быстрый, но ровный. Иногда по каналу проходит слабая боль в горле, хотя она сама её почти не ощущает как боль. Скорее пустоту там, где должен рождаться голос. Мне следовало закрыть свою сторону связи ещё ночью. Я не сделал этого.

Причина, которую проще всего назвать, — необходимость следить за её состоянием после перегрузки. Причина, которую сложнее признать, — если я закроюсь первым, это будет выглядеть как попытка спрятать цену моей силы после того, как мы вчера договорились о противоположном. Элара сама избавляет меня от выбора.

Когда я вхожу в её комнату, она сидит у окна с одеялом на плечах и листом бумаги на коленях. На столе стоит нетронутый завтрак. Камертон лежит далеко от неё, завернутый в плотную ткань. Она замечает мою правую руку сразу. Конечно.

Я успеваю только сказать, что повреждение временное, когда она поднимает два пальца к груди. Потом беззвучно произносит: «Закрыто». Канал исчезает.

Вместе с ним пропадает её пульс на краю восприятия.

Остаётся обычная комната, утренний свет и женщина, которая смотрит на меня с раздражением. Элара пишет несколько слов и протягивает лист.

Не открывать, пока не покажете руку.

— Это шантаж.

Она пожимает плечами и пишет ещё:

Это граница. Вы сами согласились.

Спорить невозможно по двум причинам. Первая — она права. Вторая — вчера я поставил подпись под формулировкой, которую сейчас хотел бы обойти ради удобства. Я снимаю перчатку.

За годы я научился показывать повреждения только тогда, когда они уже не имеют значения для решения. В этом есть удобство: люди меньше спорят, а слабость остаётся фактом задним числом. Элара вчера потребовала другого порядка — сначала информация, потом выбор. Я подписал это собственным именем.

Чёрная кожа доходит выше запястья. Внешне повреждение напоминает ожог, но поверхность холодная и почти нечувствительная. Элара касается только своего листа, затем указывает на стул.

— Я не нуждаюсь в лечении.

Она медленно поднимает бровь.

— В наблюдении, — поправляю я.

Этого достаточно. Она достаёт из своей сумки иглу, кусок ткани и маленький деревянный зажим. Сначала проверяет чувствительность кончиков пальцев: касается кожи тканью, затем тупой стороной иглы. Я должен показывать, где ощущаю прикосновение. На мизинце не чувствую ничего.

Элара проверяет ещё раз, меняя силу прикосновения, затем заставляет меня отвернуться, чтобы я не угадывал по движению её руки. Метод примитивен по сравнению с магической диагностикой, зато не требует ни одной капли силы. Именно это сейчас и нужно. На безымянном — давление без боли. Выше ладони чувствительность возвращается местами. Элара записывает результаты.

Потом указывает на мою вторую руку и на чашу с водой.

— Я умею пить самостоятельно.

Она складывает руки на груди.

— Вы не сможете говорить, но выражаете мнение удивительно ясно.

Ответом становится короткая улыбка. Первая за утро. Я беру чашу левой рукой.

Вода пахнет мятой и чем-то горьким. Пока я пью, Элара заставляет меня держать повреждённую руку на сложенном одеяле выше уровня сердца. Я знаю, что это не вылечит проклятие, но помогает заметить отёк и не травмировать нечувствительные пальцы. В её действиях нет попытки исправить магию травами; она просто обращается с телом как с телом, даже если половина моих проблем возникла три века назад.