- -
- 100%
- +
Так значит, меня угораздило попасть в плен к одному из отпрысков самого драконьего императора. Того жестокого властителя, что приказывал уничтожать неугодные человеческие поселения в приграничье и продолжает это делать по сей день. И мой пленитель не лучше, как и его брат. Яблоко от яблони не далеко падает. В этом я уже давно убедилась.
— Чего ты там стоишь? Сядь за стол! И не смей больше вскакивать и убегать при каждом шорохе! Ты позоришь меня сейчас перед братом, а потом опозоришь и перед всеми остальными, — тяжелой рукой дракон резко отбрасывает бокал с вином в сторону. Рубиновая жидкость растекается по светлому шерстяному ковру сродни луже крови, но дракона это ни капли не заботит.
Решаю, что меньшим из зол будет все же возвращение за накрытый стол. Медленно и в то же время опасливо подхожу ближе, сажусь на прежнее место и первым делом беру бокал с вином. Оно прекрасно помогает бороться со страхами.
— Не переусердствуй, от него довольно ощутимо болит голова, — дракон вновь возвращает себе толику добродушия, что было потеряно с приходом его родственника, — нужно поторапливаться. Через час мы должны отбыть.
Молча заканчиваем трапезу, и Николас ведет меня за собой к выходу из шатра. В него уже заходит несколько солдат, чтобы начать собирать в походный обоз господские вещи.
— Поедешь со мной, чтобы не допустить повторения вчерашней истории, — Николас подводит меня к огромному черному коню, что уже нетерпеливо бьет копытом в ожидании полноценной возможности размять ноги, что сейчас сковывают путы.
— Эй, Друнас, дружище. Вот, держи! – дракон сует коню внушительный кусок хлеба, а также огромное яблоко. Рядом с этим конем мужчина выглядит совершенно другим. Спокойным и расслабленным. Будто только с ним он может позволить себе быть собой. Интересное наблюдение, вот только не буду судить о моем пленителе только по отношению к животине. Он может ласково относиться к коню, а потом…. приказывать сжигать людские поселения дотла. Это драконья суть.
Николас вскакивает в седло одним грациозным мощным движением. Невольно замечаю стальные налитые мышцы на его груди, что виднеется в прорези свободной рубахи. Он замечает мой взгляд и его губы растягиваются в хитрой усмешке.
— Нравится, то, что видишь, а?
Хорошо, что я ничего не могу ответить. Но мое тело говорит без слов. Покрываюсь жарким румянцем и опускаю глаза на уровень копыт его Друнаса, чем вызываю в нем смех.
— Давай руку, человечка! Может, этим вечером я позволю тебе не только полюбоваться, но еще и потрогать то, что ты так сильно желаешь, а сейчас пора отправляться в путь, — дракон протягивает мне руку ладонью вверх, но в глазах золотом горит предупреждение. Открытого протеста с моей стороны перед своими солдатами он не потерпит. Я буду наказана, так или иначе.
Мне ничего не остается иного, как повиноваться. Самодовольный негодяй! Он думает, что быть с ним это моя мечта?! Все, чего я желаю, чтобы эти нелюди покинули наши земли и прекратили уничтожать людей. Сжигать в пламени одних и уводить в плен других, делая своими бессловесными рабами, разлучая их с родными и близкими людьми.
Если бы я могла вскрикнуть, то даже не успела бы этого сделать. Дракон одним плавным молниеносным движением поднимает меня на своего коня и усаживает поперек седла впереди себя. Хватаюсь за его рубашку, как за единственно доступную опору. Видимо ему доставляет удовольствие ставить меня в неловкое положение.
Неожиданно он пришпоривает своего коня и одновременно с этим отклоняется назад, с плутовским взглядом наблюдая за тем, как я пытаюсь удержаться в седле.
Даже вцепившись в рубашку, начинаю падать вниз прямо под огромные могучие копыта. В ужасе вместо мешковатого предмета одежды мне приходится в последний момент обхватить талию подлого дракона, плотно прижавшись к его горячему твердому телу.
— Теперь тебе еще и обниматься со мной захотелось? Так не терпится, да? – дракон прожигает меня горячим золотом глаз, в которых желание причудливо сливается с легкой насмешкой и даже… игривостью? Вот только играть с таким зверем нужно осторожно, а лучше не делать этого вовсе.
