Ведьма для проклятого дознавателя

Глава 8

Моя левая рука оставалась мертвой. Два пальца — указательный и средний — не чувствовали шершавого сукна плаща, в складках которого я прятала кисть. Стоило мне шевельнуть плечом, как от локтя к ключице прокатывалась тупая, натянутая судорога — тело не забыло ночной колокольный звон и второе глубокое чтение, забравшее остаток сил. Любая попытка пустить дар глубже поверхностного касания сейчас закончилась бы тем, что нервные сплетения перегорели бы окончательно. Я знала этот предел и утром проговорила его Кайрену. Теперь он ни словом не напомнил об уговоре.

Он сидел по другую сторону тяжелого дубового стола в допросной камере нижнего яруса. Расстегнутое темно-серое пальто падало прямыми складками, обнажая черный камзол без служебных петлиц. На его правом запястье тускло белела серебряная пластина судебного маяка, наложенная Дейном, но Кайрен держал руку неподвижно, опершись предплечьем о край полированного дерева. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, казалось высеченным из серого известняка: ни единого лишнего движения, ни тени суеты, только холодная, выжидающая собранность человека, привыкшего по звуку шагов определять породу конвоя.

Между нами, на шатком табурете, привинченном к каменным плитам пола, сидел третий человек.

Звали его Элиас Бран. Младший курьер экспедиции Высшего суда — тот самый чиновник, чей служебный номер «сорок четыре» стоял в журнале выдачи рядом с кодом канцелярии первого юстициара.

Он не был похож на заговорщика или хладнокровного убийцу. Невысокий, узкоплечий мужчина лет тридцати пяти, в потертом суконном сюртуке с засаленными обшлагами и обломанными пуговицами. На его пальцах въелись несмываемые чернильные разводы, воротник сорочки был влажным от липкого пота, а подбородок мелко, непрерывно вздрагивал. Когда два часа назад приставы Дейна вывели его из дежурной комнаты канцелярии и препроводили сюда под конвоем, Бран не кричал. Он просто забился в угол, прижимая к груди пустую кожаную сумку для раздачи бумаг, и до сих пор смотрел в пол, боясь поднять глаза на Кайрена.

— Я ничего не знаю, господа, — в четвертый раз повторил курьер. Голос его дребезжал, срываясь на сиплый полушепот. — Мне спустили предписание из протокольного отдела. С реестровым штампом канцелярии. Сказали: спуститься в Репозиторий к магистру Соллу, принять опечатанный футляр номер два и доставить на третий ярус, в распределительную экспедицию. Я расписался в книге. Я отнес. Сдал под расписку дежурному писарю.

— Имя писаря? — коротко спросил Кайрен.

Бран судорожно сглотнул, его кадык дернулся:

— Там… там двое сидели. В сумерках было, лампы коптили. Я положил на стойку, мне мастичный штамп на квитанцию шлепнули, и я ушел на вечернюю раздачу повесток. Я же младший курьер, господин дознаватель. Если бы я в каждый футляр нос совал, меня бы в первый же месяц со службы выставили без выходного пособия.

Кайрен чуть подался вперед. Под сукном рукава напряглись сухожилия; он уже вдохнул для следующего вопроса.

— Стойте, Вард, — спокойно произнесла я, поднимая правую руку.

Кайрен замер и повернул ко мне лицо. Челюсть напряглась, но он промолчал. Договор оставался договором: в этом подвале правила устанавливала я.

— Если ваш вопрос усилит его страх до настоящей боли, Клятва вернёт вам цену этой боли, — я говорила ровно, глядя прямо в зрачки Кайрена. — Поэтому никакого давления. Нам нужен вопрос, который сам по себе не причинит и не усилит боль. Только тогда чужой отклик, если он появится, можно будет отделить от действия вашей Клятвы.

Бран испуганно перевел взгляд с меня на Кайрена, вжимая голову в плечи. По его реакции было похоже, что о Клятве Отзвука он слышал и боялся ее сильнее, чем ножей палача.

— Ваши предложения, госпожа Рей? — в голосе Кайрена звучал сухой, металлический холод.

— Контрольный эксперимент с нулевой точкой.

