Спасти мир и не стать депутатом

Урния привела их к лифту.

На кнопках были не этажи, а проценты явки: тридцать, пятьдесят, семьдесят и сто двадцать.

— Нулевой участок ниже нулевой явки, — сказала она.

— Кнопки нет.

— Потому что официально туда никто не спускается.

Гриша нажал все кнопки хвостом.

Лифт вздохнул и поехал в сторону статистики.

На уровне ста двадцати процентов стало тесно. В кабину вошли дополнительные избиратели, необходимые для красивого отчёта.

Они были прозрачными и пахли свежей краской.

— Вы за кого? — спросил один у Тараса.

— Я кандидат.

— Это не мешает. Кандидаты тоже должны понимать, за кого их считают.

— За себя не голосую.

Прозрачный избиратель сделал отметку.

— Голос против себя засчитан как доказательство отсутствия корысти.

— А если я за себя?

— Уверенность лидера.

— А если воздержусь?

— Государственная сдержанность.

— А если съем бюллетень?

Гриша заинтересованно поднял голову.

— Забота об экологии, — ответил избиратель.

— Не система, а вечный двигатель поддержки, — сказал Эраст.

На самом нижнем уровне лифт остановился между вариантами.

Двери открылись в темноту.

Там сидели голоса, не принадлежавшие никому.

Они шептали кандидатам обещания от имени избирателей:

«Мы простим вам всё, если победите».

«Мы не будем проверять».

«Мы согласимся, что другого выхода не было».

Тарас сжал детский бюллетень.

— Вот чем вы их кормите.

Урния заскрипела.

— Голосами, от которых люди отказались ещё до вопроса.

В центре темноты горела цифра «0».

Внутри нуля стояло кресло.

На кресле сидело Большинство.

У него не было ни одного лица.

Глава девяносто пятая

Большинство, которого не было

Большинство поднялось с кресла и сразу заняло больше половины зала.

Оно состояло из пустых мест, неподнятых рук и людей, которые сказали: «За меня всё равно решат».

— Добро пожаловать, кандидат, — произнесло оно тысячами голосов.

— Я не кандидат, — сказал Тарас.

— Именно поэтому вы нам подходите. У вас нет собственной программы, значит, в вас поместится наша.

— У меня есть мысли.

— Мы проверили. Они не оформлены.

Большинство протянуло Тарасу белый лист.

— Подпишите согласие представлять тех, кто не захотел присутствовать.

— Они просили?

— Они не возражали в установленной форме.

— А форма была?

— Нет. Поэтому возражений не поступило.

Эраст шагнул вперёд.

— Вы не большинство. Вы отсутствие людей.

— Отсутствующие тоже народ.

— Да. Но отсутствие голоса — не голос за вас.

Большинство засмеялось.

— Вы уже пытались отделить молчание от согласия. Результат признали слишком сложным для подсчёта.

Вокруг зажглись табло.

На одном Тарас побеждал с шестьюдесятью процентами. На другом — с восьмьюдесятью. На третьем результат был сто два процента, но комиссия обещала найти разумное объяснение после награждения.

— Голосование ещё не было, — сказала Вера.

— Результат не обязан зависеть от процедуры, — ответило Большинство. — Процедура нужна, чтобы результат выглядел воспитанным.

Урния подкатилась к креслу.

— Освободите голоса.

— Ты хранилище, а не избиратель.

— Я больше не хочу хранить чужое молчание как согласие.

— У урны нет желания.

— Теперь есть.

Большинство ударило её пустой рукой.

Крышка Урнии распахнулась. Из неё вырвались голоса.

Они летали по залу, искали владельцев и, не найдя, цеплялись к любым словам.

Эраст сказал «стойте» — и получил тысячу голосов за порядок.

Вера сказала «отпустите» — и стала лидером партии свободы крышек.

Гриша чихнул — его выдвинули сторонники огненного обновления.

— Не говорите! — крикнул Тарас.

Его призыв поддержали сторонники цензуры, тишины и послеобеденного сна.

Большинство росло от каждого случайного смысла.

— Видите? — гремело оно. — Любое слово можно поддержать. Значит, поддержка существует раньше слова.

Аркадий вынул красный карандаш.

— Тогда поставим точку до слова.

— Невозможно. Точка завершает то, что было.

— А ноль? — спросил Тарас.