— Николас, лагерь собран. Можем выдвигаться в путь, — к нам на своем вороном коне приближается Каир и с ехидной усмешкой наблюдает за тем, как я пытаюсь удержаться в седле, не обнимая при этом своего пленителя, — решил поиграть с человечкой?
— А почему бы и нет? Она довольно занимательная, — мужчину рядом со мной словно подменили, теперь он излучает лишь холод и самодовольство, — у меня есть время поиграть с ней, пока мы в пути до столицы.
Я в растерянности. В одну минуту он может быть понимающим и снисходительным, позволяя мне вернуть свою одежду и обучая зачем-то светским нормам этикета, а в другую меняться до уровня чудовища, наказывая болезненными шлепками и обещая еще большие унижения, чем есть сейчас. Он действительно играет со мной и даже не скрывает, открыто признавая это при брате.
Выдвигаемся в путь. Иногда ловлю на себе взгляды солдат, полные презрения и даже ненависти. Они винят меня в смерти своих друзей, хотя я и не повинна в их чрезмерной похотливости. Когда же Николас бросает взгляд по сторонам, то все недовольные исчезают, словно по волшебству.
Не хочу признаваться даже самой себе в том, что рядом с этим двуличным нелюдем мне становится спокойно. Вот только это чувство спокойствия продлится исключительно до того момента, пока он сам не обратит свой гнев против меня.
Проходит несколько часов под палящим солнцем. Пейзаж вокруг настолько унылый, что даже взгляду зацепиться не за что. Иссушенные ветрами равнины сменяются жидкими кустарниками со скудной листвой. А еще я настолько устала от этого мерного покачивания в седле, что хочется закричать во все горло. Но, увы, мне это недоступно.
— Господин, впереди человеческое поселение, — один из выехавших ранее вперед солдат возвращается назад, чтобы доложить обстановку, — там отряд лорда Серкелема. Отбирают крепких девок для работы во дворце и публичных домах, а также мужиков для сбора урожая в полях империи.
Вот это то, что стоит всегда ожидать от этих мерзавцев. Резко отстраняюсь от дракона и застываю неподвижной статуей. Подобное происходило много лет назад и в нашем поселении. Только вот они не всех брали с собой…. Многие молодые девушки, поруганные и изломанные остались лежать там, где их бросили эти чудовища, прежде чем, обратившись в драконов, сжечь дома людей дотла.
— Лорд Саркелем тоже там?
— Да, он лично ищет прислугу для себя, — солдат при этих словах косится в мою сторону с неприязненным выражением лица, но быстро исправляется, возвращая себе бесстрастное выражение.
— Хорошо, можешь быть свободен, — командный голос дракона заставляет солдата ретироваться в ту же минуту. Николас машинально прижимает меня крепче к себе, даже не замечая моего состояния.
Дальше мы передвигаемся гораздо быстрее. Проходит не более часа, прежде чем впереди показываются соломенные крыши. Вот и дома этих несчастных, что подверглись нападению. Неужели они тоже будут сожжены, а люди уничтожены?
— Ваше Высочество, какой приятный сюрприз! Ваш отец так надеялся на нашу встречу и что я смогу передать его сыну послание, — нам навстречу на серебристо-серой лошади выезжает статный мужчина средних лет с холодными расчетливыми, прямо таки звериными глазами, — не желаете поискать себе рабынь? Здесь еще есть из чего выбрать, — тут он замечает меня и осматривает с ног до головы так, что хочется прикрыться, — я вижу, Вы уже нашли себе одну, но в этой деревне есть куда сочней и симпатичней, чем эта.
— Мой отец устраивает вылазки, подобные Вашей, лорд Саркелем, практически каждый месяц. Неужели до сих пор он не насытился потоком человеческих рабынь?
— Ваш, отец, Ваше Высочество, всегда в поиске молодости, и самое главное, невинности. Он полагает, что это продлевает его дни. Так что кто мы такие, чтобы спорить с волей императора. Кто знает, может, мы и себе дни продлим, пока ищем для императора подходящих?
Какое же омерзительное чудовище я вижу перед собой! Хочется зажмуриться и понять, что это всего лишь сон. Вот только этот кошмар не собирается заканчиваться. Со стороны поселения слышны крики и смех солдат. Затыкаю уши и зажмуриваю глаза. Дракон прижимает меня лицом к своей горячей груди, словно отгораживая собой от ужасной действительности. Не знаю, чем продиктован его порыв, но впервые я ему действительно благодарна.