У дальней стены, за пределами светового круга, шевельнулась темная фигура. Магистр Ивен Солл стоял у шкафов с запасными журналами, заложив руки за спину. Его высокое, сухощавое тело в темном судейском сюртуке казалось частью каменной кладки. Он наблюдал за нами молча, сквозь стекла очков в золотой оправе, не вмешиваясь и не делая попыток приблизиться. Тонкий белый шрам на его шее — печать молчания — едва заметно белел над строгим воротником. Солл оставался у стены, пока мы определяли форму процедуры: его служебная клятва запрещала инициативу, но свято обязывала фиксировать регламентные опыты.

Я достала из рабочего чемодана полоску полированного сланца и две короткие серебряные иглы, соединенные витым проводником.

— Мы не будем спрашивать его, кто забрал кровь, — сказала я, обращаясь к Кайрену. — И не будем спрашивать, кому предназначался футляр. Мы сформулируем вопрос так, чтобы он не требовал признания вины, не нес угрозы наказания и касался исключительно механического, нейтрального действия. Действия, которое не способно причинить человеку боль.

— Зачем? — прищурился Кайрен.

— Чтобы получить чистый ноль. Если курьер говорит правду и был лишь слепым переносчиком, в его теле нет связи с пришивкой. Ваш вопрос не должен причинить ему боли, поэтому Клятва не должна получить болевого отклика, и приборы зафиксируют покой. Но если в цепи между его распиской и похищенным образцом присутствует живой проводящий канал — нейтральный вопрос проявит аномалию.

Кайрен помолчал несколько секунд, глядя на лежащие на столе серебряные иглы. Затем коротко кивнул:

— Какова формулировка?

Я повернулась к Брану. Курьер сидел ни жив ни мертв, вцепившись пальцами в колени.

— Господин Бран, — произнесла я предельно мягко, исключая из голоса любую судейскую жесткость. — Вспомните тот служебный подъём по этой лестнице, о котором вы уже сообщили. В какой руке вы несли деревянный футляр? Только это. В правой или в левой?

Курьер моргнул. На его лице отразилось искреннее, почти глупое изумление. Плечи, до этого поднятые почти к ушам, понемногу опустились: вместо обвинения в государственной измене его спрашивали о руке.

— В… в правой, госпожа эксперт, — пробормотал он, неуверенно разжимая пальцы. — В левой у меня папка с накладными была, а футляр тяжелый, со свинцовой пломбой, я его под мышку взял… правой придерживал.

— Хорошо, — я положила сланцевую пластину на середину стола. — Теперь этот же вопрос повторит дознаватель Вард. С официальным намерением зафиксировать факт для судебного протокола. Вы ответите ровно то же самое.

Я подвела одну серебряную иглу к основанию шеи курьера, слегка прижав острие к коже над сонной артерией — ровно настолько, чтобы ведьмовское чутье могло считывать поверхностный ток тканей. Вторую иглу я положила на край сланца.

— Дознаватель Вард, положите запястье на пластину. Никакого глубокого контакта. Только контроль поверхностной проводимости.

Кайрен расстегнул пуговицу на рукаве, сдвинул ткань и опустил край ладони на сланец рядом с серебряным наконечником. Черная смоляная вязь Клятвы Отзвука темнела на его бледной коже неподвижными, застывшими линиями.

— Я начинаю отсчет, — произнесла я, удерживая инструмент правой рукой. Левая неподвижно лежала на коленях, напоминая о цене любого неосторожного шага. — Вопрос, дознаватель.

Кайрен посмотрел на Брана. Его лицо не выражало угрозы — он строго следовал рамкам моего эксперимента, произнося слова сухо, с казенной монотонностью протокольной фиксации:

— Элиас Бран. В какой руке вы несли футляр при выходе из Репозитория?

Вопрос прозвучал ровно. В нем не было обвинения, не было яда, не было ничего, что могло бы ранить человека или вынудить его защищаться.

Курьер сделал вдох. Я видела каждое движение его тела: его плечи слегка опустились, грудь расширилась, губы разомкнулись, чтобы повторить уже сказанное слово «в правой». В его глазах не мелькнуло паники; он уже косился в сторону двери, словно хотел поскорее закончить процедуру.

И в эту самую долю секунды, прежде чем звук успел сорваться с его языка, в комнате что-то произошло.

Не было заклятия. Не было вспышки света или колдовского шепота.