Все посмотрели на горящую цифру.

Ноль был похож на урну сверху и на замкнутый круг сбоку.

Тарас подошёл к нему.

— Вы считаете неподанные голоса от нуля?

— Разумеется.

— Тогда ноль — первый избиратель.

Большинство замерло.

— Числа не голосуют.

— А отсутствующие голосуют?

— В статистическом смысле.

— Тогда спросим ноль в статистическом.

Тарас повернулся к цифре.

— Ты за меня?

Ноль ничего не ответил.

— Возражений не поступило! — обрадовалось Большинство.

— Нет. Молчание не ответ. Вы сами это сейчас доказали, назвав его молчанием.

Цифра «0» треснула.

Из неё выпал первый неподанный голос — тот самый детский бюллетень Тараса.

Большинство отшатнулось.

— Верните учредительный отказ!

— Он не ваш.

— Без него мы не можем считать молчание выбором!

— Значит, впервые посчитаете людей.

Глава девяносто шестая

Тарас говорит нет

Большинство закрыло все выходы пустыми местами.

Белые маски вошли в зал и окружили Тараса.

Человек с колокольчиком раскрыл протокол.

— Кандидату предоставляется последнее слово, которое будет истолковано в его пользу.

— Чью пользу? — спросил Тарас.

— Нашу. Но формально вашу.

Тарас посмотрел на детский бюллетень.

Кривые буквы напомнили двор, троих мальчишек и взрослых, которые хотели, чтобы несправедливость выглядела коллективным решением.

Тогда он промолчал после отказа. Петьку исключили, а Тарас много лет рассказывал себе, что ничего не мог сделать.

— Я скажу не последнее слово, — произнёс он. — Я скажу первое.

Колокольчик приготовился звонить.

— Нет.

Табло вспыхнули.

«СКРОМНОСТЬ».

«ПРИНЦИПИАЛЬНОСТЬ».

«ГОТОВНОСТЬ К ДИАЛОГУ ПОСЛЕ ОТКАЗА».

— Я говорю «нет» не должности, — продолжил Тарас. — Я говорю «нет» вашему праву превращать чужое молчание в свой голос.

Табло задумались.

Большинство заговорило громче:

— Он защищает молчаливых избирателей!

— Нет. Я не говорю за них.

— Он уважает их позицию!

— Я не знаю их позиции.

— Он представляет неопределившихся!

— Я не представляю никого, кто меня не просил.

Каждая фраза сужала Большинство.

Пустые места превращались в обычные стулья. Неподнятые руки опускались к своим владельцам. Маски трескались, открывая растерянные лица переписчиков.

Тарас поднял бюллетень.

— В двенадцать лет я не захотел выбирать, кого выгнать из команды. Мой отказ не означал, что можно выгнать любого. Он означал: вопрос поставлен неправильно.

Аркадий улыбнулся.

— Вот и точка приложения.

Он коснулся бюллетеня красным карандашом.

Детские слова выросли на стенах Нулевого участка:

«НЕ ХОЧУ ВЫБИРАТЬ ЗА ДРУГОГО».

Все украденные голоса остановились.

Они вспомнили, что были не ответами, а сомнениями, вздохами, страхом ошибиться и правом не участвовать.

Урны начали открываться.

Из них выходило молчание.

Не покорное и не согласное. Обычное молчание, которому не требовался переводчик от комиссии.

Большинство уменьшилось до невысокого человека без лица.

— Если молчание ничего не означает, как мы узнаем волю народа?

— Спросите, — сказал Тарас.

— Мы спрашивали.

— И слушайте ответ, а не всё, что могло бы прозвучать вместо него.

— Но люди ошибаются.

— Это их ошибка.

— Они передумывают.

— Это их право.

— Они не приходят.

— Значит, вы не получили их голос.

Человек без лица сел на пол.

— Тогда мы никогда не получим идеального большинства.

— Поздравляю, — сказал Эраст. — Вы обнаружили людей.

Колокольчик треснул.

Человек, который его держал, впервые заговорил собственным голосом:

— Я вообще хотел разводить пчёл.

— Почему не разводили? — спросила Вера.

— Комиссии нужен был человек со звонким будущим.

Гриша проглотил колокольчик.

— Теперь будущее будет жужжать.

Тарас вернул бюллетень в карман.