8
Мы въезжаем в разоренную драконьим отрядом деревню. Повсюду видны остатки кострищ. Несколько домов, что когда-то давали крышу над головой нескольким семьям, практически догорели. Вот оно истинное лицо этих чудовищ. Жечь и грабить, уводить женщин и сильных мужчин, что могут на них работать, в рабство – истинная драконья суть.
— Где Вы остановились, лорд Саркелем? Прямо в деревне? Или у Вас здесь где-то неподалеку разбит лагерь? – держащий меня за талию Николас лишь сильнее прижимает меня к своему горячему телу при этих словах, так как я наклоняюсь вниз, чтобы почесать ногу, и он замечает мои действия, — есть ли здесь какая возможность попасть в приличную мыльню?
Как же стыдно…. От меня, скорее всего, несет немытым телом за несколько дней пути так, что даже дракон не в силах выносить моего присутствия.
— Да, здесь есть добротная мыльня. Она в противоположном конце деревни. Одна из немногих, что уцелела. Просто мы здесь уже несколько дней, многие солдаты, перебрав к ночи хмельного, выпускают своего дракона наружу. А поселились мы прямо здесь. Заняли несколько самых больших домов.
— Так Вы, лорд, настолько не владеете азами дисциплины, что Ваши воины что хотят, то и творят? Так? Неудивительно, что о нас среди людей сложилось столь превратное мнение.
— Ваше Высочество, не хотите ли Вы сказать, что симпатизируете им? Ваш отец этому бы очень удивился. Хотя…. То, что Вы столь бережно прижимаете к себе эту грязную человеческую девку, говорит о том, у Вас и Вашего дракона к ней нешуточный интерес. Привязанность я бы даже сказал.
Любопытный и в то же время ледяной, пронизывающий взгляд лорда Саркелема медленно скользит по моему телу — и это ощущение буквально въедается в кожу, словно липкое, противное ощупывание, сродни прикосновению мерзкой жабы. Каждый волосок на теле встаёт дыбом, а по спине пробегает неприятный холодок. Но теперь, спустя столько дней плена, я наконец понимаю одну важную вещь: для него я — не просто очередная грязная человечка из бесчисленной череды подобных. В его глазах я обрела отдельную личность, неожиданно приглянувшуюся их принцу. Вот только чем? Этот вопрос остаётся для меня загадкой, упрямой и неразгаданной.
Уж точно не любовью с первого взгляда — там, у колодца, когда я впервые в жизни позволила себе плюнуть в лицо своему страху. В тот миг я даже не думала, что этот поступок каким‑то образом отметит меня в глазах могущественного дракона.
— Эта девка не ваша забота, лорд, — голос Николаса звучит отстранённо, командно, но я отчётливо чувствую внутреннее напряжение, пульсирующее в каждой налитой недюжинной силой мышце. Он защищает меня? — Постарайтесь сделать так, чтобы оставшиеся в этом поселении люди не проклинали драконов до конца своих дней. Может, вы не осознаёте этого, но подобные вылазки лишь увеличивают число очагов сопротивления нашему правителю среди людей.
— Я понимаю вас, Ваше Величество, всё будет сделано в лучшем виде, — лорд изображает подобострастие перед сыном своего правителя, но я почему‑то ощущаю подвох. Слишком уж загадочный и в то же время хитрый вид у этого дракона. В его прищуренных глазах таится что‑то неуловимое, словно он уже держит в голове тщательно продуманный план. Жаль, что я не могу никому рассказать о своих подозрениях. С другой стороны, вряд ли пленивший меня дракон стал бы прислушиваться к бредням глупой человечки, основанным лишь на смутных предчувствиях и подкреплённым личной неприязнью.
Больше не говоря ни слова, Николас пришпоривает коня, и мы продолжаем путь по самой широкой улице полуразрушенного поселения. Воздух пропитан страхом и безнадёжностью — они веют из каждого уцелевшего двора, коих здесь осталось совсем немного. В нескольких окнах мелькают испуганные лица, но люди тут же прячутся обратно, не желая привлекать к себе внимание. Как бы я хотела помочь им всем… но я не в силах спасти даже себя.