Но под моей серебряной иглой кожа курьера внезапно дернулась. Не от страха — от резкого, локального физического удара изнутри. На правом запястье Брана — там, где из-под манжеты выглядывала тонкая полоска кожи, — ткань сюртука задымилась!

Курьер издал короткий, захлебывающийся крик боли.

Его пальцы судорожно скрючились, глаза полезли из орбит, тело выгнуло дугой. Прямо на его коже, из ниоткуда, вспух белый, сочащийся пузырь глубокого термического ожога — словно к руке прижали кусок раскаленного докрасна кровельного железа!

Но вопрос не мог причинить ожога! Вопрос был пуст!

И в ту же тысячную долю мгновения, когда курьер закричал, Клятва Кайрена сработала.

Кайрен содрогнулся.

Его отбросило назад, в спинку стула. Из его горла вырвался глухой, сдавленный рык, зубы лязгнули. Черная ритуальная вязь на его руке мгновенно налилась багровым, ядовитым жаром, вспухла валиками, и прямо поверх старого рисунка плоть начала лопаться!

Огонь чужой боли, пойманный его Клятвой, вырвался наружу. На внутренней стороне его предплечья зашипела кровь.

— Разорвать контур! — крикнула я, сдергивая серебряную иглу с шеи курьера.

Сланец на столе треснул с сухим звуком. Контакт распался.

Курьер рухнул грудью на стол, судорожно всхлипывая и баюкая обожженную руку у живота. Он смотрел на нас ошалело и скулил, размазывая слезы по грязным щекам:

— Жжет… Боги, как жжет… За что?! Я же сказал правду!..

Я метнулась к Кайрену.

Боль между нами не перетекала — мое собственное тело оставалось холодным, отделенным сланцевым барьером и собственной ведьмовской изоляцией. Но вид его раны заставил меня затаить дыхание.

Кайрен сидел, вцепившись пальцами левой руки в край столешницы так, что полированное дерево затрещало. По его вискам катился градом пот, дыхание было частым, рваным, сквозь стиснутые челюсти вырывался свист. Но он остался сидеть прямо, не согнувшись.

На его правом предплечье темнел свежий, кровоточащий ожог.

Это не было бесформенным пятном. Ожог лег поверх черных линий Клятвы в виде обрубленного, незавершенного геометрического рисунка: две ломаные линии, сходящиеся под острым углом, и поперечная зубчатая насечка. Половинчатый, рваный контур. Без имени, без букв, без цифр.

— Тихо. Не двигайтесь, — я достала из саквояжа флакон с вытяжкой ледникового мха и капнула на рану.

Жидкость зашипела, сбивая жар. Кайрен лишь глубже втянул воздух, не шелохнувшись.

— Это был… не мой вопрос, — выдавил он хрипло. — Мой вопрос не нес боли.

— Я знаю, — ответила я, затягивая чистый бинт на его обожжённой руке. — Сам вопрос не мог причинить Брану этой боли. Но едва она возникла, чужой импульс каким-то образом вошёл в уже открытый вопросом клятвенный контур. Клятва поймала его как часть собственной причинной цепи. Как именно это сделали, мы пока не знаем.

Я резко обернулась к дальней стене:

— Магистр Солл!

Ивен Солл вышел на середину комнаты. На его лице не было растерянности — там застыла суровая, каменная сосредоточенность ученого, увидевшего подтверждение худшей из теорий. Он подошел к столу, посмотрел на плачущего курьера, затем опустил взгляд на перевязанное запястье Кайрена.

Тонкий шрам на шее магистра натянулся, потемнев до свинцового цвета. Клятва молчания уже сдавливала его трахею, предупреждая об опасности любого неосторожного слова.

— Вы видели это, Солл, — произнесла я, вставая между ним и столом. — Назовите то, что произошло. Как эксперт эксперту. Без имен. В рамках чистого технического уложения.

Солл замер. Его длинные пальцы сомкнулись в замок на животе. Он заговорил медленно, тщательно подбирая каждое слово, словно ступал босыми ногами по битому стеклу. Голос его звучал глухо, неестественно ровно:

— Произошло перенаправление причинного контура. Вторичный отклик, возникший в теле свидетеля вне связи с содержанием вопроса.

— Откуда он взялся? — потребовал Кайрен, поднимая тяжелый взгляд.