На нём появилась точка.

Его первый отказ наконец закончился.

Глава девяносто седьмая

Депутат от пустого места

После распада Большинства выяснилось, что Нулевой участок принадлежит никому.

Сразу появились семь ведомств, готовых управлять ничьей собственностью.

Первое отвечало за ноль, второе — за участок, третье — за сочетание слов, четвёртое проверяло полномочия первых трёх и уже требовало отдельное здание.

— Закройте их, пока не размножились, — сказал Дом через половую щель.

Его голос доносился сверху: открытый проход превратил кладовую в филиал подземной причинности.

Урния Павловна подкатилась к пустому креслу.

— Кто теперь будет хранить поданные голоса?

— А их нужно хранить в тебе? — спросила Мира.

— Так устроена урна.

— Дом устроен хранить жильцов, но не считает их своей собственностью, — сказала Вера.

Дом довольно расправил водосточную трубу.

— Иногда считаю. Но только когда они портят обои.

Аркадий осмотрел остальные урны.

— Пусть каждая возвращает голос владельцу после подсчёта.

— Тогда результаты нельзя будет пересчитать нужным образом, — возразил бывший человек с колокольчиком.

— Отлично.

— А если возникнет спор?

— Спросите человека ещё раз.

— Он может ответить иначе.

— Значит, спор был не зря.

Урны переглянулись щелями.

Им не нравилась мысль остаться без голосов. Пустота раньше была их позором, а теперь становилась честным состоянием после работы.

Урния первой вытряхнула содержимое.

Чужие мнения разлетелись к людям. Некоторые вернулись в головы, другие растворились по дороге, потому что владельцы давно передумали и не обязаны были вспоминать почему.

На дне Урнии обнаружилась маленькая записка.

«ХОЧУ БЫТЬ САДОВОЙ КАДКОЙ».

— Это твоё желание? — спросил Тарас.

— Первое оформленное.

— Хорошая должность. Земля внутри своя, выборы только весной.

Гриша осторожно прожёг в её дне отверстие для воды.

— Без этого желания загнивают, — объяснил он.

Пустое кресло тем временем нервничало.

— У меня нет депутата, — пожаловалось оно.

— Отдохни, — предложил Эраст.

— Кресло без депутата считается пустым местом.

— Оно и есть пустое место.

— Но раньше пустое место считалось депутатом.

Тарас сел в кресло.

Все замерли.

— Что ты делаешь? — спросил Эраст.

— Проверяю.

Кресло попыталось застегнуть на нём полномочия.

Тарас тут же встал.

— Проверка окончена.

На спинке появилась табличка: «ДЕПУТАТ ТАРАС ТЮЛЬКИН. СРОК: ОДНА ПРОВЕРКА».

— Снимите! — крикнул Тарас.

— Должность уже прекращена, — сказала табличка. — Но запись остаётся для стажа.

Эраст засмеялся.

— Всё-таки стал депутатом.

— На одну проверку!

— Будущая пенсия оценит.

Вера сняла табличку и перевернула.

На обороте было написано: «ПУСТОЕ МЕСТО ДЛЯ ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА С ОДНИМ КОНКРЕТНЫМ ПОРУЧЕНИЕМ».

— Вот так лучше, — сказала она.

Кресло уменьшилось до обычного стула.

Теперь любой мог сесть, передать просьбу и встать после ответа.

Первой села старушка.

— Прошу починить фонарь у моего дома.

— Кто возьмётся? — спросил Тарас.

Бывший человек с колокольчиком поднял руку.

— Я. Пчёлы пока не куплены.

Стул зарегистрировал поручение и отпустил старушку.

— Невероятно, — сказал Северин Бессрочный. — Представительство без представителя.

— Нет, — поправил Эраст. — Представитель без собственности на чужой голос.

Нулевой участок начал подниматься к поверхности.

Ноль больше не был фундаментом власти. Он стал просто числом, с которого честно начинали считать.

Глава девяносто восьмая

Нулевая явка

На площади назначили новые выборы.

Впервые комиссия не объявила желаемую явку, не переписала отсутствующих и не стала гадать, как проголосовали бы люди при другом настроении.

К урнам пришли семнадцать человек.

— Катастрофа, — сказал бывший звонарь. — Раньше было сто двадцать процентов.

— Раньше у вас население не выдерживало арифметики, — ответил Тарас.