Внезапно в голову приходит леденящая мысль: а что, если так же может быть разрушена и наша деревня? Там остались мои родители и младшая сестрёнка. Если лорд со своим отрядом продолжит разорять поселения неподалёку, то… Нет, не хочу об этом даже думать! Мои родители уже стары и немощны, а вот сестрёнка Корниль — лакомый кусочек для этих нелюдей. От этой мысли внутри всё сжимается, и я невольно вцепляюсь пальцами в седло, пытаясь унять дрожь.
Проехав через всё поселение, мы, к моему удивлению, не останавливаемся, а продолжаем путь вплоть до неглубокой речушки, огибающей невысокие холмы. Вода блестит на солнце, словно рассыпанные бриллианты, но в моём сердце нет ни капли радости.
— Разобьём лагерь здесь! — громко отдаёт приказ Николас, и солдаты тут же начинают размещать обозные телеги широким полукругом.
— Ник, ты действительно считаешь, что это хорошая идея — оставаться здесь на ночь? — к нам подъезжает брат моего пленителя, Каир. Он скептически осматривает место будущего лагеря, хмуря брови. — Этот лорд Саркелем — настолько скользкий тип, что я даже находиться рядом с ним не хочу.
— Каир, мы уже давно в пути. Солдаты устали. Им нужен не только отдых, но и мыло с мочалкой, понимаешь меня? Оно всем нам нужно, — тут Николас улыбается и легко встряхивает меня в седле. — Ты видишь, что стало с моей человечкой за несколько дней?
— Ой, да ладно, она и до этого чистотой не блистала… — Каир явно хочет поддеть своего брата. При этих словах он отъезжает на своей лошади подальше от нас, заметив, какой эффект производит его язвительное высказывание на Николаса. — Так я понимаю, что лорд Саркелем прав? Эта человечка стала важна для тебя?
— Я отвечу тебе так же, как и ему. Эта девка не твоя забота, — отрезает Николас. Отдав последние распоряжения по обустройству на ночлег, он везёт меня прочь от лагеря.
Куда мы едем? Зачем? Сердце начинает бешено стучать где‑то в горле от страха, но вскоре я понимаю, что мы всего лишь подъезжаем к реке. Николас легко спешивается, а затем стягивает и меня из седла.
Его конь жадно пьёт воду, шумно втягивая её через губы. Как же мне хочется последовать его примеру! Оборачиваюсь на Николаса, но тот не обращает на меня ровным счётом никакого внимания. Всё же решаюсь: опускаюсь на колени и захватываю ладонями ледяную воду. Она обжигает кожу, но я не обращаю на это внимания. Омываю лицо и руки, прежде чем сделать несколько жадных глотков. Как же иногда мало нужно для счастья… Вот бы ещё оказаться дома, среди родных.
Проходит несколько минут, прежде чем я решаю подняться. Оборачиваюсь и встречаю задумчивый взгляд Николаса. Он осматривает меня с ног до головы — но не холодным и расчётливым взглядом, как лорд Саркелем, а скорее… жаждущим. Это напоминает мне то чувство, которое я испытывала в детстве, глядя на праздничное лакомство, до которого нельзя было дотянуться. Понимание этого вызывает во мне новую волну странной дрожи — но уже не от страха. Вовсе нет.
— Мне даже иногда жаль, что ты не можешь говорить, — произносит Николас, беря под уздцы своего коня и отводя его в сторону от речушки. — Хоть это и было главным аргументом в выборе твоей кандидатуры…
Он словно издевается надо мной своими недомолвками. «Скажи же, наконец, что тебе нужно от меня!» — мысленно кричу я, но, конечно, не могу произнести ни слова. Горло сжимает спазмом, а в груди разрастается горькое чувство бессилия. Николас замолкает, хватает меня за руку и тянет следом за собой обратно в седло. Я молча подчиняюсь, а в голове крутится лишь одна мысль: когда же закончится эта мучительная неопределённость?
Молча, погружённые каждый в свои раздумья, мы возвращаемся в лагерь. Вечерний воздух пропитан запахом костров и свежей травы, где‑то вдали перекликаются голоса солдат, но мне нет до них дела — всё моё внимание приковано к одной‑единственной детали: посреди палаточного городка возвышается шатёр Николаса. Я узнаю его сразу — не только по размерам, превосходящим остальные, но и по вытканным на полотнище причудливым узорам, напоминающим переплетение виноградных лоз.