Шрам на шее Солла слабо пульсировал. Магистр сделал короткий вдох, обходя запрет узкой тропой процессуального толкования:

— Согласно шестому параграфу устава клятвенных испытаний, перенаправить живой отклик чужой Клятвы способна только корневая мастер-контрпечать. Никакое иное плетение не имеет власти над кровью дознавателя.

— Значит, тот, кто держит эту печать, подключен к цепи? — спросила я.

— Корневая печать едина, — ответил Солл, глядя в стену поверх наших голов. Каждое предложение давалось ему с видимым мышечным усилием. — Она не может действовать без живого носителя. Но тот знак, что проявился на руке дознавателя Варда… — старик указал подбородком на окровавленный бинт, — не является корневой печатью.

— А чем он является? — нахмурился Кайрен.

— Частичным ретрансляционным рисунком. Промежуточной меткой связи.

Солл сделал паузу, его дыхание стало прерывистым, но он продолжал говорить в границах дозволенного:

— Правило второе: частичный знак показывает лишь класс проводимости контура. Он удостоверяет, что импульс прошел через сеть, но по нему невозможно установить личность оператора. В этом знаке нет индивидуальных маркеров. По нему трибунал не имеет права обвинить ни одного конкретного человека в королевстве.

— А где содержится индивидуальный маркер? — я шагнула ближе к смотрителю.

Солл опустил взгляд на меня. В глубине его выцветших серых глаз блеснуло нечто, похожее на глухую боль:

— Правило третье: полный личный регистрационный рисунок и личный серийный номер владельца корневой печати закреплены в его собственной живой плоти. Они скрыты. Они латентны. И проявиться они могут исключительно при полном обратном отклике всей системы.

— Как его вызвать? — глухо спросил Кайрен.

Шрам на шее Солла вспух багровым рубцом. Магистр судорожно кашлянул, прижав ладонь к горлу: заклятие не позволяло ему давать инструкции для атаки. Он отступил на полшага, отрицательно качая головой:

— Я не имею права обсуждать применение силы. Но общее правило… общее правило обратного отклика не является государственной тайной. Оно зафиксировано.

— Где? — настаивала я.

— В официальном Техническом протоколе Клятвы Отзвука, составленном шесть лет назад. Он существует под двойной судебной печатью и описывает общее правило возврата волны. Личного имени владельца в доступной технической части нет.

Солл замолчал. Он тяжело дышал, пальцы его мелко подрагивали, но лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Он сказал всё, что мог сказать живой человек под смертным обетом, не переступив черту, за которой наступало удушье.

В камере повисла гулкая, свинцовая тишина.

Курьер на стуле всхлипывал, боясь пошевелиться. Он переводил взгляд с Солла на нас, не задавая вопросов. Его обожженное запястье оставалось материальным фактом: через него, как через медную проволоку, кто-то неизвестный сбросил лишнее напряжение, едва Кайрен произнес слово.

Я подошла к Кайрену.

Он поднял руку, рассматривая повязку. Сквозь полотно бинта проступало темное пятно сукровицы, повторяя контур двух сходящихся линий.

Мы не знали, кому принадлежит этот контур. Мы не знали имени. Мы не могли прийти к председателю Дейну и обвинить конкретного человека: неполный след не нёс серийного номера. Он показывал лишь класс магической цепи — недостаточный для персонального обвинения.

Но мы знали другое.

Машина не была мёртвым механизмом, оставленным без присмотра в темных архивах. За ней стоял живой контроллер. Человек, обладавший корневой мастер-печатью, способный перенаправлять чужую боль и замыкать контуры на расстоянии.

Мы знали только одно: у корневой печати существовал живой зарегистрированный владелец. Где он находился и кем был, неполный рисунок не показывал.

— Вы можете идти, господин Бран, — тихо сказала я курьеру. — Приставы проводят вас в лазарет. Ожог обработают. Забудьте всё, что здесь произошло, если вам дорога жизнь.

Бран торопливо, едва не падая с табурета, поднялся и, пятясь к дверям, выскользнул в коридор под надзор конвойных.

Мы остались втроем.

Кайрен опустил рукав, скрывая перевязанную руку. В его глазах горело темное, беспощадное пламя.

— Магистр Солл, — произнес он, глядя на неподвижного смотрителя. — Ваш ответ будет стоить вам дорого. Канцелярия не прощает технических разъяснений.