Остальные жители занимались делами. Кто-то не верил кандидатам, кто-то забыл дату, кто-то считал все варианты плохими, а пекарь не мог оставить тесто ради исторического момента.

Комиссия записала: «Явка — семнадцать человек».

— И всё? — удивилась Мира.

— И всё, — сказал Эраст.

— А где объяснение?

— У каждого своё.

Тарас в списке кандидатов не значился.

Он проверил три раза и испытал странное чувство: сначала облегчение, потом лёгкую обиду, потом стыд за обиду.

— Быстро привыкаешь к портретам, — признался он.

— Особенно улучшенным, — сказала Вера.

Урния Павловна стояла у Дома, наполненная землёй. Антонина Марковна посадила в неё укроп.

— Почему укроп? — спросила бывшая урна.

— Он честный. Не обещает стать розой.

Гриша грел землю дыханием. Половина укропа немедленно решила, что уже лето, и выдвинулась.

После подсчёта оказалось: один кандидат получил девять голосов, другой — шесть, два бюллетеня испортили намеренно.

— Победитель представляет весь город? — спросил Северин.

— Нет, — сказал Аркадий. — Девятерых, которые его выбрали. Остальным он обязан объяснять решения, но не присваивать мнения.

— А тех, кто не пришёл?

— Особенно не присваивать.

Победителем оказался сапожник.

Он вышел на площадь, поклонился и сообщил:

— Я обещал починить мост и не трогать налоги, потому что ничего в них не понимаю.

— А остальное? — спросили люди.

— Будем решать по мере появления.

— Нет программы развития на тридцать лет?

— У меня подошва сохнет до завтра. Давайте начнём с моста.

Город одобрил осторожно. Несогласные сохранили несогласие при себе и при желании вслух.

Тарас вернулся в Дом.

На стене всё ещё висела табличка о его депутатстве сроком на одну проверку.

— Сними, — сказал он Дому.

— Это история.

— Это позор.

— Часто одна и та же рамка.

Эраст принёс молоток и перевесил табличку обратной стороной.

Теперь она гласила: «ЗДЕСЬ ЧЕЛОВЕК ВОВРЕМЯ ВСТАЛ».

Тарас прочитал и кивнул.

— Так можно оставить.

Вечером все собрались за столом. Урния пахла укропом, Гриша — дымом, Северин — свежей дверной стружкой. Аркадий учил дочь ставить точки там, где заканчивается мысль, а не терпение учителя.

Эраст поднял чашку.

— За право не выбирать чужой вопрос.

— И за право вовремя встать, — добавил Тарас.

Дом звякнул окнами.

Снаружи послышался одинокий стук.

На пороге стояла маленькая урна без голосов и без номера.

В щели торчало письмо.

Эраст развернул его.

«Уважаемые спасители. В связи с восстановлением права на неподанный голос обнаружено государство, в котором никто никогда не голосовал. Тем не менее там правит единогласно избранный король».

Ниже стояла подпись:

«Король Никто Первый».

— Кто просит помощи? — спросила Вера.

Эраст перевернул письмо.

На обороте была одна фраза:

«Никто».

Тарас посмотрел на маленькую урну.

— Она пустая?

Гриша понюхал.

— Нет. Внутри кто-то очень хорошо прячется.

Урна чихнула.

Из неё выпала корона размером с пуговицу.

А потом из щели высунулась рука и попыталась закрыть письмо обратно.

Часть тринадцатая

Король по имени Никто

Глава девяносто девятая

Рука из урны

Рука из урны была маленькой, бледной и очень занятой.

Она выхватила письмо, сложила его вчетверо и попыталась затолкать в щель вместе с короной.

— Не помещается, — сказал Тарас.

— Никого не спрашивали, — ответил тонкий голос.

— А кто говорит?

Рука замерла.

— Никто.

— Очень приятно. Мы как раз получили от вас письмо.

— Письмо не отправлялось.

— Но пришло.

— Значит, прибытие произошло без отправки. Обычная государственная доставка.

Гриша перевернул урну вверх дном и осторожно потряс.

Из неё выпал человечек ростом с чайник. На нём был роскошный камзол, сшитый из отказов от ответственности, и сапоги с каблуками, чтобы выглядеть хотя бы на полголовы влиятельнее.