Мой пленитель, не произнеся ни слова, ловко стягивает меня с седла. Его хватка твёрдая, неумолимая — словно он заранее предугадывает любую попытку сопротивления. Не дав опомниться, он ведёт меня внутрь шатра. Тяжёлый полог опускается за нами, отсекая приглушённые звуки лагеря, и пространство наполняется тёплым светом масляных ламп.
— Готова отправиться в мыльню, а? — внезапно раздаётся его насмешливый голос. — Я готов потереть тебе спинку, человечка!
Николас заливается громким, раскатистым хохотом, одновременно выуживая из своей походной сумки какие-то баночки и склянки. Их стеклянные грани мерцают в свете ламп, отражая причудливые блики. Я застываю, словно окаменев, и лишь глаза — расширенные от шока и недоумения — выдают бурю, бушующую внутри.
Мысли мечутся в голове, натыкаясь на одну и ту же пугающую мысль: если ему взбредёт в голову, что я должна мыться при нём, то его ничто не остановит. В его взгляде, в интонациях, в самой манере держаться читается уверенность человека, привыкшего получать желаемое без оглядки на чужие чувства. Воздух будто сгущается от невысказанной угрозы, и я невольно сжимаюсь, пытаясь отыскать хоть малейшую лазейку для отступления.
9
— Ну? Чего застыла? Выходи! — Николас легко разворачивает мою замершую фигуру к выходу и нетерпеливо подталкивает в спину. — Я твёрдо намерен сегодня смыть с себя дорожную грязь. И ты мне в этом поможешь!
От его последней фразы, брошенной будто невзначай, сердце начинает колотиться с утроенной силой. Что же он имеет в виду? Предлагает мне мыть его? А может, потребует раздеться в его присутствии? Даже не зная до конца его намерений, я чувствую, как щёки заливает жаркий румянец.
Мысли вихрем проносятся в голове. Даже если всё именно так… Я всё равно не смогу ему ничего противопоставить. Почему я не попыталась сбежать ещё этой ночью? Всего несколько сотен шагов — и передо мной раскинулся бы лес. В его гуще можно было бы затеряться… Но тут же в сознании всплывает другая картина: одинокая девушка, окружённая дикими зверями. Нет, лес не стал бы моим спасением — он мог бы стать моей могилой.
Мы выходим из шатра. Я осторожно осматриваюсь по сторонам и вижу небольшие группы солдат, рассредоточенных по территории лагеря. То тут, то там до моих ушей доносится смех, звон посуды, обрывки разговоров. Никто не обращает на меня внимания — в отличие от моего спутника. Каждый солдат, встречающийся на пути, склоняет голову в почтительном поклоне, некоторые опускаются на одно колено. Неужели Николас заметил, как смотрели на меня его подчинённые прежде, и принял меры? Даже если так, мне вряд ли суждено узнать об этом.
В целом лагерь выглядит так, как и полагается выглядеть военному становищу в вечерний час: суетливо, шумно, но упорядоченно. Люди заняты привычными делами — кто-то готовит еду, кто-то чинит снаряжение, кто-то просто отдыхает после долгого дня. Ничто не предвещает беды.
Мы продолжаем идти молча, пробираясь через оживлённый лагерь. Но вдруг воздух словно сгущается, наполняя меня необъяснимой тревогой. Я напрягаю слух и различаю за невысокими кустарниками чьи‑то приглушённые всхлипывания. Звук едва уловим, но от этого не менее пронзителен.
До мыльни остаётся не более пятидесяти шагов, когда к нам подбегает один из солдат. Он вытягивается по струнке, застывает в почтительной позе и ждёт разрешения говорить. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты — видно, что случилось нечто серьёзное. Я это знаю, чувствую нутром.
— Что случилось? В лагере какие‑то проблемы? — голос Николаса звучит спокойно, но в нём явственно слышится сдерживаемое раздражение. — Я собираюсь принять ванну, а не решать мелкие проблемы своих подданных.
— Ваше Высочество, я полагаю, что Вы захотите это знать, — солдат запинается, видя нетерпение своего принца. — В лагере лорда Саркелема творятся бесчинства. Взятые в плен люди взбунтовались. Чтобы подавить бунт, солдаты лорда показательно сожгли нескольких мужчин в своём истинном драконьем облике, но это не помогло. Порядка дюжины сильных мужчин сбежало, укрывшись в соседних лесах.