Ивен Солл лишь едва заметно склонил седую голову:

— Закон выше канцелярии, дознаватель Вард. Пока он записан на бумаге. А теперь — покиньте нижний ярус. Время вашего мандата вышло.

Когда тяжелая базальтовая дверь захлопнулась за нашими спинами, а морозный воздух зимнего вечера снова ударил в лицо у выхода на площадь, я остановилась на обледенелых ступенях.

Впереди, над чёрными крышами города, высилась громада Высшего суда. Частичный ожог на руке Кайрена не называл ни имени, ни места. Он доказывал только одно: где-то существовал живой носитель корневой печати, а мы всё ещё не знали, кто он.

Глава 9

Зимние сумерки упали на столицу внезапно, словно тяжелый саван, пропитанный гарью, мокрым углем и печной копотью.

Когда наша карета под конвоем двух продрогших судебных приставов повернула в больничный тупик к чугунным воротам Палаты телесных свидетельств, тишина двора показалась мне неестественной, оглушающей. Обычно в этот час здесь кипела унылая казенная жизнь: скрипели деревянные лопаты служки, расчищавшего въездные пандусы от снега, переругивались кучера санитарных фургонов, звенели ведра с соляным раствором.

Сейчас не было ни единого звука. Только колючий верховой ветер гнал поземку по обледенелым каменным ступеням крыльца да подковы наших лошадей глухо цокали по мерзлым плитам.

— Нас ждут, — негромко произнес Кайрен.

Он сидел на противоположной скамье, придерживая раненую руку под полой темно-серого пальто. Свежий ожог, оставленный ретранслятором в подвале Репозитория, продолжал пульсировать под повязкой ядовитым, скрытым жаром. Но в позе дознавателя не было ни слабости, ни оцепенения. Напротив — он подобрался, словно матерый волк, почуявший чужой едкий запах у входа в собственное логово.

Я взглянула на узкие окна цокольного яруса. Сквозь толстые решетки обычно пробивался мягкий, желтоватый свет масляных ламп Тессы. Сейчас стекла оставались черными, слепыми, отражая лишь мутные пятна уличных фонарей.

— Караул у дверей сменили, — я кивнула на две темные фигуры, застывшие у кованого входа.

Это не были судебные приставы трибунала. На широких плечах часовых темнели тяжелые шерстяные плащи с серебряным шитьем королевского грифона — личная сотня первого юстициара. Солдаты стояли неподвижно, скрестив алебарды перед железной створкой и наглухо перекрывая проход в морг.

Приставы Дейна спешились, положив озябшие пальцы на эфесы палашей:

— Госпожа эксперт, у крыльца дворцовая стража. Нам велено не допускать конфликтов между ведомствами…

— Оставайтесь возле экипажа, — приказала я, поправляя ремни рабочего саквояжа правой рукой.

Левая кисть слушалась плохо: два онемевших пальца оставались белыми и тяжёлыми, словно вырезанными из сухого дерева. Парез после двух глубоких чтений и колокольного резонанса сковал мелкие сухожилия, но показывать эту немощь было нельзя. В мире судебных интриг любая физическая трещина немедленно становилась точкой, куда палач вбивал железный клин.

Кайрен шагнул на обледенелые плиты двора следом за мной. Гвардейцы у входа шевельнулись, древки алебард с сухим щелчком опустились, преграждая путь к порогу:

— Проход в здание закрыт. В Палате проводятся следственные действия специальной коллегии канцелярии.

— Опустите оружие, сержант, — я достала из-под плаща пергаментный свиток с тяжелой сургучной печатью трибунала и развернула его прямо перед забралом часового. — Чрезвычайный мандат председателя Высшего суда Астера Дейна. Я старший лицензированный эксперт этой Палаты, и здание находится под моей личной процессуальной ответственностью. Любая попытка заблокировать доступ эксперту является уголовным преступлением против короны. С дороги.

Солдаты переглянулись. Печать Дейна пока еще внушала страх армейским исполнителям: нарушить прямой судебный запрет означало попасть под закрытый трибунал. Старший караульный сдержанно выругался сквозь зубы и отступил на полшага, толкая кованую дверь плечом:

— Проходите, госпожа Рей. Вас там ждут.