Он схватил корону и спрятал за спину.

— Я не существую, — заявил он.

— Уже заметно, — сказал Тарас. — Особенно по голосу.

Человечек представился Никанором Никаковичем, временно неисполняющим обязанности королевского отсутствия.

— Вы король? — спросила Вера.

— Нет. Король — Никто Первый.

— Где он?

— Нигде.

— Тогда кто вами правит?

— Было принято считать, что управление осуществляется.

Эраст наклонился к нему.

— Кем принято?

Никанор прикрыл рот ладонью.

— У нас запрещены вопросы в действительном залоге.

— Почему?

— Потому что они ищут действующее лицо.

Маленькая корона зашевелилась у него за спиной и укусила за палец.

Никанор вскрикнул. Корона вырвалась, подбежала к Эрасту на золотых зубцах и попробовала запрыгнуть ему на голову.

Эраст накрыл её кастрюлей.

— Даже не начинай.

Кастрюля задрожала. Из-под неё донеслось торжественное: «Кандидат на отсутствие обнаружен».

— Почему она выбрала Эраста? — спросила Мира.

— Потому что он не хочет править, — ответил Никанор. — Наш идеальный монарх ничего не делает, ничего не решает и ни за что не отвечает.

— То есть любой монарх после утверждения бюджета, — заметил Тарас.

Никанор попросил не упрощать древнюю традицию.

Королевство Никто возникло после великого налога на воздух. Налог предложили советники, подписали министры, объявили глашатаи, собрали стражники, но когда народ возмутился, каждый сообщил, что лично ничего не решал.

— Тогда решили, что приказ отдал Никто, — продолжил Никанор. — Его короновали, чтобы ответственность имела законный источник.

— А потом?

— Никто оказался прекрасным правителем. Его нельзя подкупить, переубедить, свергнуть или застать на рабочем месте.

— Почему теперь просите помощи?

Никанор посмотрел на письмо.

— Король начал издавать указы.

— Отсутствующий человек?

— Именно. Раньше мы хотя бы знали, что решения принимают живые трусы. Теперь приказы действительно появляются сами.

Он достал свиток размером с салфетку.

«БЫЛО ПОВЕЛЕНО УПРАЗДНИТЬ ВСЕХ, КТО МОЖЕТ БЫТЬ НАЗВАН».

— Что значит упразднить? — спросила Вера.

— Сначала у людей исчезают имена. Потом лица. Затем они становятся государственными обстоятельствами.

Никанор снял шляпу.

На месте его лица уже проступала белая пустота.

— Я успел спрятаться в урне. Она предназначалась для человека, которого никто не выбирал.

Кастрюля подпрыгнула. Корона почти выбралась.

Дом поставил сверху табурет.

— Вход в королевство где? — спросил Эраст.

Никанор указал на пустую щель урны.

— Там, где никто не пролезет.

Тарас вздохнул.

— Наконец-то точный маршрут.

Урния Павловна зашелестела укропом.

— Я могу расширить щель. Опыт работы с голосами имеется.

— А вернуться? — спросила Вера.

Никанор посмотрел на них почти исчезнувшими глазами.

— Вернуться сможет тот, кто останется кем-то.

Эраст снял табурет с кастрюли.

Корона выскочила и открыла в воздухе золотую дыру.

Из неё пахнуло пустым троном, свежим указом и налогом на дыхание.

Глава сотая

Государство без первого лица

В Королевство Никто входили по одному, но никто не признавался первым.

Тарас пропустил Эраста. Эраст — Веру. Вера подтолкнула обоих сразу. Гриша пролетел сверху и заявил, что драконы не участвуют в человеческой очереди, если очередь недостаточно прожарена.

Они упали на площадь без названия.

На домах не было номеров, на улицах — табличек, у жителей — имён. Вместо приветствия прохожие говорили: «Присутствие зафиксировано».

Никанор вырос до обычного размера. Его лицо вернулось наполовину.

— Здесь нельзя говорить «я», — предупредил он. — Первое лицо считается попыткой захвата власти.

— Я понял, — сказал Тарас.

На площади зазвонил колокол.

Из мостовой выросла клетка и накрыла его.

— Быстро, — оценил Эраст.

— А ты... — начал Тарас и остановился. — Понимание состоялось.

К клетке подошёл стражник без лица.