— А пленённые человечки? Что с ними? — рык зарождается в глубине горла моего пленителя, но Николас всё ещё пытается держаться рассудительно.
— Многие из них уже мертвы, — голос солдата дрожит. — Лорд Саркелем лично отобрал для императора с десяток самых красивых рабынь, а остальных в назидание отдал на растерзание своим солдатам.
Солдат, принёсший эту страшную весть, и сам выглядит так, словно едва сдерживает слёзы. Я поднимаю взгляд на Николаса и бледнею от ужаса. В его глазах горит нечеловеческий огонь с золотыми всполохами, а черты лица заостряются, выдавая проступающую наружу личину дракона. Кожа словно натягивается, подчёркивая рельеф скул и линию челюсти, а зрачки сужаются до узких щелей.
— Лорд Саркелем слишком заигрался, — голос Николаса звучит глухо, почти шёпотом, но от этого он становится ещё более пугающим. — Он разрушает облик справедливой власти драконьего императорского дома в глазах людей! Эти беглые мужчины раструбят о наших бесчинствах по всем окрестным поселениям, и очагов восстания станет только больше.
Он даже не замечает, как до боли сжимает моё плечо. Я вздрагиваю от острой вспышки боли, и только тогда он осознаёт свою силу. Рука разжимается, оставляя на коже глубокий багровый след.
— Я не хотел… — в его голосе слышится искреннее раскаяние. — Но в секунды сильной ярости мои силы возрастают. Так что берегись меня в такие моменты.
Мимолётный взгляд, полный сожаления, согревает мою душу. В этот краткий миг я вижу в нём не властного принца‑дракона, а человека, способного на сочувствие.
— Что прикажете, мой господин? Догнать беглых и уничтожить? Или вернуть их в лагерь? — солдат терпеливо ждёт приказа, но жду его и я. Что он решит? Убить или вновь пленить, наполняя каждый их день безнадёжностью? А может, проявит милосердие?
— Изловить всех до единого и привести в мой лагерь, — голос Николаса твёрд, а взгляд не оставляет сомнений: пощады от него эти несчастные мужчины не увидят.
Горькое разочарование наполняет меня. На что я, собственно говоря, надеялась? Что он, подобно благородному рыцарю, проявит сострадание и пощадит беглецов? Это не в драконьей сути — упускать свою добычу.
Вместо того чтобы продолжить путь в мыльню, Николас резко меняет планы. Он распоряжается немедленно привести его коня — и уже через пару минут уверенно восседает в седле, а затем одним мощным движением втаскивает меня следом за собой. Я едва успеваю схватиться за луку, чтобы не свалиться наземь.
— Я не оставлю тебя здесь без присмотра, — шепчет он мне на ухо, уловив мой немой, недоумённый взгляд. Его дыхание щекочет кожу, но в голосе — ни тени теплоты. — Вокруг стало как‑то слишком неспокойно. Мытьё подождёт. Сначала нужно разобраться во всём этом безобразии.
Не дожидаясь ответа, он дёргает поводья, и конь срывается с места. Ветер бьёт в лицо, размывая очертания лагеря в пёструю мозаику из палаток, костров и мелькающих фигур. Мы мчимся галопом в сторону соседнего лагеря, и с каждым мгновением воздух становится тяжелее, пропитанный дымом, криками и запахом крови.
Когда мы, наконец, приближаемся к центральным кострам, мне приходится зажмурить глаза, чтобы не сойти с ума от увиденного. На земле, словно брошенные куклы, лежат несколько девушек. Их одежда разорвана в клочья, тела искривлены в неестественных позах. Ни движения, ни вздоха — только безжизненные взгляды, устремлённые в небо.
Неподалёку догорает огромный костёр. Запах горящей плоти проникает в ноздри, вызывая приступ тошноты. Это и есть те несчастные, кого эти нелюди сожгли живьём? Крик рвётся наружу, но не находит выхода — словно невидимые тиски сковали голосовые связки. В глазах — немой вопль, в душе — ледяная пустота.
— Ваше Высочество? — раздаётся вкрадчивый голос, и из полумрака выступает лорд Саркелем. Его конь плавно скользит по земле, а на лице — подлая улыбочка, будто он только что насладился изысканным угощением. — Кто посмел Вас потревожить? Можете не беспокоиться, бунт уже подавлен. Те, что смогли улизнуть, будут пойманы уже к утру.