Внутри морга пахло не привычной сухой полынью, не ледяной солью и не погребальным воском.

В тяжелый, вымороженный воздух подземелья вплелся едкий, незнакомый дух: дорогой табак высшего сорта, вываренная в шафране кожа офицерских портупей и приторный, удушливый аромат розового масла, которым обычно душили парадные бархатные камзолы сановники Королевского совета.

Секционный зал был залит резким, ослепляющим белым светом четырех подвесных карбидных ламп.

Посреди зала, небрежно опершись о край гранитной плиты с телом Дарека Морна, стоял капитан Венн Кел. Его широкий кавалерийский палаш лежал прямо на влажном камне, между секционными желобами. Трое гвардейцев в расстегнутых плащах методично потрошили шкафы с инструментами: стеклянные банки с реактивами были сброшены на плиты пола и растоптаны, деревянные ящики с анатомическими пинцетами вывернуты наружу, а связки судейских бланков втоптаны в грязную талую жижу.

Тесса сидела на деревянном табурете возле своей конторки.

За ее спиной застыл стрелок с взведенным арбалетом, наконечник тяжелой стрелы смотрел прямо в лопатки моей помощницы. Лицо Тессы было смертельно бледным, круглые очки в медной оправе сползли на кончик носа, пальцы судорожно комкали край фартука, но в ее темных глазах горела глухая, отчаянная ненависть.

Увидев меня, она рванулась вперед, но гвардеец тяжелой ладонью в латной рукавице вдавил ее обратно в сиденье:

— Сидеть, писчиха. Не дергайся.

— Уберите оружие от моего регистратора! — мой голос прозвучал как удар хлыста, заставив стрелка вздрогнуть и невольно опустить дугу арбалета.

Я шагнула на середину зала, чувствуя, как холодная ярость выжигает остатки страха:

— Капитан Кел! На каком основании ваши солдаты уничтожают лабораторию Высшего суда?! Кто разрешил вам трогать процессуальные инструменты и переворачивать книги учета?!

Венн обернулся. На его грубом, рассеченном старым шрамом лице заиграла самодовольная, тяжелая усмешка:

— Никакого разгрома, госпожа Рей. Законный обыск по постановлению чрезвычайной коллегии. Мы производим выемку запрещенных магических приспособлений, использованных для фальсификации судебных материалов.

— Каких приспособлений? — сухо спросила я.

Из тени дальней сводчатой галереи, где хранились запасы соли и лед, донесся негромкий, бархатный голос:

— Вот этих, Селена.

Из полумрака неторопливой, плавной походкой вышел первый юстициар Эрван Рош.

Он сменил дорожный плащ на темно-синий бархатный камзол с богатой собольей опушкой. На его массивной груди тускло мерцала золотая цепь коронного советника. Его породистое, гладко выбритое лицо с аккуратной сединой на висках выражало лишь мягкую, отеческую печаль — как у наставника, вынужденного наказать неразумного ученика.

В тонких холеных пальцах Рош держал продолговатый футляр из черного мореного дуба с серебряными угловыми накладками. На крышке темнела филигранная гравировка: стилизованный ланцет, обвитый змеей.

Клеймо Королевской школы анатомии и телесного следа.

Мой личный выпускной набор, полученный двенадцать лет назад.

— Вы помните эту шкатулку? — мягко спросил Рош, подходя ближе и останавливаясь в трех шагах от меня. — Подарок ректората за блестящую защиту диплома по анатомической хронологии. На каждом лезвии выгравирован ваш личный магический вензель.

Он нажал пружинную кнопку. Крышка откинулась с легким щелчком.

На темно-красном бархате ложа лежали три тонких скальпеля из черненой стали с полыми продольными желобками и длинная костяная игла с винтовой нарезкой.

Но это не были анатомические инструменты.

Вдоль лезвий скальпелей чернела мелкая, ядовитая гравировка запрещенных некромантических рун седьмого круга. Руны принуждения и насильственного связывания мертвой плоти. Я никогда в жизни не держала этих клинков в руках. Но на костяных рукоятях, прямо под школьным гербом, четко и неопровержимо светился мой собственный инициал — тонкая серебряная буква «С», сплетенная с руной телесного дара.

Подброс выглядел безупречно. Кто изготовил клинки и кто скопировал мой вензель, по одному футляру установить было невозможно.