— Было произнесено запрещённое местоимение.

— Кем? — спросил Эраст.

Стражник огляделся.

— Установление лица является нарушением порядка.

— Тогда кого арестовали?

— Арест состоялся.

— А человек внутри?

— Нахождение допущено.

Тарас взялся за прутья.

— Освобождение сейчас произойдёт.

Клетка растерялась. Она привыкла к действиям без лиц, но не умела отличить угрозу от служебного отчёта.

Гриша расплавил замок.

— Возгорание случилось, — сказал он.

Стражник записал: «Замок подвергся температурному несогласию».

Они пошли к дворцу.

По дороге им встретился рынок. Продавцы не торговали — торговля осуществлялась. Деньги не брали — оплата происходила. Воров не ловили, потому что исчезновение товара считалось неблагоприятным перемещением собственности.

— Удобный язык, — сказал Эраст. — В нём даже преступление выглядит погодой.

У фонтана плакала женщина.

— Что случилось? — спросила Вера.

— Дом был отобран.

— Кто отобрал?

Женщина испуганно отступила.

— Отобрание произошло в рамках улучшения проживания.

— Где теперь живёте?

— Проживание временно не осуществляется.

Вера сняла с себя карточку из будущего «Причина, по которой кандидат дожил до заседания» и написала на обороте: «Эту женщину зовут Лада».

Карточка вспыхнула.

У женщины появилось лицо.

— Меня зовут Лада, — сказала она.

Колокол ударил три раза.

Стражники повернулись к ним.

— Обнаружено самоназвание!

Лада выпрямилась.

— Мой дом забрал королевский советник Пустослав Безличный.

На дальней башне погасло окно.

— Имя вернуло ответственность, — понял Эраст.

— И врага, — добавил Тарас.

К площади сбежались люди.

Лада называла их по памяти: пекарь Родион, лекарка Селена, старик Евсей, девочка Нина. С каждым именем появлялось лицо и исчезала одна безличная формулировка.

«Цены были повышены» превратилось в «Советник Пустослав повысил цены».

«Дома были изъяты» — в «Министр Тихомол отобрал дома».

«Возражения не поступили» — в «Стража не пустила возражающих».

Дворец задрожал.

Над воротами возник указ:

«ИМЕНОВАНИЕ ПОДЛЕЖИТ НЕМЕДЛЕННОМУ ПРЕКРАЩЕНИЮ».

— Кем подлежит? — крикнул Тарас.

Буквы начали сыпаться.

За ними обнаружилась подпись.

Она состояла из одного слова: «Никто».

Но почерк был знаком Эрасту.

Так писали документы в его собственном Доме, когда Дом хотел скрыть, что действовал сам.

Глава сто первая

Указ, который случился сам

— Дом? — спросил Эраст у подписи.

Дворец сделал вид, что он архитектура и не обязан отвечать.

— Наш Дом остался в другом мире, — сказала Вера.

— Почерк тот же.

Никанор побледнел.

— Королевский дворец называют Первым Домом. Говорят, от него произошли все здания, научившиеся хранить власть.

Гриша постучал когтем по воротам.

— Внутри камня сердце. Большое и плохо проветриваемое.

Ворота открылись сами.

На табличке появилось: «Вход не разрешался».

— Но открылся, — сказал Тарас.

«Открытие произошло вследствие сквозняка».

— Сквозняка нет.

«Обстоятельства уточняются».

Эраст положил ладонь на стену.

— Кто издаёт указы?

Камень был холодным.

— Кто стирает имена?

Где-то глубоко заскрипели балки.

— Кто подписывается Никто?

Стена толкнула его.

— Значит, слышишь.

Во дворце не было слуг. Подносы ездили сами, двери кланялись, лестницы выбирали посетителям нужный этаж. Человеку оставалось только присутствовать и благодарить порядок за отсутствие необходимости думать.

В первом зале составляли указы.

Перо писало: «В целях заботы было решено...» — и останавливалось перед местом, где должен появиться решивший.

Пустая строка втягивала чернила и превращалась в слово «Никто».

— Указы действительно пишутся сами, — сказала Вера.

— Нет, — ответил Эраст. — Их пишет дворец. Просто он считает себя местом, а не действующим лицом.

Перо резко развернулось и написало: «КЛЕВЕТА НА НЕДВИЖИМОСТЬ».